Хардкор

Как-то на «куче» появилась толпа гопников, которая приволокла какую-то немерянную битку – и как по улице слона водили, будто на показ. Видно их было сразу; но меломанам пофигу, а они уже какого-то подростка прижимают. И тут один металлюга с позывными Шрам впрягается за пионера. Он потом стал каким-то бандосом и разбился при перегоне из-за границы какого-то джипа.

Я, хотя и был в авторитете, но тогда смалодушничал; а вот этот Шрам, безвозмездно, не будучи русским народным богатырем, вышел против этого слона и забил его об близстоящие пеньки. Причем все были еще не богатырями, но природа брала свое, и метаморфозы были разительные. Диано, Хирург– все, будучи изначально смешными, как-то в один момент расправили плечи, даже Гриша Фары-Гары. Так и Шрам, впоследствии возникший на Горбушке, уже был богатырского телосложения. Так и Тема со Шведом, за годы бурной боевой молодости постепенно поднабрали массу, да и лица, украсившись боевыми шрамами, приобретали зверские оттенки. А я – как был бухгалтером, так бухгалтером и оставался.

Вся эта борьба каждую субботу закончилась тем, что в конце концов толпа осела возле ДК Горбунова. Инициатором Горбунова был все тот же Боря Борода со своими бородатыми товарищами, которые стали пробивать площадку в Москве. После открытия Горбушки все уже не помещались внутри, и тусовка происходила на улице. Культовый статус уже был такой, что люди ехали со всех концов страны. Тут же при этой толпе комсомольцы пристроились со своими рок-фестивалями, и жизнь заклубилась вновь.

А концерты тогда уже проходили по всей Москве. В Измайлово, помню, посещал вместе с Отиевой концерт «99 %» – и вокалист пел так, что у него горлом хлынула кровь. А это было особенностью местных концертов – выкрутить ручки на пульте на полную, чтобы музычка превратилась в какофонию и голоса певца слышно не было. И то ли он старался все это перекричать, то ли просто старался, но сорвал себе все, что можно. Звукооператоров и аппаратов нормальных не было, и получалась, как говорил В. И. Ленин, нечеловеческая музыка– какофония. Шостакович напополам со Шнитке. Шостакович чего-то там делил, а Шнитке стоял рядом и говорил: «Только винтаж»… Когда выступал «Шах», публика припухала. Непонятно, откуда брался этот западный подход у цыганских братьев Гарсия. Когда они приезжали ко мне со своими катушками, я понял: Gipsy rocks курят.

На концертах появлялись первые неформальные девушки. Нет, конечно, были еще жены музыкантов и тусовщиков, та же Маша Крупнова, моя и джониковская жены. Но были и отдельные персоналии, которых стоит отметить. Ходили такие две девушки, как в индийском фильме «Зита и Гита», ходящие вместе. Была жена Хирурга Юля, Двинская Аня, Афонина, которые забили на свою женскую программу и мерканто. Не было таких расчетов, как у девушки Ким Ир Сена, которая при первом же случае вышла замуж за музыканта Les garsons bouchers и свалила за бугор. Просто были девушки, которым было интересно, что в этом клубке творилось, и которым нравились отрывные богатыри неформального мира. И за этими девушками вереницей потянулись особи женского пола помельче. Аня Двинская приглашала к себе рокерскую тусовку, и ей искренне нравилось такое общение. Это, видимо, сказалась общая тенденция, когда девушки – дети состоятельных и образованных родителей, начитавшись рыцарских романов, видели в неформалах проявление рыцарского духа. Что было, кстати, небезосновательно. На фоне советского жлобства так оно и было. Та же Ира Грунгильда со своей подружкой Юлей Локомотив всегда чувствовала себя счастливой рядом с викингоподобными богатырями и наряжала их своими изделиями, как новогодние елки… Хирурга наряжала она с особым рвением: во всякие аксельбанты из телефонных шнуров и какие-то кольчуги, над чем по-доброму потешались многие рокеры. Три подруги было: Афоня, она же Грунгильда, Юля и жена Ганса. Причем, самые первые девушки-металлистки стали появляться еще во времена лесных столпотворений. Только люди, выбивающиеся из всех правил, были способны привести девушек на такие мероприятия, и такие были. Девушек на самом деле было много, но были такие, которые специально приезжали, чтобы стать металлистками или просто почерпнуть недостающую в те времена информацию.

Была такая маленькая девушка белокурая, которую сразу же окрестили Дорой – из-за Доры Пеш. Потом в девяностых, когда Паук подписал московский канал, чтобы ретранслировать свой галлюциноз, она была там в роли ведущей и звучала как Дора. Была еще такая девушка Нателла, дочь грузинско-финской семьи и фанатка White Snake, которая была очень коммуникативной и позже вышла замуж за Кирилла Ланже. Эти люди выделялись из волосатой тусовки своими лысыми головами. То есть первые, кто стал сбривать хаера, обгоняя своих зарубежных кумиров.

Рок-лабораторские концерты на Горбушке я помню смутно, потому что вся энергия уходила на толпежное общение и выпивания, да и группы все эти, по большому счету, не шли ни в какое сравнение с той музыкой, которую я привык потреблять. Комсомольские концерты были настолько одинаковыми, что каких-то отчетливых следов в памяти не оставили. Все эти уродские группы, конечно, мне близки по духу; тем более я со многими музыкантами дружил, но слушать их– это извините. Единственный, кто меня удивил, это был Макс Покровский, который, появившись в Рок-лаборатории, сыпал отрывками Мандельштама и нес прочую веселую ахинею, и на фоне остальных неначитанных музыкантов смотрелся очень интеллектуально.

Кстати, у тех же финских групп, как Sielun Veljet, КПД был гораздо больше; и я не удивляюсь, почему сборная пятимиллионной страны в хоккее обыгрывает сборную стопятидесятимиллионной России. По тем же причинам, что и в рок-музыке, и на линии Маннергейма в 20 м веке.

Крупнов был искренним и сгорел быстрее, чем Высоцкий, который как-то распределял свое горение. Пузо горел также искренне. Искренность присутствовала в общении. С Женей Круглым мы понимали друг друга простым взглядом глаза в глаза. Без этой педерастической фигни «Он посмотрел в глаза ему, а тот в ответ». Нет. Все было связанно на каком-то труднообъяснимом уровне. Одно слово: неформальная коммуникация, которая не подчинялась никому и ярко горела на всю катушку. Люди, вливавшиеся в тусовку, не были зажаты. И сами концерты были не важны-важны были диалоги в подворотнях, из которых формировался неформальный фольклор, который позже взял на вооружение весь отечественный шоу-бизнес.

К 86–87 году активность молодежных масс привлекла повышенный интерес международной прессы и местных комсомольцев. Немецкая журналистка Петра Галл выступила в роли московской Стингрей. Тогда уже, будучи не сильно молодой, Петра провела массовые фотосессии, сделала серию публикаций в иностранной прессе, которые действительно привлекли интерес к нашей московской рок-культуре. Впоследствии, в году 88 м, она же помогла некоторым товарищам с выездом в Германию, в частности Жене Пирату и Саше Хирургу, в тот момент еще не определившемуся, кто он – рокер, панк или металлист. А я всегда знал: главное в жизни– определиться. Я даже не знаю, испытывает ли он разочарование в чем-то сейчас.

Тогда весь это клубок идеологически сдерживал и направлял в артистическое русло Гарик Асса. Если Пузо был генералом металлистов, Рус – рокерским генералом, то Гарик, будучи панковским генералом, координировал многие движения. Познакомил меня с ним, конечно же, Джоник, для которого при всей его крутости Гарри Иванович был неоспоримым авторитетом. Он же привел Гарика на «Кузню», вместе с толпой панков, которые меркли на фоне Алана. Все эти палочки с набалдашниками возрождали в памяти кадры из «Механического апельсина». Моды модами, а тут на тебе! – все есть в Москве и в немалом количестве. Группа Who со всеми мотороллерами и одеждами отдыхала. Алан поражал гитлеровскими усами, остальные– нарядами.

Тогда же началась централизированная война с люберами, где многие себя проявили. Первое крупное сражение было в «Резонансе», где все началось с винтилова Хирурга, которого хотели забрать якобы для проверки с позывными какого-то криминального авторитета, но тусовка его отбила.

Надо сделать ремарку. Тогда милиция мало того, что была не вооружена и старалась вести себя культурненько; был такой феномен, как общественное мнение, которое при всей своей бюрократизации играло немалую роль. Поэтому милиция старалась решить свои проблемы и задачи руками и ногами ДНД, «Березы» и люберов, которые действовали беспредельно цинично вне каких-либо правовых полей.

Да. Так и тогда – были вызваны автобусы этих люберов, и случилась та самая история, которую Гарик наверняка осветил. У меня было впечатление, что это постановочная сцена. Все же было настолько символично: «Резонанс», «Проспект Мира» – и глобальное побоище. Причем время было позднее, и на этой станции скопились иностранцы, которые хотели провести там фотосессию. Этот маленький фактик такой продуманной операции наводит меня до сих пор на мысли о том, что и это было продумано. Неформалов вели сквозь коридор в метро, где их уже ждали фотокамеры Canon и любера. Но фотосъемка была иной. Я, как человек интеллигентный, никого не бил; и, что удивительно, сойдя с эскалатора первым, вплотную подошел к этим «шапочникам», но на меня как-то не позарились. Видимо, пресловутые очки сыграли свою судьбоносную роль. В армии было тоже самое, когда все среднеазиаты считали меня чуть ли не Ибн Синной. Так и тогда, а мочилово было серьезным, и иностранцы, выстроившись по стенкам, офигевали и имели сходные с моими мысли: а вдруг это шоу?

Люберов было в городе немеряно. Практически на всех станциях, где были стекляшки, сидели эти «люди» и пасли прохожих. Со стороны казалось, что группа поддержки смотрит за игрой в пинг-понг.

Рядом жила тусовка Репы и Амоса, которые как-то существовали в центре гопоты. А я давил либо взглядом, либо базаром, при этом умудрялся участвовать во всех потасовках. Просто испепелял через линзы очков своим независимым взглядом… Все же это были недалекие люди, и стереотип очков на них давил подспудно. У них же ни минусов, ни плюсов не было. Просто лобная кость до самого затылка и стопроцентное зрение, не испорченное вечерним чтением…

Но все же можно сказать, что восемьдесят процентов металлистов были не боевыми. Это, видимо, наследие лесных грабежей, когда эта тусовка Паука шла по лесу и боялась каждого куста. У нас все-таки было по другому, возможно, из-за того, что никто не хотел терять свои подростковые героические понты. К тому же в 87-м году все с друг другом перезнакомились на концертах в Измайлово. Персоналии на нашей металлической тусовке были яркими и разнородными. Тот же Ким Ир Сен, напоминающий больше восточного купца, который по малоизвестным причинам сел на мотоцикл. Или Влад Щербатый, сын не простых родителей и ломовой картежник, поразивший меня математическим складом ума. Я был азартен, как Парамоша из «Бега», и проигрывал ему вещи и деньги. Я думаю, что у него, как и у многих, была проблема с самоопределением, и он тоже видоизменялся на глазах. То превалировала тяга к роскошной жизни, то он выстригал себе ирокез, то садился на мотоцикл. Саша Хирург, собиравший и звавший непонятно куда себе подобных. Гриша Фары Гары, детдомомский паренек, одевавшийся в суперстаринные плащи и рейнджерские шляпы 19 века. Когда в него влюбилась американская девушка и пригласила его в Америку, такой человек не мог не иметь проблем с визой. Природа над Гришей долго не старалась, и у него не было волоокого взора и журнальной внешности. Но, попав на собеседование, артистизм, приобретенный за годы тусовок, сыграл свою роль. На вопрос, с какой целью он собрался посетить Америку, Гриша втер, что он фанат Элвиса Пресли, а как раз сейчас у него юбилей, который отмечается в Мемфисе. Да вы что, не знаете? Я, мол, русский и то знаю… Короче, зачморил сотрудников посольства за то, что они не дают ему положить цветы на могилу Элвиса, и его пропустили. Чего он там только не делал, я уж и не припомню, но в итоге вернулся и сгорел за компанию с отрывавшимися товарищами.

При этом, вспоминая Круглого, который любил приезжать в гости, когда мы жили в Печатниках… И вот Круглый, пробиваясь на улицах сквозь люберецкие кордоны… А тогда уличная война шла на всех улицах, и под люберов косила уже «ждань» и «текстили», где мужественно отбивалась команда металлистов Амоса. Женя бродил, круша люберов, и заходил без определенного повода ко многим знакомым, часто не выбирая время, когда он это делает. Любой выход сопровождался фантастическими историями, которые потом обрастали легендами на тусовках. Если бы Круглый пошел по официальной стезе, то сейчас вполне мог быть заместителем Кудрина, но он так искренне ненавидел бюрократов, жлобов и комсомольцев, что путь в официоз ему был заказан, и он это понимал. Выбор при этом всегда есть, но не каждый искренний человек способен наступить на горло своей песне и вписаться в систему. Если такое происходило, и этот человек был способен привносить новации в любую область официоза, то такие люди давали фору всем.

Паша Золотозуб. Если люди косили от армии, то Паше это не требовалось. Все было и на лице, и налицо. Как он считал деньги и его предприимчивость– это что-то. Есть такая форма аутизма: вроде бы шизофреник, но математические способности исключительные. И меня самого поражало то, что будучи уже взрослым мужчиной, я покупаю пластинки у шизофреника, зная все его недостатки. И вот этот предприимчивый мудак купил два видеомагнитофона. Это был верх капитализма.

Тут надо сделать пометку. Видеомагнитофоны мало того что стояли на учетах в милиции, они стоили достаточно внушительные суммы, даже по предпринимательским меркам того периода. Суммы разнились. Четыре тысячи рублей, или сумма, сравнимая с госценой на автомобиль «Жигули». Да, а когда Паша собрался покупать третий, он умудрился продать один из пары людям, которые тоже вошли в историю города. Эти люди были замечательны тем, что прогремели на всю страну, попали в газеты из-за того, что ограбили очень крупный магазин на Кутузовском проспекте. Название уже подзабылось, но не суть. Это было очень крупное дело; все одно, что ГУМ ограбить, а купить-то на шальные деньги в стране Советов нечего. Ну, они у Паши и прикупили видеомагнитофон. Пять тыщ-то-тьфу! На, Павлик, не горюй!.. Паша с теми магнитофонами устроил первый московский видеосалон.

Где он брал двадцатиминутные кусочки с концертами зарубежных групп, загадка. Но как он это все обставил! Люди сидели во дворе, пока вся шобла человек в тридцать, затаив дыхание созерцала своих кумиров. Тогда уже начинались такие подпольные дела, но показывали только «Рэмбо» и «Греческую смоковницу». А уж порнуха реально ставила в ступор советских инженеров, провоцируя непроизвольную эрекцию… Паша собирал после сеансов мятые трешки и пятерки. Но, конечно же, долго это все не продолжалось, и к нему постучались. Паша, хоть дурак дураком, но подстраховался так, как не каждый умный человек догадается. Когда у него изымали деньги, шел стандартный вопрос про то, что надо бы прояснить, на какие доходы была закуплена техника, Паша тут же предъявил акт о продаже дома бабушки.

Потом он пропал на какое-то время, и был случайно обнаружен одним знакомым металлистом, работавшим на заводе Хруничева. Паша вытирал столы в какой-то столовой, пару раз «пролетев над гнездом кукушки». Неизвестно, чем его там закалывали, но после этого, он какое-то время замывал грехи молодости в столовой. Видели его работающим и контролером в троллейбусе на заре перестройки. Потом были слухи о каком-то там кооперативе, но я почему-то уверен, что такие люди не пропадают. Я его встречаю иногда.

М. Б. А почему Золотозуб?

С. О. У него два клыка были с золотыми фиксами, при этом у него была такая непреодолимая тяга забуриться в тусу и пофоткаться со звездами эстрады, что даже не знаю, как бы отреагировали эти люди, узнав, с каким фоном им придется в этой истории фигурировать. Форест Гамп советского разлива жил в стране Советов задолго до написания сценария к фильму…

Замечательной фигурой, которую тоже можно отметить, был и есть Женя Батлер. Я не удивлюсь, если ему сейчас за пятьдесят. Он всегда был фанатом Black Sabbath, и даже в древние времена ходил с хаером, баками и усами. Сейчас он что то делает на НТВ+ и путешествует по местам боевой славы своих кумиров. Объездил Индию по битловским маршрутам. Это феноменальный специалист, и если бы у него возникло желание проучаствовать во всех этих конкурсах на эрудицию в области рок-музыки, он стал бы чемпионом. Причем вопросы могут быть любой сложности, поскольку знания энциклопедические и коллекция винила немалая. Такой же специалист, как питерский Коля Васин. Когда однажды мне нужно было сделать обложку Creedence, а я чего-то подзабыл, – то просто позвонил Жене и что-то ему приблизительное на слух напел. Женя покряхтел, но назавтра перезвонил и все сказал. Разбуди ночью и спроси, как называется песня Black Sabbath в таком-то году, – ответит без запинки. Настоящий эксперт.

Замечательным был еще юноша с позывными Принцип. Этот Сережа учился в институте, изучая бейсики по перфокартам, и преуспел в науках так, что венгерская фирма выписала его к себе еще в начале перестройки. По тем временам это было круто. Только Чернобыль отгремел, а тут проехаться в Венгрию на работу за форинты… И вот кто бы от него потом ездил за всяческим мерчендайзом – такой человек из алтуфьевской тусовки со смешными позывными Тля, потому что лип ко всем девушкам, которые носили панковские прикиды. И это тогда, когда я, встретив несколько человек с сережками в ушах, думал, что попал в какую-то секту!.. Сережа, отработав множество лет в Венгрии, возвращается в виде главы сети магазинов «Белый Ветер» и магазинов Harley Davidson. Я встретил его на каком-то концерте недавно. Стоит: смешной, с пузом, на руках болты с черепами, как у Хирурга, только из желтого металла. Вот такими в моем понимании и должны быть современные металлисты. Насколько я понял, все эти престарелые музыканты приютились у него на даче, и всякие Елины Саши с Марго Пушкиной тоже. Молодец – главное, чтобы нравилось. Маргариту не могу назвать сильно симпатичной девушкой. Проникшись какими-то там идеями, писала Векштейну, продюсеру многих металлических групп, тексты для песен, потом стала писать всяческое в газеты. Еще был такой апологет хеви-метала Саша Воронин, которого я помню еще ребенком. Сейчас он журналист с энциклопедическими знаниями по хеви-металлу – такими, как у Артемия Троицкого по всем направлениям музыки. Все это была системная хипповская тусовка, которая в свое время помогла своими организационными связями, но не более.

Тусовка была разнородная, но мы как-то все равно держались небольшой группой. Человек пятнадцать, которые были постоянными посетителями горбушкинских субботников. Вот этим-то плотным коллективом и совершались выезды в поддержку музыкальных коллективов. А она была необходима в стране, где подавляющее число населения только-только оторвалось от станков. Этой же группой мы перемещалась по другим городам, продолжая эпатировать население. Когда мы шли, то перформансы в метро и на улицах были не хуже гариковских и прочих представителей андеграундовой арт-среды. Когда мы устраивали псевдоразборки между собой в среде советского анабиоза, то выглядело это настолько убедительно, что люди думали, что они попали в иной мир, и вектор сознания менялся.

Часто совершались вояжи в Сочи. Это было очень легко. Продав какие-то дурацкие джинсы, денег хватало на дорогу и три дня проживания. Тридцать один рубль на билеты туда, столько же обратно; исходя из того, что номер в гостинице «Чайка» стоил 5 рублей, то как раз хватало на трехдневный оттяг. Срывалось стадо самцов в косых кожах и майках с адскими рисунками. Занимались самые видные столики в центральных ресторанах. Где все время справлялись грузинские свадьбы и кутили каталы. Вадик Сакс с Бесом, которого убили в начале девяностых, покупали огромные букеты и несли к соседнему столу. Вадик протягивает букет и жмет руку жениху, а Бес в это время целует невесту. Потом меняются. Грузины скрежещат зубами, но молчат. Чем это все кончалось, объяснять не надо. В общем, ставили Сочи на «попа».

Там все время «хачапури» в подпитии распоясывались и гуляли на всю катушку тоже. С ними постоянно случались какие-то столкновения, порой даже очень забавные. При этом пятнадцать наглых отвязанных самцов с хорошо подвешенными языками всегда выходили победителями. Но грузины боялись открытых столкновений, и как-то раз какой-то «хачапури», набравшись наглости, навис на москвичей: мы, будучи отловленными где-то в тихом месте, были построены под дулом пистолета, где один маленький «хачапури», размахивая пистолетом, тщетно пытался отбить яйца Саше Морозу. Плюшкин, улучив момент, ломанулся через заросли бамбука, прибежал с ментами, которые тоже ходили с оружием, и, воспользовавшись возникшим замешательством, Бес выбил пистолет. Как только равновесие в вооружении было восстановлено, на глазах у сочинских милиционеров все присутствующие противники были вбиты в приморский асфальт. Причем все уже были подготовлены в уличных боях, в отличие от местного населения, которое не могло оказать какого-либо сопротивления южным гастролерам. Было это полусовковое время 88–89 года, и выезды в другие города совершались довольно часто.

К стыду своему могу сказать, что впервые я попал в Питер в 88-м году, во время концерта Scorpions. В Москве они не выступали, и все ломанулись туда. Там же я увидел туалеты без перегородок и надписи на магазинах «Водка», «Котлетная» и прочие указатели, которых в Москве не встретишь никогда. Никогда в Москве не было надписей «Водка», только изредка «Вино-соки», а как положняк вино-водочные отделы в продуктовых магазинах. В Москве не было ни одного магазина, который бы назывался «Очки», и когда я увидел такую надпись в центре города, мне стало плохо; я понял, что этот город с непонятной мне эстетикой.

Мне отводилась роль массовика-затейника; я даже не помню, почему, но как-то инспирировал ситуацию, когда несколько дней мы разговаривали только стихами. Короткими стишатами, которые подправляли настроение и оттачивали язык. Были такие пародийные кричалки типа фанатских: «И кричал он: всех убью – заведите Мотли Крю».

Неформальный мирок всегда был центром образования урбанистического фольклора, так как нигде в другом месте не было скопления такого разнородного состава безбашенного населения со своими шутками и перлами. Например, приходит на «Горбу» чувак с шифрограммой. Ну, надо было ему что-то купить, а он забыл. Копается по карманам, достает шифрограмму, а на ней мелким корявым почерком написано: «Депе Шмод». Ну куда тут деваться! Или позже, приходит какой-то южный покупатель с двухметровой блондинкой и спрашивает: «Андерсон есть?» Конечно же имелся в виду Джон Андерсон, но продавец-то– деревенский шахтер, работая, как вратарь в канадской сборной, и абсолютно искренне отвечает: «Сказки напротив». Представь себе диалог между эстетствующим бандосом и деревенским металлистом-продавцом. Вот так и ковался городской фольклор, на дрожжах которого вырастала Москва девяностых. Это вам не КВН с Петросянами, это жизнь.

В начале девяностых начались покупки мотоциклов, потому что, во первых, появилась масса чухано-металлистов, а во вторых, стали они как-то бесконтрольно продаваться. На «бананах» ездить было как-то несолидно, поэтому покупались «Уралы», на которых без колясок ездить было стремно. Одним из первых купил себе мотоцикл Гриша, но ездить на нем приходилось чаще Пузу с Лебедем. На Горбунова стал приезжать Хенс с Андреем Мелким. Но это все как-то пролетало мимо меня. Потом сел на мотоцикл Ким Ир Сен, и все это забавно выглядело на фоне «безлошадной» тусы. Позже это мотообразование попало в иностранную прессу под названием «Хелл догз».

Раньше всех тут были Рус и Эдуард, который после армии все не мог определиться, быть ему яппи или рокером. Я тогда как-то со скепсисом стал относиться к людям, которых собрал вокруг себя Саша Хирург. Просто удивлен и разочарован, как может яркая личность со всеми минусами и плюсами так не разбираться в людях. И, когда они сели на мотоциклы, я сел на мотороллер – и наша мотороллерская тусовка стала называться «Утренние кролики». Это звучало и приятней, и смешней; мы катались по клубам и в Парке культуры. Саша Лебедь тоже приезжал. Мы тогда сделали свой пешеходный выбор и, когда он нас спрашивал – а что это мы отстаем? – то ответ был такой: «На мото больше не ездун, не ездюк и не ездец».

Тогда я больше удивлялся, чем испытывал дискомфорт. Это было в случае, как с Бродским, когда к нему пришли какие-то прихлебатели. Ему сказали: «А вы знаете, Евтушенко написал стихи против колхозов? Представляете, какой смелый?» «Евтушенко? Против? Тогда я – за». Так и у нас.

«Горбушка» того периода стала превращаться в рынок: появились автомобили, продавалось все подряд. Свобода предпринимательства была нереальная. Тогда же произошел достаточно любопытный казус. По ТВЦ была программа «Москва и москвичи» что ли, вел ее Борис Ноткин. «Кучу» внутри уже отменили, и все переместились вокруг. Место было культовое, и телевидение частенько наезжало. И однажды я попал в кадр, когда ходил с ремнем-трехрядкой. А потом Ноткин получает вопрос от телезрительницы Фроловой о том, куда девалась колбаса, и показывают меня! Ноткин, под кадры, где видно только мой бюст и явно что-то державшие руки, отвечает: «ее скупили спекулянты»… Вот тогда-то я и понял всю магическую силу телевидения, когда клепаный ремень мог в одночасье превратиться в батон колбасы, а неформал – в продуктового барыгу.

Про колбасу еще один смешной анекдот существовал, уже позабывшийся. Кто-то в начале девяностых запустил слух о том, что в Москве кончилась колбаса, а на подмосковном перроне обнаружен состав с тухлой колбасой, умыкнутой теми же спекулянтами. И потом под этот слух подкладывали версию, что революция произошла из-за отсутствия колбасы. Мол, когда кончились сигареты и алкоголь, москвичи терпели, а когда им показали вагоны тухлой колбасы– взбунтовались…

Да, миф о «Москве колбасной– столице красной» был мощным в сознании советских граждан. Люди стали подзабывать, что такое «плюшевый десант». За одеждой ли, за колбасой, все ехали в Москву, которая была открытым городом. Началось все это в семидесятые годы, когда одежда не шилась на местных производствах, а ее изготавливали местные цеховики. Это были однотипные кацавейки из панбархата или еще из чего, к которым пришпандоривались каракулевые воротнички, и выглядело это как жилетка у товароведа. Черный плющ, и у всех он был одинаковый. Тетки тридцати-сорока лет, замотанные в платочки и в этих вот кацавейках, вываливали на перроны поездов типа Тула-Москва в такой униформе. Это и был «плюшевый» десант.

Парадокс заключается в том, что сейчас многие люди, живя в нынешних реалиях, начинают вспоминать, как им вкусно елось икры при Брежневе. Сместились акценты, и люди забыли, что принудительное отрабатывание после учебы – это уже тюрьма. Когда ты едешь на работу, боясь опоздать, а после работы выстаиваешь в очередях, чтобы тебе через окошко в универсаме выкинули кусок пищи. Стояние в очередях и норма корма стали, видимо, подзабываться. Хотя до сих пор экс-советские жители о благополучии судят по холодильнику и его содержимому. Хорошо живем: едим чего хотим… Если люди не понимают, что это унизительно, то они не достойны иной участи.

Новые времена дали свободу, но понимание этих свобод у граждан разнилось. Кому-то времена дали свободу предпринимательства, а кому-то-свободу беспредела. Одни стали продавать, другие покупать, третьи кидать и контролировать. Неформалы же были одновременно вне этих рамок, но и на передовой линии событий. Тогда в 87-м году во времена жутчайшего дефицита люди покупали станки для выдавливания пробок и делали какие-то безумные клипсы жутчайших цветов, которые народ сметал. Не было ни-че-го. Что бы ты ни произвел, даже африканские маски, все было нужно. За пять лет можно было обеспечить семью до пенсии.

Я же тогда вырвался из однокомнатной квартиры, и денег было достаточно не только на открытие «Окуляр рекордз», но и на продюсирование молодежных групп. Тогда ко мне обратился Антонио Гарсия, экс-«Шах», когда Мишок пошел по дискотекам. Сейчас он пишет музыку для фильмов, а тогда весь так называемый шоу-бизнес трясла какая-то лихорадка. Музыканты не переходили, а перебегали из одного коллектива в другой или бросались в новые для себя области. Поэтому большинство наших отечественных музыкантов ненавидят этот период 89-93-х годов или откровенно рассказывают байки. Это коснулось не только рок-культуры, многие режиссеры стали сосать лапу. Тогда же начался этот нелепый период нелепейших фильмов, а более близкие к советским кланам люди стали создавать свои студии. Была такая группа «Д. М., которую я подобрал дома у Димы Саббата, но ее переманил Юра Орлов – и в итоге группа распалась; Сорин, который с ними писался, выпал из окна. Многие наши псевдо звезды стали превращаться в дешевых лабухов, запутались и впали в депрессию.

Но я как-то не заострял на этих моментах внимания. Была общая иллюзия, что это только начало, и ситуация будет развиваться в положительном ключе по нарастающей. Позже все пришло к тому, что мы имеем сейчас; еще в середине девяностых прозорливый Плюшкин сказал, что все новопоявляющиеся улыбающиеся люди с питерскими и иными комплексами вскорости будут всех гнуть и давить. Особенно если эти люди – невысокого роста. Массы всегда обольщаются руководством, невзирая на их демонические поступки и прозрачные мотивации.

Я занимался чем хотел и столбил территорию для того, чтобы уйти опять на дно. Многие товарищи отнеслись к этому моменту закрепления ситуации наплевательски и продолжали пребывать в эйфории. Тем более пиковой ситуацией был концерт 89-го года, когда в Москву приехал весь цвет хеви-металла и в столице собрались сотни тысяч поклонников со всей России. Смешно: концерт оформлял художник, более известный в художественной среде как Игорь Контрабас, но в нашей среде его звали не иначе, как Жопа из-за его габаритов… Эмоции зашкаливали. Все незнакомые металлисты были объединены общим драйвом; даже после, когда был концерт в Тушино, такого состояния свободы и чувства победы над жлобами уже не было. Для любого металлиста любого возраста круче этого события в жизни не было. Это был пик мировой популярности хеви-металла.

Сам концерт проходил в диком угаре. Потому что никакое количество алкоголя не могло погасить волну адреналина. Конечно же, все были упитыми. Но когда это делается в позитивном ключе, никаких побоищ ожидать не стоило. Единственно– непродуманная организационная ситуация была с туалетами, когда выходящий с концерта рисковал не быть впущенным обратно, и все справляли нужду как получалось. Даже Пузо офигел, когда выйдя из толпы перед сценой обнаружил, что кто-то ему на штанину отлил. Потом же, когда милиционеры пытались удалить Саббата с концерта, это оказалось невозможным по техническим причинам. Дима просто лег на покрытие и шесть (!) ментов его так и не смогли поднять… Такого единения не было даже на баррикадах 91-го года, когда возле Белого дома были концерты и было сказано: все, коммунистическому строю – конец! Свобода! Это были тоже незабываемые события, но эти иллюзии, что подтвердилось через несколько лет, были гораздо слабее.

К тому времени граждане нашей страны были подсажены на глюк, что они якобы чего-то могут потерять после каких-либо кризисов. Они, как были управляемы ранее, так и потом вернулись в свои стойла к началу 21-го века. Строй сменился, а ситуация– нет. Как только иссякли практически халявные потоки денежных масс, все стали опасаться какой-то мифической нищеты, которая была поголовной и никого не пугала еще несколько лет назад. И вот когда Ельцин вышел на трибуну и сказал: «делайте, что хотите!», многие тормознули. Просто думали, где тут подвох. Так и сидели, ждали, пока время не ушло. Я прекрасно помню это время, когда все ханыги страны, у которых дома ничего, кроме часов с кукушками нет, выстроились вдоль дорогу метро, делать бизнес на этих кукушках. Началась дикая вакханалия, когда в бывших палатках «Союзпечать» торговали сникерсами и польскими «Амаретто», вперемешку с книгами и прочим барахлом из дома. При этом многие бывшие советские люди до сих пор себя убеждают, что чувство зависти им не знакомо, что они не завидуют апокалиптическому богатству отечественных олигархов, а на самом деле это чувство им знакомо более чем. И особенно оно проявляется, когда кто-нибудь из соседей достигает каких-то материальных высот. В творческих кругах придумали мягкие эпитеты типа «творческая конкуренция», есть еще более завуалированные формы обозначения простому термину– «душит жаба». И все это доказывает одно. Человечество мучили, мучают, и видимо будут мучить одни и те же проблемы. Никто не сможет уберечь себя от глупости, жадности и зависти. Важно, сколько человек прикладывает усилий, чтобы не поддаться им и сохранить независимость для себя и своей семьи.

В Тушино 1991-го года к общему веселью какими-то образом примешивалась нечеловеческая злоба. Концерт был открытым, и на поле набилось куча людей, которым, в общем-то, музыка была уже побоку. И привело их туда все то же чувство ущербности и стадности. Поэтому на концерте летали бутылки, вскрывающие черепа; милиционеры, которым только-только выдали дубинки, остервенело мочили подростков без разбора пола. Зачем-то были нагнаны солдаты, но основная проблема-то была в бесплатности входа. Смешались эйфория и глухая классовая ненависть, что дало свои негативные результаты и общий спад.

По сути, это отражало действительность и в неформальном мире. За все нужно было расплачиваться. А после 91-го года вход в неформальную культуру стал бесплатным, и подтянулись обыкновенные люди, отягощенные социальными комплексами. Конечно же, не без исключений, но в массе это были абсолютно деклассированные элементы, усилий которых хватило лишь на подражание «подражателям». Металлисты этих девяностых были настолько непрезентабельны, что многие тусовщики, увидев таковых, стали снимать с себя кожи, чтобы не стать на них похожими. Причем кожу стало носить не неприятно, а именно стыдно и позорно.

Когда в восьмидесятые я стоял в куртке с тремя значками, то понимал, что я такой один; и когда видел других людей в коже, это было взаимоотвисание челюстей. Это как лампочка Эдисона-Яблочкина. Идея, которая приходила в головы одновременно, но не каждый мог себе это позволить. Все зарождалось стихийно; и всегда были люди, предшествующие даже этим событиям.

Возвращаясь к корням хеви-металла, я очень люблю задавать вопрос – когда впервые люди увидели сложенные пальцы в металлистическом приветствии? Никакие не иностранцы, а наш советский режиссер Роу впервые в истории человечества отобразил сей феномен в фильме «Марья Искусница». Там был помимо бесподобного Милляра и пиратов главный отрицательный персонаж под позывными Водокрут Тринадцатый. Настоящий металлюга с зизитоповской бородой и длиннющим хаером в клепанном сюртучке. Так вот, именно он, подходя к волшебному зеркалу, складывал ручками «козы» и говорил: «Кривда бабушка, прямое окриви, кривое опрями…» Вот это и был самый настоящий русский народный хеви-металл. Это был 53-й год. Не какой-нибудь «Аце/Деце». Они уже предвидели всю эту пиратскую тему и культивировали персонажей в этом стиле. Тот же Бармалей. Поэтому у нас были такие же простые подходы как в русских сказках. Это потом все усложнилось; появились новые стили, фьюжн.

Да, еще отличительной особенностью того поколения неформалов была полная неуправляемость, основанная на полном недоверии власти. Многим это пошло на пользу, и они стали по-настоящему независимыми, а многие из-за этого сгорели. «Сгоревшим» понравился этот якобы выбор: куда хочешь записывайся. Хочешь, в новые русские; хочешь– в бандиты. И как бы друзья ни старались кого-либо остановить на этом опасном пути, все было бесполезно. Неформалы же мечтали быть одновременно в тусе и при бандитах, а другие– в тусе и при коммерсантах. Такое же раздвоение, что и в обществе в целом. Вседозволенность и подобострастное окружение делали свое дело, и люди сгорали. Женя Круглый горел, Ганс, Пузо, Лебедь, Гриша. Всех этих людей уже с нами нет. Был еще Андрей Мелкий, который все время за Саббатом ходил. Я даже не знаю, что с ним стало.

Было еще одно обстоятельство. Многие строили иллюзии по поводу Запада, и как только открылась возможность свалить из страны, многие тут же уехали. Большинство из этих людей уже вернулись, многие до сих пор возвращаются. Кто-то таким же, как и в детстве, кто-то– в наручниках.

Я всегда считал, что с возрастом люди становятся только хуже, только у всех это происходит с разной скоростью. Кстати, мой возраст был причиной того, что меня окружающие всегда упрекали, что я какой-то несерьезный и все время занимаюсь какой-то детской фигней. Матушка мне всегда говорила: вот женишься, тогда все. Потом вот в армию пойдешь– и все. А получается так, что я до сих пор хожу, покупаю эти пластиночки и мне это нравится…

С высоты своих прожитых лет я могу отметить одно. Для меня самым важным было отклонить вектор. Изменить человека нельзя, тем более в возрасте. Но изменить сознание, хотя бы в разговоре, хотя бы на пару градусов, – можно. Так в фильме «Пятнадцатилетний капитан» некто Негоро подкладывал топорик под руль корабля. Правда, получалось не на пару градусов, а мать моя, на все девяносто. Но есть люди, которые могут делать это с людьми в определенном возрасте, где-то от шестнадцати до двадцати пяти. И если такой Негоро находится, то он отклоняет вектор сознания чуть ли не на все сто восемьдесят градусов. Если говорить о смысле таких отклонений, то они необходимы всем, иначе жизнь превращается в монотонную бессмысленную штуку.

Женя Монах

Фото 2. Ленинградская готика, 1985 год. Фото из архива автора

Ж. М. Ленинград конца семидесятых. Не было тогда еще на Васильевском острове того, что он сейчас собою представляет. Сплошные послевоенные бараки, в которых росла различная молодежь, в том числе и я. Сами бараки снесли всего лет десять назад, а тогда, в бытовом плане, этот питерский район окраин был попросту деревенским. Ужасно, конечно. Но в этом были свои минусы и свои плюсы… Местечковые огороды со своими локальными историями, но неформальная жизнь там процветала. Типичная гопническая ситуация с подворотнями и гитарами. Битвы между районами случались, но не скажу чтобы часто, хотя местнические районные градации и определения остаются и поныне. Наш остался в неформальной истории города как «Пентагон-45», по его пятиугольной форме на карте города. Подростки по большому счету были предоставлены сами себе и росли сорняками. А единственное проявление заботы о быте подрастающего поколения выражалось в том, что всех трудновоспитуемых с Васильевского острова собирали в трудовые лагеря, выдавали морскую форму и под присмотром комиссаров с местного завода пытались приобщать молодежь к физическому труду. Приобщение состоялось к несколько иному: к первой сигарете и первой рюмке, да и как могло быть иначе, тогда как подневольный труд так и не сделал из обезьяны человека. В принципе, как я понимаю, никто каких-то серьезных воспитательных задач не ставил. Просто бюрократы таким образом решали свои проблемы, а подростки оставались предоставленными сами себе и самовыражались в различных формах. В том числе и хулиганских. Многие, как и я, не давали себя стричь. С идеологией хиппизма это не имело ничего общего, да и не интересовался этим никто. Просто такая форма протеста.

М. Б. Просто вредность и жажда всколыхнуть ситуацию вокруг себя. Все это нашло отражение в сюжетах советского кинематографа, посвященных проблемам взаимоотношений поколений. Условное поколение восьмидесятых просто устало от кухонного родительского трындежа о том, что все вокруг ужасно, вышло на улицы и уперлось рогом. Хотя, если взять питерскую историю Зазеркалья, то еще в семидесятых в центре города орудовали целые шайки, включая пресловутую битническую, члены которой носили «хайра» и терроризировали приличных граждан.

Ж. М. Да, такое было. Здесь больше был бы уместен термин «битники» или «волосатые». Борьба за собственную индивидуальную позицию, которая лично у меня определялась длиной волос. При этом никакой информации о каких-то западных околомузыкальных молодежных течениях у меня не было. Зато был клетчатый пиджак… Тогда же, собственно, и началось, как ты это называешь, рукоделие. Вещей приличных в советских продмагах и унверсамах, конечно же, не было и приходилось собственными силами моделировать и шить.

М. Б. Извини, мы как-то совсем не затрагивали ассортимент советских магазов, а он на самом деле заслуживает отдельного внимания. Советская легкая промышленность как-то особо не парилась после ренессанса двадцатых-тридцатых годов. К семидесятым вся советская мода вылилась в условно народную, которая состояла из какой-то рабочей одежды, бесформенных плащей, серых пальто с каракулевыми отворотами и пирожками из шкуры нерки.

Ж. М. Нуда, а про обувь лучше помолчать: валенки и галоши каких-то безумных размеров и войлочные боты «прощай молодость» с молнией желтого цвета. Немудрено, что страна, готовившаяся к каким-то войнам, все свое текстильное производство задействовало для производства военной и рабочей униформы, а в промежутках между подготовкой к мировым военным действиям, строчило километры ткани с ужасающими расцветками и декором. Все, что показывалось на модельных подиумах, было из почти недосягаемых материалов, и поэтому товарищ Горбунков так и не нашел кофточку с перламутровыми пуговицами в кинокомедии «Бриллиантовая рука».

Со временем у нас в городе появилась сеть магазинов «Альбатрос», аналогичных московским «Березкам», где граждане могли провести сравнительный анализ несостоятельности советской массовой промышленности и воочию лицезреть чудо-курточки типа «Аляска», счастливые обладатели которых даже в не очень морозную погоду затягивали на головах капюшоны и выглядели инопланетянами на российских просторах. Конечно же, присутствовал класс чиновников, работавших за границей, которые помимо своих прямых обязанностей выступали в роли поставщиков иностранной продукции, в коей рассекали их отпрыски, именумые мажорами. Если что и можно было достать, так это через мажоров и комиссионные. Или сделать собственными руками.

Как я уже отметил, какой-то действительно интересной увлекательной информации было мало, а я уже потихоньку становился на ПТУшные рельсы. В этой, новой для себя среде, к сожалению, каких-то особенных неформалов не обнаружилось. Наверное, самая заметная из всех была только Кэт, которая позже стала барабанщицей множества групп и активной тусовщицей. Но в городе, который становился предметом исследований, мелькали нестандартного вида жители; их были единицы, и до восьмидесятых было еще далеко. Однообразная ПТУшная среда и подстегнула желание модифицировать и усугубить внешний вид. Полосатая рубашка, галстук в горошек, клетчатый пиджак… Меня как-то периодически заставляли ровнять волосы, но уже к третьему курсу заставлять чего-либо делать стало бессмысленно. К этому периоду в Питере уже сложилась коммуникация хиппи. В начале восьмидесятых открылся рок-клуб и появились первые панки, но меня эти визуальные стили как-то не сильно прельщали. К тому же я старался подбирать себе компанию для общения вне зависимости от внешнего вида.

Питерские панки сильно отличались от заезжих московских и тех, которых я встречал позднее, но были не менее забавными и артистичными. Просто не было культа внешней эстетики, но отдельная группа эстетствующих панков, практически «ньювейверов», все же была. Они уродовали свой внешний вид, эпатировали население вылезающими из нагрудных карманов окровавленными куриными лапками, всяческими начесами, но их тоже было немного. Буквально единицы. Свинья, который попал под влияние питерской художественной среды, к этой категории не относился, но когда я был на его концертах, дрожь по телу продирала не только меня. Андрей был искренен в том, что делал, и мог абсолютно спокойно и искренне разрыдаться на сцене, да и в своих выходках он был абсолютно артистичен. Был тогда, наверное, 1982 год, именно в этот период я впервые попал на футбольный матч и втянулся в зенитовскую тему.

Как раз на этот период начался подъем фанатских движений в Москве и докатился не только до Питера, но и до Украины. Здесь, конечно же, локомотивом движения выступали «спартачи» или, проще говоря, «мясные», когда «Спартак» в 79-м году дал такой копоти, что тема футбольного фанатизма объединила огромное количество подростков. Я впервые увидел красно-белые выездные группы в 80-м году, и вставила эта тема не только меня одного. Тогда-то питерская молодежь, ехавшая со стадиона в 33-м трамвае, решила поступать так же и постановила, что мы будем сидеть именно в 33-м секторе. Тема с выездами преданных фанатов нравилась многим подросткам, и вот в 82-м году состоялся первый выезд, причем поехали не на поездах, а «стопом», почему-то решив, что так будет быстрее. Попытка получилась смешная, потому как, имея в кармане три рубля, три товарища вышли на трассу, не понимая, что автостоп в таком количестве нереален. Дело в том, что перемещения на попутках всегда лимитировалось посадочными местами в дальнобойных машинах, и такое количество развеселых попутчиков в кабине не помещается. Я тогда доехал всего лишь до Витебска и без копейки в кармане вернулся обратно. При этом пришло понимание, что нормальные люди – нормально тусуются. Опыт соприкосновения с реалиями впитывался моментально, при этом апелляции про то, что, мол, при совке риска для перемещения автостопом было меньше, на самом деле – иллюзия. Люди какие были, такие и остались. Причем в непростых жизненных ситуациях нормальных людей больше, потому как жлобы либо работают, либо дома сидят. У меня была такая ситуация, когда дочка поссорилась со своим молодым человеком и добиралась стопом домой. Ее сначала приняли за «плечевую», это проститутки на трассе, которых берут на одно «плечо», и наехали, а когда разобрались, то бескорыстно помогли добраться до дома. Возможно, это просто случай, но случай показательный.

После этого неудачного выезда мы уже стали более грамотно перемещаться и влились в фанатские ряды. Уже специально закупался под группу автобус, и все спокойно доезжали до мест. На поездах ездили те, у кого случались деньги, при этом на этот сектор набивалось народу под завязку. Помню, меня один раз забыли на третьей полке, и я чуть было не уехал за границу спящим. Хорошо, про меня вовремя вспомнили и забрали уже в Таллине, куда я успел переместиться из Вильнюса. Проводники тогда относились к подобным вещам снисходительно и с пониманием, потому как актов вандализма в процессе следования особо не наблюдалось. Все эти свинячества по дороге и в городах начались примерно в 84-м году, когда широкие массы урелов влились в выездные движения, и я тогда уже стал разделять для себя фанатов и болельщиков. Первые ехали на стадион, а вторым было интересно отрываться и чувствовать себя приобщенными не к спорту, а к стаду таких же экзальтированных.

Фанаты того периода вырабатывали свои поведенческие кодексы и правила в рамках своей достаточно организованной среды. Были и внутренние градации на правых и левых. Правые были информационно подкованы и могли перечислить чуть ли не всех футболистов мира и историю футбола. Левым просто нравилась выездная компания, кодекс поведения хулигана, который калькировал гопнический, но сопровождался целым мирком атрибутики. В этом, собственно, и состоит основное отличие неформалов от урелов, равнявшихся в жизненных принципах на уголовную романтику и активно поставлявших рекрутов в уголовный мир и тюрьмы Советского Союза. Неформалам эта романтика была ни к чему, хотя жесткость неформальные движения проявляли не раз. Были, конечно же, драки на выездах, но местные жители в них не участвовали. Где-то в 83-м году, после выезда с «конями», начались милицейские истории, когда на Ленинградском вокзале забирали уже всех без расспросов о том, куда и кто едет. Тогда уже забивались стрелки для подростковых махачей, и милиция пыталась каким-то образом это все пресекать еще на подступах к городу. Помню, когда играли Зенит-Торпедо, одновременно проходил матч СКА-ЦСКА. Причем сначала был футбол, потом – хоккей с участием одних и тех же групп поддержки. За годы выездов все основные фанаты уже давно знали друг друга в лицо.

М. Б. Здесь, наверное, стоит отметить, что изначальные позывные подростков разнились по происхождениям клубов. «Кони» были фанатами конноспортивной базы армии, «динамики» – клуба войск МВД, за что их часто, между делом, называли «ментами». «Торпедики» – фанаты завода АЗЛК, хотя на самом деле немногочисленные поклонники клуба были попросту мажорами. А фанаты «Спартака» назывались «мясными» из-за якобы мясокомбината. «Зенитчикам» от Аэрофлота в какой-то момент присвоили почетное звание «пакеты», так как советская промышленность наконец-то разродилась полиэтиленовыми пакетами, на части которых распечатали питерскую тему по случаю успехов на спортивных поприщах. Но чаще «мешки», потому что многие фанаты ездили и с сумками а-ля семидесятые из мешковины, на потеху вражин, которые пренебрежительно обзывали их бомжами, хотя чаще просто питерцами. Потом, конечно же, все это обросло урелами и гопниками, но ведь не о них речь.

Ж. М. Нуда, хватало и нормальных хулиганов, с которыми связано легенд и историй не на одну книгу. К примеру, после одного матча условились с выездным «конем» Анзором, что будем биться с его товарищами в парке. Приходим, а там один Анзор и чувачок в пиджаке. Спрашиваем: «Что за дела?» и узнаем, что попросту остальные «кони» стрелку задинамили с перепугу, но он готов биться один за всех и за честь клуба. Конечно же, такая позиция ничего, кроме уважения, не могла вызывать. Мы вместе с ним потом поехали к тусовавшим на вокзале «коням», выявили и вломили им, предварительно отбуксировав подальше от обычных граждан. У «мясных» тоже частенько случались воспитательные эксцессы между правыми фанами и болельщиками «Спартака» новой волны. Питерцы, конечно же, не любили их больше всех, но не трогали. Но им, в свою очередь, часто доставалось от хохлов. Так, например, было на выезде в Днепропетровск, когда был разгромлен поезд со спартачами. Тогда просто вдоль трассы стояли группы местных жителей с колами и на многих станциях происходила забивка людей в красно-белых цветах. Мне, кстати, тоже несладко приходилось на украинских выездах, но по другой причине. В Донецке волосы нормальной длины надо было мыть каждый день, не говоря уже о длинных. Там постоянная пыль и грязь, которая поднимается клубами с земли и асфальта при первом дуновении ветра. В короткий срок моя куртка стала просто белой, а сам я имел достаточно бомжеватый вид. Тогда нас всех приняли на стадионе, повязали и переписали, а в родные пенаты отправили бумаги, что-де мы были задержаны за драку, хотя до нее дело и не дошло. Или на выезде в Кишинев, когда меня приняли за уже действительно учиненную драку. Весь молдавский сектор кричал: «Не в милицию, не в тюрьму его ведите, а в парикмахерскую его!»

Но эти эпизоды были исключительными, потому как здесь на футбольную тему ложились патологическая неприязнь к «клятым москалям» и отсутствие клубных кодексов подобно российским. Как я уже сказал раньше, другие битвы носили характер «стенка на стенку», и наличие каких-либо прутов, ножей, бутылок в драках считалось позорным и пресекалось. Постоянные столкновения с «конями» были актуальны только на гражданской территории, но никак не в местах заключения под стражу. Помню, как-то перед матчем, питерскую группу в количестве двадцати-тридцати человек упаковали в отделение. Видимо, ради потехи в узкую длинную камеру затолкнули Зину, фаната ЦСКА, которого все уже давно знали. Зина, тут же встав в стойку у стенки, процедил: «Ну что, суки, подходите!», на что ему покрутили пальцем у виска и успокоили, как смогли. Денег тогда практически не было никаких, да они и не были особо нужны, дух товарищества все это компенсировал.

Параллельно, конечно же, в стране развивались иные субкультурки, которые часто пересекались на футбольной теме. Немалое количество волосатых и первых металлюг присутствовало на трибунах стадиона. Панков было мало, но встречались и такие. Позже, где-то в 84-м году, приток урелов в фанатские массы подвинул всех этих неформалов. Да и концертные события в городах вместе с проникновением хеви-металла на российские просторы понеслись с немыслимой частотой. Совмещать фанатство и тусовки другого характера было сложно, но кому-то все же удавалось. Я с товарищами всегда на выездах интересовался субкультурами в разных городах. Делать это было несложно, потому как волосатые люди в джинсе и немыслимых свитерах были легко выпасаемы местной общественностью, и «голубиной почтой» оповещался местный андеграунд.

Как-то в городе Пскове, где мы были проездом, случилось нечто подобное. Тогда, в преддверии матча, мы побродили по городу, где народ развлекался очередной первомайской демонстрацией. Только присели на лавочку – сразу к нам подгребает какой-то дядечка и спрашивает, не к Сереже ли мы приехали. Мы сильно удивились, ответив, что в общем-то нет, и только через несколько лет узнали, что в городе был достаточно известный волосатый Юфо. И человек, который нас спрашивал, искренне хотел помочь нам. Я потом его встретил уже в Питере, когда люди полунеформального вида подошли ко мне на вокзале и спросили, знаю ли я что-нибудь про «Сайгон». На что я им ответил, что, мол, собственно, я не хиппи, а фанат, чем очень сильно их удивил. Они-то меня сами и привели в пресловутый «Сайгон».

Случаев таких было много, и неформальные отношения были самонастраиваемой арт-коммуникацией, которую поддерживало местное население. В Прибалтике это в основном были хиппарюги, на севере страны – металлисты и волосатые, на Украине – какие-то вовсе деклассированные элементы, рядившиеся непонятно во что и слушавшие все подряд. Но так или иначе, хипповская система, сложившаяся в семидесятые на базе увлечения музыкой и искусством, к этому моменту пребывала в стадии стагнации. Вполне возможно, что из-за нового поколения, которое больше интересовалось наркотиками и бездельем, чем творчеством, возможно, из-за заигрывания с полудиссидентствующими маргиналами или какими-нибудь религиозными общинами, которые так же пребывали в полулегальном состоянии. Все, кто что-то искал для души и кругозора, видимо, уже нашли свое, перебунтовались и остановились в своем развитии, обрастая молодежной паствой. И все это начинало подгнивать, несмотря на то, что сеть вписок и трасс, опутывавшей весь Советский Союз, все еще работала, да и сейчас тоже работает. Внестилевая взаимовыручка у неформалов, оказавшихся по другую сторону нормальности, стояла на первом месте, вне зависимости от деградации отдельных элементов.

Тем более, что в транзитном Питере хиппанов было в достаточном количестве. Они кучковались на Невском, в «Сайгоне» и Рок-клубе, но я как-то всего этого сторонился, предпочтя избирательное общение и выезды. Я, впервые тогда столкнувшись с этим «государством в государстве», часто встречал на фоне общей инертной и почти бесполой массы хиппотни нормальных волосатых, которые просто отрывались от социума и перемещались по стране в любых направлениях без копейки в кармане. Наиболее популярным местом сбора и отрыва были лесные лагеря, где хиппаны жили бок о бок с природой, порой по несколько месяцев подряд. Например, лагерь на Гауэ под Ригой, собирал немалое количество волосатых всех мастей, включая и иных маргиналов. Там я впервые встретил Ника Рок-н-ролла с девушкой Зигги. Колино имя к тому времени уже обросло всяческими легендами. Мы с ним очень быстро подружились, и вместе с Фифой и псковским Диком, от которого я впервые тогда услышал слово «Моторхед», гоняли местных ленивых оболтусов. Доходило до смешного. Мы поставили лагерь, собрали немытую посуду и заделали ужин, а вокруг бродили сглатывающие слюну хиппаны, которым не хватало сил вымыть посуду, чтоб присоединиться к нам. Собственно, ленью и нежеланием участвовать в чем бы то ни было можно определить большинство представителей того поколения хиппи, с которым я столкнулся. Максимум телодвижений, который они могли предпринять, – это бесцельное показное тусование, психоделический гон и периодические массовые встречи по типу день рождения Джона Леннона. Конечно же, не все поголовно.

М. Б. Были вполне талантливые люди, рисовавшие и музицировавшие на квартирниках и в немногочисленных мастерских. В Москве была активная группа уличных артистов-аферистов, которую обозначали как «дринч команда». Она состояла из волосатых в возрасте, занимавшихся «стритовым аском». Он заключался в том, что группа неадекватно выглядевших людей подходила к прилично одетым гражданам, желательно приезжим, и заводило телегу: «Извинит-те пожалуйст-та. Ми приехали из города Тарту»… Далее шел спич о том, что они будто бы отстали от группы и опоздали на поезд. Поэтому было бы неплохо добавить денег на билет, предварительно записав адрес жертвы, якобы с целью возврата изымаемой суммы. Таким вот нехитрым способом изымалось до двадцати рублей в день, и этого хватало на вполне безбедное существование и оттяжки.

Ж. М. Да, все так и было. Но мое знакомство с хипповской системой, слава богу, не сильно затянулось – и тому были причины. Во-первых, сама система начала разлагаться изнутри и становиться неискренней. Все эти лозунги «Мир – любви» и «Нет – войне» работали только для совсем уже свежих рекрутов. Часть хиппанов плотно присела на наркотики и сторчалась. Более активная переквалифицировалось в металло-рокеров и футбольных фанатов. А оставшаяся идеологизированная молодежная масса побродила по выставкам и тусовкам да и разбрелась по домам и христианским общинам уже к началу девяностых. Кто-то добровольно, кто-то, попав под социальный прессинг, который присутствовал всегда, но к середине восьмидесятых приобрел широкомасштабные жесткие формы. Хотя сама система взаимоотношений и отдельные персонажи, уже давным-давно обзаведшиеся семьями и поседевшие, все еще поддерживают те самые виды взаимоотношений, в среде которых они сами произрастали.

Так вот, возвращаясь к хронологии… В середине восьмидесятых как раз произошло упомянутое разложение, и на базе сайгоновской тусовки сложилась новая, но уже металл истекая. Появилась новая музыкальная волна, отличная от предыдущего тяжелого рока, и эти ритмы стали объединяющим фактором новой формации. На музыкальном толчке, откуда и приходила музыкальная информация и журналы, сложилась своя туса, но какая-то более коммерциализированная, что отторгало людей с уже сложившейся беззаботной раздолбайской психикой. По сути, мы их считали мажорами и где-то с год тусовались в «Сайгоне», который становился со временем все скучнее и скучнее. Поскольку явного лидера на тусе не было, мы долго не могли куда-либо прибиться до тех пор, пока в 86-м году, недалеко от Дворцовой набережной, не застолбили место, известное как «треугольник». Само место представляло собой три скамейки на площади, и какие-то тусовки разночинцев там уже были до нас. Но с нашим приходом место явно оживилось, и начался более массовый приток неформалов разных мастей. Появились рокабиллы, новая волна панков и постпанков, которые серьезнее относились к внешнему виду, хотя разница в этих визуальных градациях чаще определялась исключительно по чистоте одежды. Ньювейверы, типа Акли, Грима и других, отличались тем, что носили вываренные в хлорке и залитые красками джинсы, использовали грим и чаще других экспериментировали с внешним видом, тогда как наши панки больше занимались артистическим эпатажем и по стилю все же ближе были к хардкорщикам.

На «треугольнике» ставились магнитофоны с новыми молодежными ритмами и народ вокруг отрывался, кто во что горазд. Все это было намного интереснее, чем посещение питерского Рок-клуба, на сцену которого местных радикалов не особо пускали. Хотя в городе было множество интересных групп как ньювейверского толка так и более ранних, типа гениального Майка Науменко (творчество которого наши рокабиллы называли не иначе как «рок-н-роллы гопника Майка») и почти бардовского Башлачева, который в середине восьмидесятых приехал в Питер из Москвы, был не понят и в итоге попал в нездоровую угасающую полухипповскую среду. Были и вовсе самобытные типично питерские коллективы, как «Странные Игры», «Пикник», «Ноль» и «АукцЫон». В последнем тон задавал Слюнявый. Но ни панков типа «АУ» или «Народного ополчения», ни даже Рикошета с его жестким постпанком на сцене Рок-клуба увидеть было нельзя, разве что совсем в конце восьмидесятых. «Химеру» и «Бироцефалов» позже постигла та же участь. А все остальное, что продвигал в массы Рок-клуб, было на редкость замшелым и неискренним, что подтвердилось последующим десятилетием. Я прекрасно помню начало творчества «Аквариума», который в какой-то момент я просто перестал слушать. «Кино» мне было безразлично до «АССЫ»; таким же, в общем-то, и осталось после. Кинчева и Шевчука любили разве что они сами да орды гопоты конца восьмидесятых. Но сам город, так уж сложилось, был беззаботным и вольным, поэтому никто на подобных нюансах не заострял внимание.

У нас уже была вполне себе крепкая тусовка, и необходимость оформить внешний вид возросла. Кожи тогда практически никакой не было, и все выкручивались как могли, перешивая из плащей жилетки и выковыривая из комиссионок кожаные плащи, летные куртки и пиджаки. Параллельно мне пришлось мастерить не один килограмм всяческих фенек, напульсников и прочих приблуд: все, на что хватало фантазии или каким-то образом проходило перед глазами на страницах альбомов и в постерах.

Зато в итоге на «треугольнике» сформировалась группа из пятнадцати человек, которые и заняли кафе, вошедшее в историю как «Поганка». Как раз мы тогда на лето разъехались, а первого сентября 86-го года состоялся первый сбор поклонников тяжелой музыки, уже на новом месте. Набилось тогда порядка двухсот человек, что по неформальным меркам того периода было очень немало. С этого момента началось, как ты это называешь, рукоделие. Тогда по этой теме выступили я и мой сосед Одинокий, с которым мы пересеклись еще в 85-м году. Да – еще в городе в то же самое время развивалась специфическая тема «черных копателей», которые раньше специализировались на сборе исключительно оружия, а к восьмидесятым тема распространилась и на атрибутику. Я с ними пересекся гораздо позже, поскольку тема металлюг увлекала больше.

Появилась тусовка, и сразу же вслед за этим проявились группы тяжелого звучания. Первый концерт дал «Нокаут», а после появились группы «Изолятор» и «Фронты», которые изначально назывались «ЭДС», то есть электродвижущая сила. В 87-м году появились группы «Металлотехнический прогресс» или попросту «МТП», «Скорая помощь», «Солдаты металла», «Собака Це-Це». Все эти группы моментально получили признание в новой тусовке, потому как мало того, что они держали стиль, все это были наши старинные знакомые. В Рок-клубе хотя и раздавали членство направо и налево, но металлистов они сторонились, что привело к образованию собственной студии записи, и концерты приходилось устраивать самостоятельно. Вскоре начали подтягиваться архангельские группы, такие, как «Облачный край» и «Святая Луиза». Появились металлисты из Гродно, и общение перемежалось первыми гастролями питерских групп и выездами.

Буквально за пару лет движение набрало обороты, но связи с Москвой ограничивались приездами музыкантов и отдельных оголтелых персонажей, еще с самого начала восьмидесятых. Питер оказался как бы транзитной точкой между югом СССР и Прибалтикой, куда многие неформалы любили скататься либо на рок-фестивали, либо просто покуражиться. Тема с «Ассой» и Курехиным прошла мимо «Поганки», как, впрочем, и наезды на неформалов. Доходило до смешного. Мы тогда просто завалили прокуратуру заявлениями по фактам задержания за внешний вид. Менты просто устали от прокурорских пистонов и постоянных разборов этой бюрократической шняги. Такой своеобразный интеллигентный ленинградский подход по системе «клин клином вышибают»… Хотя изъятие атрибутики и попытки признать ее холодным оружием были постоянными. Помню, однажды срезали с меня ремни и браслеты. Впоследствии я был извещен о том, что вещи, изъятые у меня, не признаны экспертизой как холодное оружие, но уничтожены как вещественное доказательство. Бред какой-то, но этот бред сопровождал весь процесс социального прессинга.

Но Питер все же не Москва, и даже сейчас наши правоохранительные органы отличаются от столичных беспредельщиков в погонах. Короче, оградив себя от милицейского прессинга бюрократическим путем, мы вскоре стали сами их прессовать в случаях, когда узнавали о готовящихся вылазках гопоты и матросни, о чем всегда оповещало «длинное ухо» городских слухов. Они просто были вынуждены выставлять свои «Козлики» и охранять неформальный отдых от всяческого дискомфорта, хотя весь город знал: если надо биться за какие-то принципы, то в тусовке все были только за. И стычки такие происходили. Причем менты, уже извещенные о наметившейся драке, приехали с советами «А давайте, вы их по морде – и в машину, по морде – и в машину», что и было сделано, за исключением того, что никто гопоту в машины не отгружал. Просто ментов держали на нужном всем месте, и с какого-то периода ни одного металлиста не смели забрать за внешний вид или за участие в драках. Вежливо, по-питерски так…

К тому же претензий к этой группе лиц, кроме отслушивания громкой музыки, было гораздо меньше, чем к другим неформальным образованиям. Я не пил, не употреблял наркотики и сам жестко держал безалкогольную тему в тусовке. В моем представлении металлист должен был быть здоровым и крепким, и эту линию разделяли многие. Линия, конечно же, категоричная, но именно на категоричности и строились подростковые принципы того периода. Опять же, про разницу между городами – она действительно была. Как я уже говорил, связей особых не было, и никто не подозревал о масштабах и жесткости прессинга, развернувшегося в столице. Местные жители все никак не могли понять, почему же столичные неформалы находятся на таком взводе и ведут себя так неадекватно агрессивно. Здесь все было спокойнее и ровнее, поэтому мы частенько рекомендовали москвичам расслабиться – но, как ты сам понимаешь, тщетно.

Тогда-то, в 87-м году, я уже начал шить кожи, но для Питера я успел сделать не так уж много. Причем первую кожу я шил по наитию, из монгольского плаща, не имея визуального представления, что надо делать. Тогда уже произошел спад в металлистской волне; тусовка в «Поганке», из которой выросло целое поколение известных на весь город персонажей, постепенно стала распадаться. Как и во многих других начинаниях, появилось множество левых людей, все размылось и перестало быть интересным. В этот же момент московский молодежный бунт вылился за рамки города, и из Москвы сначала приехали хабаровские гонцы в виде Ника, Микки и Германа. А потом столичные неформалы большой группой вместе с Гариком приехали брататься с питерскими. Тогда состоялась славная прогулка, взлохматившая весь центр Питера и закончившаяся массовой забивкой впервые прибывших в большом количестве люберов.

Буквально вслед за этими событиями подтянулись ребята со МХАТовской тусовки. Помню, звонок в дверь. Открываю – стоят двое и говорят, что, мол, привет, нам твои координаты дал Стоматолог, то есть Саша Хирург, которого я знал как человека, позиционировавшего себя как основного московского металлиста. Закрываю дверь, иду на кухню и говорю жене: «Сейчас ты офигеешь». Открываю дверь, заходят Алекс и Миша Ло, на что Варя отвечает: «Ну подумаешь – неформальный негр». А потом уже настала моя очередь офигевать, когда они сняли верхнюю одежду, под которой оказались косые, увешанные значками и жилетка в шипах, черепах и крестах. Такого в Питере не было, и вот с этого момента началось мое вливание уже в новую металло-рокерскую тему. Здесь тоже была рокерня, но были это исключительно телогреечники, которые ничего не знали про байкерскую тему, чоппера и мотоганги. А в Москве это движение уже набирало обороты, и меня пригласили в Москву как специалиста по пошиву косых кож, хотя опыт у меня в этом вопросе был минимальный. Так же, как и раньше, брались плащи и перешивались. Просто этого на тот период не делал практически никто, и я уехал в Москву, где, разместившись у Бажена, влился в МХАТовскую тусовку. Тогда же была сшита пресловутая куртка с подкладкой из советского флага, которую после публикации за рубежом очень долго разыскивала милиция. Эдуард, Валера, который пытался воспитывать новых рекрутов и Юра Джон, за которым закрепился имидж воспитателя малолеток. Все было в диковинку, особенно девушки на мотоциклах вторым номером или вовсе за рулем, как девушка с позывными Звезда. Тусовка была очень яркой, дерзкой и необычайно активной. Хирурга там почему-то не было, он только эпизодически появился на мотоцикле.

Для меня, да и не только для меня, эта тусовка была наиболее значимой из всех столичных. Все эти толпы, гоняющие по московским улицам, лубянским подвалам и подземным пешеходным переходам. Первые тяжелые мотоциклы «Днепр» и «Урал» и переваренные вилки. Неимоверное явление как «шведский стол» в гостинице «Москва» по утрам, в котором можно было наесться на два рубля и уйти с мотоциклетным шлемом, доверху наполненным булочками, ночные поездки в Шереметьево… Я думаю, эта тема будет описана нашими общими знакомыми, поэтому ограничусь лишь тем, что это были наиболее яркие впечатления от всего периода восьмидесятых. Даже недавно, проезжая по городу мимо одной улицы неподалеку от Лужников, я поймал себя на мысли, что отчетливо помню, что именно здесь мне какой-то мудак засветил из окна картофелиной по шлему и пробил его. Было смешно, я тогда почувствовал удар, стал щупать шлем и нащупал дырку, в которой было что-то мягкое и липкое. Все, думаю, мозги… При этом в 89-м году к этому хребтовому движению начали подключаться все остальные виды неформалов, кроме разве что волновиков и люберов.

М. Б. Кстати про них. Ты мог бы описать свои впечатления от уличной ситуации в Москве того периода?

Ж. М. В Москве я бывал и ранее по фанатским выездам, и чуть позже по хипповским впискам. Количество ярких, брутальных и юных персонажей, так же как и количество носящихся на мотоциклах радикалов поражало. В Питере такого не было; также, как и настолько мощного организованного прессинга ментов, комсы и гопоты и не менее организованной тусовки центровых неформалов, будто сошедших со страниц иностранной прессы, но абсолютно самобытных по характеру. Впервые я увидел люберов еще до своего переезда, на Ленинградском вокзале. Даже не подозревая, что практически вся Комсомольская площадь находится под их контролем. Я вместе с девушкой Щукой стоял на вокзале, а в рукаве на всякий случай таился складной ножичек. Тогда ко мне подвалила группа ряженых гопников, которые живо поинтересовались, не хиппи ли я случаем. На что я, не особо желая дискутировать, ответил, что мне-то, собственно, по фигу как меня называют, и все, что я хотел бы, так это спокойно доехать до Питера. Видя, что разговор не особенно клеится, один молодой угреликий человек стал похлопывать меня по руке, приговаривая: «Так вы из Питера, но если что обра… А-а-а, ну вам не надо…» – наверно, наткнулся рукой на нож.

Причем каких-то конкретных предложений я от них дожидаться не стал и спокойно уехал домой, обозначив для себя что такое любера и чего от них можно ожидать. Но были встречи и посмешней. Позже, в Питере, когда я ночью пошел с Варей на вокзал за хлебом, в очереди стоял какой-то богатырь юного возраста, который зачем-то нагрубил моей девушке. Я спросил: «Что, типа, любер? Так себя ведешь…» А в какой-то момент это стало нарицательным именем быковатости. И вдруг спереди из очереди выскакивает небольшого роста, но крепенький паренек и с криками: «Кто любер? Да это я – любер! Да ты че тут…» накидывается на эту «шайбу» и на одном базаре убирает грубияна ниже плинтуса. Вдогонку завершая телегу речитативом: мол, приходите вечером, в шахматы сразимся… А потом выясняется, что богатырь этот никакого отношения к люберам не имеет, зато имеет прямое отношение к молодежной сборной по вольной борьбе, и таким образом меня избавили от неизбежного рукоприкладства.

В Москве же я ни в какие широкомасштабные битвы не попал, застав лишь рассказы о героических буднях 86–87 годов. К тому же, будучи либо на колесах, либо занятым пошивом, меня вся тема пешеходных битв обошла стороной. Даже когда произошел разгон черного рынка. Я, оставшись «безлошадным», сидел на МХАТе, куда поодиночке стали подъезжать отдельные тачки, которых в этот день набралось не более пятнадцати. Только тогда я понял, что в этот день рокерня разнесла один из первых московских рынков, покрошив ларьки и наведя на всех страх и ужас на долгие годы вперед. Тогда действительно никто не мог противопоставить что-либо этой неуправляемой массе и она контролировала, причем без какой-то коммерческой подоплеки, большинство московских улиц, вплоть до так называемой «официальной революции» 91-го года. Даже когда выдали дубинки и сформировали спецотдел для борьбы с рокерами. Я тогда тусовался с экс-волосатым Шульцем и его товарищами, которые открыли автосервис и сели на мотоциклы. МХАТ в девяностых начал распадаться на отдельные группы с общим сбором в «Луже». Когда произошел окончательный переход от рокерства к байкерству и формирование клуба «Ночные волки», я постоянно перемещался между Питером и Москвой, постепенно все чаще задерживаясь дома. Здесь активно развивалась тема с военной атрибутикой, которая меня достаточно увлекла, и увлекает по сей день. Косухи шить стало неинтересно, так как атрибут молодежного бунта утратил свой утилитарный смысл вместе с событиями, к которым имел отношение. И так я постепенно осел в Питере вплоть до начала двадцать первого века, пока не появился ты и не перебаламутил всю среду вокруг себя… Тогда же стали реанимироваться старые неформальные контакты вместе с идеей собрать все эти истории вместе, что до сих пор пока не удавалось.

М. Б. Ну, мой внутренний голос вещает, что обольщаться особливо не надо… А что ты хотел бы сказать на тему социальных перемен, начавшихся в восьмидесятых и закончившихся расстрелом Белого дома?

Ж. М. Крушение совка меня как-то не расстроило и не порадовало, потому что на самом деле разрушилось не то, против чего бунтовала молодежь. Поначалу была такая иллюзия, но она постепенно улетучивалась; на смену старой простоватой системе контроля пришла более витиеватая система уравнения. Просто неформалы столкнулись с беспрецедентным хаосом дележа советского материального и культурного наследия и были несколько дезориентированы отсутствием противостояния. На самом деле жлобы остались жлобами, гопники – гопниками, а маргиналы – маргиналами. Даже отмена пресловутой системы прописок сменилась на хаос миграций, которые сравнивают с поребриками местные субкультуры. И не мудрено, что люди, которые в подобной ситуации стараются сохранить лицо, остаются за рамками общества. Зарываются в собственных психоделических глюках, либо забываются в алкоголе и наркотиках. Здесь, кстати, можно отметить феномен популярности научной и не очень фантастики в семидесятые и девяностые, потому как описываемая там действительность никак не похожа на происходящее вокруг.

М. Б. То же самое можно сказать про периодические расцветы романтизма в виде дамских романов и недвусмысленный термин «новой романтики» в Европе и Америке восьмидесятых.

Ж. М. Я, если честно, не знаю – у кого-то дома в районе холодильника и кухонной плиты, возможно, и случилась революция, но… Пафос такого термина со стороны официоза здесь просто неуместен, так как вся советская номенклатура осталась у власти, а тысячи трупов в результате бандитского передела вряд ли можно сравнивать с другими революциями, даже 1917 года.

Урелам, которым заявили, что они могут теперь делать все, что они хотят, дали пограбить друг друга, да и обратно в стойло загоняют, причем на менее выгодных условиях. И со стороны андеграунда этот термин смотрится тоже как-то глуповато. Это была попытка построить собственную субкультуру, которая в результате состоялась как жанр и постепенно превращается в «индустрию индивидуальности». Настоящим маргиналам строить индустрию не особенно интересно; им свойственны более человечные формы взаимоотношений, чем неискренние и подневольные. Получая в советские времена искаженную информацию, молодежь переосмысливала ее по-советски и привносила в эти формы свое, местечковое. Получая новый продукт, обреченный на популярность в собственной среде андеграунда. Руками маргиналов создавались культы и объекты этих культов, а урела им поклонялись. После чего маргиналы все это дело бросали и занимались новыми темами. Комсомольские структуры, понятно дело, не могли, даже если бы очень сильно хотели, развивать эти темы. А нынешние полуофициальные структуры, не безвозмездно пытающиеся обслуживать молодежные жанры и субкультуры, стараются подравнять производство под «чтоб все, как у людей» и развиваются уже в рамках готовой моды, поскольку собственных не имеют. А продвинутую и способную молодежь на безвозмездное сотрудничество уже не разведешь.

Но все же на короткий срок в середине восьмидесятых маргиналы, которых бюрократы окрестили неформалами, мало того, что вышли из подчинения системе, но и потянули за собой более-менее вменяемые слои населения. Тогда– то и стало понятно, что есть нечто иное, чем только работа и только семья. На этом революционном порыве и удалось продавить те самые положительные изменения в обществе, касаемые самовыражения и творчества. Когда я был фанатом, у меня был сектор; когда стал металлистом, у меня была тусовка, которую я мог считать своей. И во всех остальных проявлениях я стараюсь искать что-то свое, в переносном смысле этого слова. Конечно же, никто и не рассчитывал, что подобная вольница будет всегда, система все равно будет давить индивидуалов, но чем сильнее будет прессинг со стороны социума, тем чаще будут происходить волнения подобные тем, которые мы пережили за эти последние двадцать лет.

Ира Грунгильда