Киров

Честолюбие было одним, двуличие и обман другим. Люди вскоре пришли к выводу, что амбиции Карпова непосредственно связаны с этими темными силами. Он знал, что чтобы заставить что-то случиться в России, с ее ленивым протоколом и делопроизводством, требовалось больше времени, терпения и немного коварства. За пятнадцать лет, проведенных в подъеме наверх в «Газпроме», Карпов стал мастером искусства тонкой lozh, и ни разу ни на минуту не стыдился своего поведения. Достоевский знал, что говорил, когда писал, что в российских интеллектуальных классах прозрачность и откровенность были невозможны.

Карпов был прекрасным тому примером. Он умел интриговать, контролировать, тонко и расчетливо проявлять агрессию и подрывал позиции своих соперников абсолютно бесстыдно. Он обнаружил, что известность значила в жизни очень многое, особенно в России. Страх был самой убедительной эмоцией и моральным ориентиром, который любой русский понимал очень хорошо, и Карпов знал, как посеять сомнения в душе любого соперника. Он действовал косвенно, но напористо и безжалостно. И был успешен. Некоторые отходили в сторону, только чтобы не попасть ему в прицел, другие открывали перед ним двери, просто чтобы от него избавиться, и не слушать его бесконечных разглагольствований. И по мере того, как создаваемый перед собой вакуум тянул его наверх, росло его эго, росли ему ум и амбиции, позволив ему стать первым капитаном[25], которым он был сейчас, всего за семь лет.

Обретя много врагов и мало друзей, он стал холоден, высокомерен, закован в прочный панцирь своего ума, продолжая изучать и использовать в своих интересах различные сведения, правила, графики и списки, словно в те годы, когда он был помощником физрука или библиотекаря. Теперь он тасовал экипаж корабля, переводя офицеров с одного места на другое, по своему разумению и пониманию полезности, возвышая или опуская командиров боевых частей, и его безжалостная эффективность делала экипаж настолько подтянутым, насколько это было возможно.

Они встретились с кораблями снабжения 10 часов назад и приняли дополнительный боекомплект, чтобы заменить боеприпасы, которые предстояло расстрелять в ходе учений[26]. В холодный день позднего лета эта позиция между островами Ян-Майен и Медвежий была лучшим местом, чтобы переждать грядущий шторм. Не было смысла выходить в море и принимать на себя полную силу того, что Роденко, оператор радара, предсказывал через несколько часов.

Он принялся обдумывать предстоящие учения. Они пережду шторм, а затем встретятся с «Орлом» у Ян-Майена и попытаются еще раз, если «Слава» чудом удастся сохранить группу целей. Что же касалось «Кирова», то, что было делать с этими дополнительными ракетами, сложенными в трюмах? От Мартынова потребуется слишком многое, чтобы подготовить их достаточно быстро. Российская максима «они делают вид, что платят, а мы делаем вид, что работаем» относилась к этому человеку слишком хорошо. Ему придется отправить туда Орлова, чтобы постучать по нескольким головам, если он хотел, чтобы ракеты были рассортированы в течение следующих восьми часов.

А что скажет по поводу задержки Североморск, думал он? Адмирал уже казался достаточно расстроенным из-за потери времени из-за этой оплошности, и это заставило Карпова думать, что Вольский беспокоился о чем-то там, дома. О чем же, задавался он вопросом? Личное? Нет, скорее это как-то связано со «Стариком Сучковым», главнокомандующим военно-морского флота. Он старел, будучи на десять лет старше адмирала и был старше пенсионного возраста. Тем не менее, старая гвардия, как он называл таких, цеплялась за власть до последнего.

Сучков стал главкомом флота в 2015 году, всего шесть лет назад. Тогда ему было 68 лет, сейчас, соответственно, 74, и пошатнувшееся здоровье не позволит ему провести на своем посту обычный десятилетний срок[27]. Вольский стоял следующим после него, уже отбыв обязательную подготовку в качестве командующего Черноморским флотом, затем Тихоокеанским, и, наконец, Северным. Если Сучков уйдет на пенсию, то кто заменит Вольского на должности адмирала флота? Скорее всего Рогатин. Он переехал в Мурманск из Новороссийска два года назад и удобно устроился на должности заместителя начальника Сучкова по кадровым вопросам.

Капитан знал, что ему до этого кресла было еще очень далеко. Обычный маршрут после окончания как минимум трех лет пребывания командиром «Кирова» пролегал через должность начальника штаба дивизии ракетных кораблей, затем получения звания контр-адмирала и командование базой, такой, как Североморск или Новороссийск[28] Ему нужно было также собрать награды, — Орден Красной звезды[29], Орден «За заслуги перед Отечеством», Орден «За военные заслуги», Орден Мужества. После собрания на груди достаточной коллекции он сможет начать финальный заход на должность адмирала флота, к власти, которой заслуживал.

Он пожал плечами, думая о том, что это путь будет долгим, изнурительным и утомительным. В России на такие вещи требовалось время[30]. Все обещалось, но редко что-то делалось. Многое слишком часто шло неправильно, как, например, эти обычные ракетные стрельбы. Карпов уже начал обхаживать людей вроде Рогаткина, рассчитывая, по возможности, пропустить несколько постов. На данный момент он был горд назначением на «Киров» и решил извлечь из него всю возможную выгоду. Он, наконец, выбился из рядов младших офицеров, стал человеком, с которым считались и которого уважали. По крайней мере, он так думал.

Тем не менее, замечание Достоевского о старых привычках применительно к капитану было слишком верным — «Вторая половина жизни человека состоит не более чем из привычек, которые они приобрел в первую». Став капитаном первого ранга и командиром корабля, он иногда проявлял слабости и манеры, приобретенные в годы пребывания в руководящем составе «Газпрома», из которого он вышел. Он использовал правила в к своей выгоде и сильнее злоупотребляя своими полномочиями, чем если бы ему приходилось честно продвигаться по службе. Это было обычным делом в закостеневших силовых структурах России, от отделов милиции в каждом городе до всех уровней руководства страны. Ранг подразумевал свои привилегии. Было неплохо есть на завтрак тонкие блины с маслом, медом и джемом, но это было не для обладателей низкого ранга. Чтобы положить мед себе на стол, хороши были любые средства, думал он. Но что насчет Вольского?

Как и в университете, Карпов был вовлечен в жульническую игру со старшими офицерами, которых он воспринимал как потенциальных соперников в своей карьере. Он завел привычку копаться в личной жизни тех, кого считал угрозой для себя. Он изучал их привычки и слабости, отношения в их семьях, бары и клубы, которые они посещали, и стал мастером распространения тонкой и разрушительной lozh, завернутой в более знакомую обертку из vranyo — точно волка в овечьей шкуре.

Когда ложь не помогала, Карпов часто симулировал дружбу, посылая им необычные подарки в неожиданное время при неожиданных обстоятельствах. Однажды он отправил бутылку прекрасного французского шампанского соперничавшему с ним офицеру после того, как сын того завалил важнейший экзамен в военном училище. На следующий день он притворно извинился, заявив, что был настолько уверен в его сыне, что решил, что это будет к месту. «Возможно, повезет в следующем году», заключил он. То, что он хотел сказать одной из своих мелких и зачастую оскорбительных выходок, было очевидно, и это была одна из многих причин, но которой Карпова очень немногие любили. По отношению к вышестоящим у него всегда были наготове самые искренние похвалы и самый строгий и правильный внешний вид — но только пока он не нацеливался на пост, который занимал этот человек. Когда тот становился препятствием, Карпов начинал тонкую, долгую и расчетливую кампанию по его подрыву, распространяя слух там, шепот тут, немного vranyo, чуть больше lozh, подстраивая неловкий момент, когда мог поставить под вопрос служебное соответствие своего конкурента.

Однажды, во время учений, подобных тем, в которых «Киров» участвовал сегодня, Карпов зашел так далеко, чтобы подстроить так, что баржи-цели должен был буксировать капитан, в котором он видел себе конкурента. Затем он настоял на выполнении высокоскоростного маневра, зная, что это нарушит диспозицию целей, в результате чего они окажутся рассеяны и не будут находится на правильной позиции к моменту начала стрельб. Его доклад по поводу этого вопроса был особенно критичным по отношению к его сопернику. Он зашел настолько далеко, чтобы острить по поводу «Кутузовского безумия», проникшего в ряды офицеров флота и приводящего к провалам в абсолютно нормальных условиях.

Узнав о своем назначении командиром «Кирова» он наполнился гордостью — до прибытия Вольского. Теперь он видел в адмирале препятствие своей свободе в командовании кораблем. Кое-что ему пришлось подавить в себе из уважения к званию адмирала, хотя часто он думал, что знал, на что шел, когда махинациями прокладывал себе путь к этому назначению.

Капитан всегда дожидался, пока командирское кресло остынет после адмирала прежде, чем обосноваться в нем и начать свою вахту на мостике. Нагретость кресла доставляла ему неудобство, словно напоминая, что на корабле был кто-то старший по званию, кто-то, перед кем он должен был отвечать, кто-то, в чьем присутствии корабль не был действительно его кораблем.

— Входите, Орлов, — сказал он своему начальнику оперативной части. — Тридцать влево… — В этот самый момент он услышал, вернее, даже ощутил далекий низкий гул, глубокий и зловещий, словно по огромным литаврам ударили тяжелым молотом.

— Что, черт подери, это было? — Спросил капитан. — Это был не гром… — Затем пришла ослепительная белая вспышка, и Карпов увидел, как штурман Федоров снял гарнитуру и инстинктивно закрыл глаза. Свет появился и ушел, наполнив воздух во всему кораблю сотнями тысяч горящих точек, странных огоньков, светящихся в холодном воздухе. Они кружили и танцевали, медленно становясь из молочно-белых бледно-зелеными. Карпов инстинктивно взглянул в передние иллюминаторы и с удивлением увидел, что весь океан на несколько миль вокруг словно горел, светясь странным светом. Затем в отдалении море вспучилось, издав дикий рев. Корабль содрогнулся от ударной волны, сильно закачавшись.

Карпов вцепился в подлокотники кресла, чтобы не упасть. Все на мостике вцепились во что было можно, один из матросов вылетел со своего места у штурвала. Его глаза широко раскрылись от страха и удивления. Скрипучий сумбурный звук утих, оставив только жуткое шуршание, повисшее в воздухе, словно треск статических разрядов. Затем раздалось низкое «БРРРУММ!», упавшее за время звучания на три октавы, словно источник звука засасывало в темную бездну.

Люди на мостике, ошеломленные случившимся, казались замороженными. Их лица перекосило от онемения и болевого шока. Затем тишину нарушил высокий резкий голос Карпова:

— Боевая тревога! Нас атакуют!

Глава 3

Адмирал Вольский направлялся в свою каюту, когда корабль внезапно закачался, а коридор наполнился повисшими в воздухе и погасшими огоньками. Затем он услышал странный угасающий звук. Он уперся в переборку, раскрыв глаза от удивления, но где-то внутри услышал упрекающий внутренний голос, говорящий ему сильнее обратить внимание на происходящее. Смутное беспокойство, одурманившее его, стерлось выбросом адреналина. Он ощутил каждое нервное окончание, словно в него разом воткнулись тысячи игл. Это ощущение, однако, быстро прошло. Он выпрямился и немедленно направился на мостик так быстро, как только позволяли потяжелевшие ноги.

Подходя к цитадели, он увидел охранника перед входом. На его лице отражались шок и обеспокоенность. Но когда тот увидел адмирала, к нему, казалось, в один момент вернулась решимость. Он решительно отсалютовал, с отчетливым выражением облегчения в глазах.

Волький кивнул ему и вошел в цитадель, слыша, как Карпов кричит рулевому увеличить ход. Тридцать лет в море говорили ему, что корабль начал резкий маневр, словно уклоняясь от приближающейся торпеды или ракеты.

— Что случилось? — Спросил он громко и командным тоном.

— Адмирал на мостике! — Прорезал творящийся бедлам голос Орлова, и все взгляды устремились на седого командующего в ожидании. Адмирал знал, что должен воплощать решительность и контроль над ситуаций, вне зависимости от того, насколько сам был растерян. Он резко одернул край кителя, поправил фуражку и вышел в центр мостика. Карпов выскользнул со своего кресла, отдал честь и доложил:

— Какой-то взрыв, товарищ адмирал! Огромной силы!

— На корабле?

— Никак нет. Похоже на подводный взрыв значительной силы. Посмотрите на море! Я счел, что мы атакованы и приказал начать маневр уклонения.

В состоянии боевой тревоги освещение было отключено, и мостик тускло освещался только красным аварийным освещением, не считая многочисленных экранов и консолей. Вольский взглянул в передние иллюминаторы и поразился, увидев люминесцирующее море вокруг, словно на дне горел огромный прожектор. Плоский экран цифровой системы слева от него показывал ту же картину, хотя изображение было зернистым — система работала над самонастройкой построением правильной картинки. Он немедленно обратился к Григорию Роденко, старшему оператору радарных систем.

— Роденко? — Было очевидно, что ему требовался доклад из БИЦ, боевого информационного центра, расположенного в правой части цитадели. Там находились трое его богов войны: Роденко со своими радарами и другими средствами обзора, Тарасов, командир поста противолодочной обороны и Самсонов, оператор боевых систем. Они уже усиленно работали, считывая показания систем и внося изменения для их точной настройки. Роденко повернулся к адмиралу с ошеломленным выражением.

— Ничего, товарищ адмирал. Не вижу никаких целей. Однако фиксирую сильную интерференцию.

— Противодействие?

— Никак нет. Помехи слишком хаотичны. В слишком широком диапазоне. Похоже, по всему диапазону частот. Мы только что подверглись сильному электромагнитному импульсу. Аппаратура вроде бы в порядке, но я провожу диагностику, чтобы убедиться в этом.

— ЭМИ-удар? — Резко вмешался Карпов. — Ядерная тревога! — Орлов немедленно продублировал приказ, и техник включил резкий сигнал тревоги по всему кораблю, который означал готовность к нападению с применение ядерного, биологического или химического оружия. Члены экипажа на всех постах должны были принять дополнительные меры, включая закрытие всех люков и портов, а также надеть дополнительные средства защиты на случай использования противником экзотического оружия.

Тем не менее, Вольский понимал, что это явно было лишним. Направленный ЭМИ-импульс нанес бы гораздо более тяжелые повреждения корабельным системам. Насколько он мог судить, все основные системы управления работали нормально. Корабль сохранял полный ход, энергично маневрировал, его чувствительная «нервная система» корректно отвечала на все команды. Он полагал, что если бы это был ЭМИ-импульс, он бы вывел из строя значительное число корабельных систем, вероятно, закоротил бы все, кроме наиболее защищенного оборудования.

— Отставить, — сказал он капитану. — Я не вижу никаких признаков ЭМИ-импульса. Объявить обычное состояние, — сказал он Орлову, и тот, угрюмо кивнув, дал знак оператору, который включил сигнал отмены ядерной тревоги.

Адмирал бросил резкий взгляд на капитана и вернулся в свое еще теплое кресло, приняв командование на себя. Карпов искоса посмотрел на него в ответ. В его взгляде угадывалась злость, однако он ничего не сказал.

— Тарасов? — адмирал повернулся к старшему офицеру ПЛО Алексею Тарасову. Капитан остался на месте, напряженно замерев.

— То же самое, товарищ адмирал. Никаких целей на активных или пассивных системах. Интенсивный шум на пассивных системах. И мы здорово взбаламутили море этим маневром. Очень сильные помехи. Не могу ничего разобрать в таких условиях.

— Что по «Орлу»?

Тарасов слегка поколебался, глядя на экраны и поправляя наушники.

— Ничего, товарищ адмирал. Никаких данных по его позиции. Анализ элементов движения недействителен.

— Вражеская подводная лодка, — сказал Карпов. — Вот, чья это работа, адмирал. Уроды крадутся за нами в тихую. Тарасов, вы уверены, что ничего не слышите?

— Не при таких помехах и шуме наших же винтов.

Адмирал видел, что Карпов сильно нервничал. Он уже был уверен, что это было целенаправленное нападение, и мысль о незамеченной подводной лодке НАТО уже захватила его, хотя Тарасов ничего не слышал. Он снов повернулся к командиру поста ПЛО.

— Что рекомендуете на основе имеющихся сведений, Тарасов?

— Я не могу подтвердить присутствие каких-либо враждебных контактов пассивными средствами, товарищ адмирал. Но капитан может быть прав. После взрыва возникло крайне странное излучение. Я не могу быть уверен, что системы работают корректно, пока не проведу полную диагностику. Я могу предположить, что мы, возможно, были целью атаки торпедой с ядерной боевой частью, хотя я ничего не слышал, сэр.

Глава Вольского сузились, брови нахмурились, он поджал губы, явно сделав какие-то выводы.

— Готовность к включению сонара в активный режим, — тихо сказал он. Затем повернулся к офицеру связи и добавил: — Установить связь с «Орлом» как можно скорее.

— Но адмирал, — снова запротестовал Карпов. — Это же выдаст нашу позицию! Если это была атака торпедой с ядерной боевой…

— То мы бы уже не спорили сейчас, — возразил адмирал. — Выдаст нашу позицию? Вы полагаете, что НАТО игнорировало наше присутствие три последних дня? Их самолет-разведчики проходили над нами каждый день. Если они атаковали нас, у них что, внезапно вышли из строя системы наведения? Вернуть корабль на курс двести двадцать пять на юго-запад, — скомандовал он рулевому с явным раздражением. Карпов, возможно, был хорошим бизнесменом, но эту ситуацию оценил явно неправильно. Вольский не считал, что это была торпедная атака, с ядерной боевой частью или нет, но активный гидролокатор поможет им найти подводную лодку Рудникова.

— «Орел» не отвечает, товарищ адмирал.

— Сонар в активный режим, — сказал адмирал. — Найдите его.

— Есть, — сигнал об импульсах сонара разрывали напряженную тишину на мостике. Вольский ждал. Три импульса, четыре, семь… Время тянулось бесконечно, но Тарасов молчал, напряженно склонившись над своей консолью, слушая с закрытыми глазами, а затем заморгал, глядя на покрытый «снегом» экран. Карпов, казалось, вслушивался вместе с ним, украдкой переводя взгляд на экраны переднего обзора, и в его взгляде Вольский заметил явный страх. Он уже видел это. Карпов ненавидел подводные лодки, и когда дело касалось противолодочной обороны, становился особенно напряжен и раздражителен.

На экране Тарасова не было видно никаких объектов, и ничего нельзя было различить в хаотичном потоке данных, который он отслеживал. Океан вокруг них кипел, словно играя дьявольскую симфонию беспорядочных шумов, насколько хватало чувствительности аппаратуры. Он знал, что информация не могла быть более надежной, чем системы, ее предоставляющие. Было очевидно только, что произошел некий подводный взрыв и его последствия не могли быть надежно установлены, если затронули системы корабля. «Орел» находился от них справа за кормой на расстоянии порядка двадцати километров, то есть достаточно близко, чтобы быть обнаруженным активными и пассивными системами. И, тем не менее, лодка исчезла.

— Никаких надежных сигналов, товарищ адмирал, — сказал Тарасов.

— Подтверждаю, товарищ адмирал, — сказал Роденко. Старший оператор радара имел озадаченный вид. — Никаких объектов в радиусе тридцати морских миль. Вообще ничего на моих системах.

— Вы не видите «Славу»? — Адмирал имел в виду старый крейсер, буксировавший группу целей в примерно тридцати милях к югу от них.

— Я не вижу вообще ничего, товарищ адмирал. Это безумие, я не вижу даже атмосферного фронта, за которым наблюдал уже давно! Он шел на юг со скоростью примерно тридцать километров в час, но теперь на экране вообще ничего нет. Должно быть, мы получили серьезные повреждения. Я переключаюсь на фазированную систему, чтобы продолжить поиск.

Взгляд Вольского мгновенно метнулся к барометру и к своему великому изумлению он увидел, что давление значительно повысилось. Он нахмурился, не веря в то, что видел. Тем не менее, беспокоивший его зуб утих и он явно ощущал разницу. Погода кардинально изменилась.

Он повернулся к передним иллюминаторам и отметил, что море, по которому с ростом ветра побежали волны, также успокоилось. Жуткое зеленое свечение в глубине продолжалось, но также ослабевало. Видя, что от цифровых систем толку было мало, он отдал приказ вывести на мониторы картинку с различных систем.

— Включить «Железного дровосека», — спокойно сказал он, не сводя глаз с большого экрана слева от себя.

Он имел в виду две странно выглядящие установки, размещенные в надстройке «Кирова» и прозванные членами экипажа «Железными дровосеками», так как напоминали двух больших металлических роботов, несущих одиночную вахту. Каждый «Дровосек» был оснащен камерами высокого разрешения, передающими картинку высокой четкости на плоские мониторы в боевом информационном центре корабля. Роденко активировал несколько переключателей и две стальные фигуры начали медленно поворачиваться, выводя картину моря вокруг корабля.

Адмирала Вольского увиденное поразило. Странное свечение в океане виднелось во всех направлениях, словно его источником был «Киров», каким-то образом освещающий море. Рябь на море утихла, и его поверхность казалась неестественно безмятежной. В отдалении виднелось нечто, напоминающее низкий сизый берег, затянутый белым туманом.

— Да как так может быть? — Сказал он, больше сам себе, чем кому бы то ни было. Он встал с кресла и медленно подошел к передним иллюминаторам, глядя на светящуюся воды и далекий горизонт, отказываясь верить тому, что видел. Он искал очевидные признаки подводного ядерного взрыва, но как раз их видно не было, и это тревожило его больше всего.

Десять минут назад ревел ветер, а на море ходили волны, а теперь океан был спокоен, поверхность моря была гладкой, словно стекло. Длинный нос корабля плавно разрезал светящуюся нефритовую воду, и да, впереди виднелся плотный, густой белый туман вокруг берега, находящегося прямо по их курсу.

Его первой мыслью было то, что произошла катастрофа на «Орле», так же, как случилось на «Курске», последней проклятой лодке этого типа. Рудников доложил о проблеме с одной из торпед, и он решил, что она взорвалась. «Орел» следовал на глубине не более шестидесяти метров, и если бы на нем произошел ядерный взрыв в пятнадцать килотонн[31], то он должен был бы увидеть огромный газовый пузырь на поверхности моря и громадный выброс пара из его середины. Эти боеголовки имели почти ту же мощность, что бомба, сброшенная американцами на Хиросиму. Тем не менее, он не видел ничего подобного, Роденко не видел ничего на радарах, а Тарасов на сонаре.

Раздался сигнал входящего вызова по корабельной системе связи и взгляд адмирала метнулся к динамику на потолке. Он сразу узнал голос Добрынина, командира инженерной части.

— Мостик, это инженерная часть. У нас похоже, проблема с реакторами.

Вольский быстро подошел к микрофону и щелкнул переключателем.

— Говорит флагманский мостик. Что случилось?

— Товарищ адмирал, у нас какие-то странные показания.

— Радиация?

— Нет, сэр, ядра стабильны, утечек радиации нет… Но какое-то необычное изменение потока тепловых нейтронов. Ничего критичного, просто необычно. Мы можем уменьшить скорость? Я хотел бы посмотреть, что случится, если мы уменьшим выходную мощность.

— Хорошо, — ответил Вольский. — Держите меня в курсе. — Он повернулся к рулевому. — Одна треть вперед. Малый ход.

— Есть одна треть вперед, — быстро ответил рулевой. Большие турбины под ними сбавили обороты, и корабль заскользил вперед более мягко. Бурун перед носом корабля утих.

— Николин, передайте «Славе» приказ немедленно сообщить нам свое местоположение.

— Есть, — ответил радист. — Флагман оперативной группы цели, прошу ответить, прием. Назовите текущий курс и скорость, как поняли… — Ничего, кроме треска статических помех. Никакого ответа от «Славы».

— Тарасов, отключить активный сонар. Продолжайте слушать, — сказал адмирал. — Дайте знать, как только обнаружите «Славу» и «Орла». Николин, продолжайте запрашивать их. Если не получите ответа в течение пяти минут, доложите в Североморск. Скажите им, что мы прекращаем учения. Отметьте, что мы анализирует аварийную ситуацию и на данный момент потеряли контакт с «Орлом» и «Славой». Запросите их, известно ли им что-либо о них.

Он повернулся к капитану Карпову и Орлову.

— Господа, прошу присоединиться ко мне в комнате для совещаний.

Они проследовали в защищенное помещение вне цитадели, провожаемые нервными взглядами всех, кто остался на мостике. Адмирал закрыл за ними дверь и грузно оперся руками на стол.

— Ваши соображения, капитан? — Сказал он. Надлежащий протокол требовал, чтобы Карпов высказался первым.

— Я поступил так, как мне представлялось наиболее очевидным, — сразу ушел в оборону Карпов. — Произошел некий взрыв, и я счел, что это был взрыв торпеды. Я приказал начать маневры уклонения, как предписано в подобной ситуации.

— Я спрашиваю вас не об этом, — ответил адмирал. — Вам не кажется странным, что мы шли через штормовое море, а минутой спустя оказались в полном штиле и тумане? Неужели этот взрыв унес штормовой фронт прочь? Где тот грозовой фронт, о котором Роденко предупреждал нас два часа назад? Вы обратили внимание на барометр? Он показывал 990 милибар и падал, а теперь показывает больше 1000.

— Но адмирал, мы видели это, мы ощутили это! — Геннадий Орлов, начальник оперативной части, встал на сторону Карпова. — Произошел какой-то взрыв.

— Да, я тоже его ощутил. Меня едва не швырнуло об переборку ударной волной. Моей первой мысль было, что что-то случилось с «Орлом», и то, что мы не может установит ее местоположение заставляет меня считать, что Рудников не ограничился теми проблемами, которые уже доставил. Однако даже если сдетонировала одна из его боеголовок, мы должны были заметить это с поверхности.

— Вы считаете, что произошел взрыв ракеты, сэр?

— Так уже случилось раньше, — сказал Вольский. — Вы не забыли, что случилось с «Курском»?[32]

— Я слишком хорошо помню, что случилось с «Курском», — с явным сарказмом сказал Карпов. — Он был атакован американской подводной лодкой. Тогда семьи получили кровавые деньги от Вашингтона[33]...

Вольский нахмурился. Многие на флоте знали истинную причину потопления «Курска», но мало кто мог заявить это с такой наглостью, как это сделал Карпов[34]. Адмирал покачал головой.

— Оставим это. Но что случилось с погодой? Я знаю, что погода в Арктике может меняться резко, но ведь не настолько.

— Нам определенно нужно больше сведений, адмирал, — сказал Карпов, сложив руки на груди. Его лицо имело обеспокоенное выражение. Он видел логику в словах адмирала, но не мог найти этой логики в происходящем.

— Должно быть, что-то не так с системами корабля, — сказал Орлов. — Это не был обычный взрыв. Произошел сильный выброс энергии, возможно, системы оказались повреждены. Да, я тоже полагаю, что это был ядерный взрыв. Возможно, у Роденко на экране ничего нет, потому что ему спалило все системы.

— Возможно, но нам не нужны радары Роденко, чтобы видеть перемену погоды, — сказал Вольский. — Мы проведем проверку аппаратуры, но пока что нам нужно двигаться к последним известным координатам «Славы». Возможно, «Орел» также поврежден и не может выйти на связь, возможно, все еще хуже. Мы этого не узнаем в ближайшее время. Но мы знаем, что крейсер «Слава» должен находиться к югу от нас, буксируя группу барж-целей. Найти его будет достаточно просто.

— Тогда почему мы не видим его на радаре? — Спросил Карпов.

— Дело в аппаратуре, говорю вам! — Орлов был непреклонен. Был какой-то ЭМИ-импульс. Он мог быть недостаточно сильным, чтобы вывести наши системы из строя, но все же повредил их.

Орлов был человеком простым, крупным, грубо отесанным и легко раздражающимся. Однако он крепко держал себя в руках, несмотря на очевидную опасность ситуации. Что-то взорвалось. Что-то пошло не так. У него было понимание проблемы и руки, чтобы взять гаечный ключ и пойти исправлять проблему. Потом он разберется, кто виноват и лично натянет ему глаз на жопу. Его фуражка сползла на густые брови на нахмуренном лбу. Когда Орлов упомянул возможный ущерб, адмиралу показалось, что он слышит намек на обвинительный тон в его голосе, словно Орлов уже прокручивал в голове порядок технического обслуживания, стараясь определить несчастного мичмана, которого можно будет сделать виноватым и погнать все исправлять.

— Хорошо, — вмешался адмирал. — Начать полную проверку всех систем корабля. Каждую систему и каждую подсистему. Пока мы не получим приказов из Североморска, мы будем следовать на юг, к последнему известному местоположению «Славы». Если это был импульс, о котором вы говорите, Орлов, «Слава» также мог получить повреждения. Это могло бы объяснить, почему он не выходит на связь.