Киров

Джон Шеттлер

«КИРОВ»

… Уводит в ночь. Моряк в порту найдет

Конец трудам опасным и заботам,

А дух — уплывший в Вечность мореход -

Не знает, где предел ее бездонных вод.

Байрон, «Чайлд Гарольд», 3.70

Авторское примечание

Эта книга о войне, и поэтому затрагивает некоторые вопросы дилемм, неуверенности, жестокости и бессмысленного безумия войны. В этом плавильном котле каждый человек проявляет себя по-разному — от демонстрации искренних мужества и сострадания, другие — обнажая всю глубину своей подлости и трусости. Никогда не следует удивляться тому, что заряженное орудие стреляет, а выпущенная из него пуля убивает без всякой мысли. Принимая во внимание историю, можно с уверенностью сказать только одно: единственный способ не дать заряженному оружию выстрелить, это не стрелять из него.

Что же касается кораблей, самолетов и людей, изображенных в романе, то хотя линейный крейсер «Киров» и его экипаж является продуктом моего воображения, все остальные упомянутые корабли и люди, от высших офицеров до последнего матроса или пилота являются историческими личностями, служившими именно в тех местах и на тех должностях, в которых они упомянуты в романе.

Пролог

В один день позднего лета, 5 августа 1941 года президент США Франклин Делано Рузвельт поднялся на борт яхты «Потомак» и без особого шума отплыл, как было заявлено, на рыбалку у побережья Новой Англии. Днем ранее, премьер-министр Великобритании Сэр Уинстон Черчилль[1] объявил «День флага» и также без лишнего шума отменил повседневные дела в палате общин, чтобы также направиться на отдых. Тем не менее, обе истории были просто прикрытием для прессы, призванным скрыть тайную встречу, которая заложит основы новой мощной структуры, которой суждено будет победить в величайшем конфликте в истории человечества.

Черчилль поднялся на борт эсминца HMS «Ориби», направившегося к якорной стоянке британского Флота метрополии в Скапа-Флоу, где перешел на линкор «Принц Уэльский». Величественный корабль был младшим ребенком в могучем британском флоте, но уже прошел крещение огнем всего два месяца назад, во время охоты вместе с флагманом адмирала Холланда HMS «Худ» за немецким линкором «Бисмарк». Неподготовленный экипаж принял участие в скоротечном бою с могучим немецким линкором и испытал весь ужас уничтожения «Худа», из экипажа которого выжили лишь трое.

«Принц Уэльский» также получил повреждения, приняв как минимум три 381-мм снаряда, выпущенных «Бисмарком» и четыре 203-мм снаряда тяжелого крейсера «Принц Ойген». Один снаряд попал прямо в мостик, убив и ранив всех, кроме капитана и главного старшины. Корабль скрылся за дымовой завесой и поплелся к побережью Исландии, произведя похороны в море всех погибших на его борту. Тем не менее, несмотря на серьезные проблемы с орудиями главного калибра, им удалось поразить немецкий линкор, продолживший свой путь в Северную Атлантику, оставляя за собой черный след от протекающего топлива.

«Принц Уэльский» добрался до верфей в Росайте для ремонта, где удивленные корабелы вскоре обнаружили неразорвавшийся 381-мм снаряд, застрявший, словно обломанный акулий зуб, ниже ватерлинии возле дизельного отделения правого борта после мучительной встречи с «Бисмарком». Вскоре повреждения были исправлены, на корабль были установлены новые броневые плиты и новый радар типа 271 на фок-мачте. Борта были покрыты свежей краской камуфляжа. Тем временем Королевский флот безжалостно выследил немецкий линкор, отправив «Бисмарка» на дно 27 мая 1941 года, наконец, отомстив за гибель «Худа».

Теперь, после завершения переоснащения и ремонта, «Принц Уэльский» вернулся в состав флота и завершил испытания артиллерии главного калибра совместно с однотипным «Королем Георгом V». Премьер-министр поднялся на его борт в сопровождении адмирала флота и Первого морского лорда Дадли Паунда, генерала армии Дилла и первого заместителя начальника штаба ВВС Фримена. Все они направились на встречу, которая заложит геополитическую основу всего послевоенного мира.

Пока они поднимались на борт «Принца Уэльского», чтобы направиться на встречу со своими американскими коллегами, президент Рузвельт также занимался отнюдь не рыбалкой. Вместо этого он, в сопровождении генералом Маршалла и Арнольда, а также адмиралов Старка и Кинга поднялся на борт тяжелого крейсера «Августа», тихо отплывшего из Массачусетского залива к неизвестной точке. Его безопасность обеспечивали старый линкор «Арканзас», тяжелый крейсер «Тускалуза» и пять эсминцев, вскоре присоединившихся к ним.

«Принц Уэльский» вышел в серые воды северной Атлантики в сопровождении трех эсминцев и направился к запланированной точке встречи в Шип Харбор в заливе Арджентия у на Ньюфаундленде, которая должна была состояться 9 августа 1941 года. Лидерам предстояло обсудить будущее военное сотрудничество, а также определить основные принципы, которым будет управляться мир под англо-американской властью после поражения Германии, которое тогда виделось далеким и призрачным. Результатом этой встречи должна была стать Атлантическая Хартия, ряд основополагающих принципов, которые лягут в основу Организации Объединенных Наций.

Однако в тот роковой день они, что было ведомо немногим, тайно обсуждали нечто большее — темного и загадочного незваного гостя, появившегося на просторах Атлантического океана, пугающий корабль-рейдер с огромной ударной мощью и зловещими намерениями…

Часть первая Маневры

«Так долог путь, так труден он,

Когда вернусь, я не могу сказать.

До той поры не быть нам вместе,

И лишь в ночи тоска и тягость,

Но ты не плачь по мне…»

— Гимн военно-морского флота России[2]

Глава 1

Адмирал Леонид Вольский поерзал в кресле, глядя на свинцовые серые воды. Этим утром что-то было не так, подумал он. Во всем ощущалась какая-то смутная тревога. Все утро он ощущал неясное преследующее его беспокойство. Но что же?

В поставленной задаче не было ничего необыкновенного — обычные стрельбы в Норвежском море. Как обычно, долгий и скучный поход, сменяющийся мигом ликования, когда ракета вылетала их пусковой установки в передней части палубы и устремлялась на юг, к баржам-целям, ободряя людей одним своим видом.

Он ожидал, что подводная лодка К-266 «Орел» начнет стрельбы первой в восемь часов утра, но «Орел» опаздывал, и адмирал становился все более нервным. Экипаж мог видеть это в его темно-карих глазах, глубоко посаженных под низкими густыми бровями. «Орел» опаздывал, и для человека, привыкшего к сжатым срокам и точным маневрам, необходимым для координации действий флота, опоздание было непростительным.

«Орел» задерживался, потому что его капитан Рудников был рохлей, подумал он. А рохлей он был потому, что старение и некомпетентность самой российской системы все еще пронизывала флот, и это было прискорбным фактом.

Леонид Вольский не был этому рад. Он сидел в своем кресле на мостике самого грозного корабля, который его страна когда-либо выводила в море — атомного ракетного крейсера «Киров», флагмана и гордости российского флота, и намеревался произвести ракетные стрельбы, подготовка к которым шла полным ходом. В тридцати километрах к югу старый крейсер «Слава»[3] буксировал несколько щитов-целей, изображавших ударную группу НАТО. Однако незадачливому капитану «Орла» пришлось доложить, что у него возникла проблема с одной из ракет. Похоже, что экипаж по ошибке установил на нее 15-килотонную ядерную боеголовку вместо фугасной[4]. Нарушение правил обращения с оружием в части ядерных боеголовок было совершенно немыслимо. Некомпетентность раздражала его, и капитан «Орла» точно узнал, что адмирал думает по этому поводу.

Чем больше адмирал Вольский думал об учениях, тем больше он видел в них отражение затруднительного положения всей страны в этот период истории. Он был на борту гордости российского флота, но видел только холодные серые арктические моря. Он никогда не был в теплых оживленных водах Атлантики, ни в спокойных сырых широтах Тихого океана. Нет, российский флот был заперт в этих ледяных водах, как и вся Россия была изолирована политическим холодом, возникшим в последние годы. После конфликта с американцами по поводу ядерной программы Ирана, в ходе которого российский флот был направлен в восточное Средиземноморье, отношения между Москвой и Вашингтоном значительно ухудшились. К сожалению, ухудшился и российский флот. Были уже не те времена, когда Краснознаменный флот держал в стразе силы НАТО в северной Атлантике. Эти учения казались ему жалким подобием советских времен, когда он мог находиться во главе полной надводной ударной группы, сопровождаемой пятью-семью подводными лодками.

Но Мать-Россия сегодня была старой и больной женщиной, и не могла позволить себе флот открытого моря, о котором всегда мечтала. В 2021 году страна представляла собой странную мешанину противоречивых явлений. В больших городах все еще оставались богатство и потребительство, вместе с такими бедами современности как рекламой, финансовыми махинациями, коррупцией в правительстве и политике. Страна открыла для себя западную коммерцию и культуру, но оставалась в том медлительном состоянии ума, которое можно было назвать только параноидальной подозрительностью. Кремль слишком часто находил иностранные отпечатки пальцев в любом кризисе, что в стране, где политическая и историческая реальность состояла больше из слов, чем из дел, было слишком легко перевести вину за провалы власти и общества в целом на недружественные внешние воздействия.

Когда на мир обрушился финансовый кризис 2008–2015 годов, было заявлено, что американцы создали кризис для разрушения России, и Америка виновата во всех бедах, от которых в настоящее время страдало население. Это была почти рефлекторная реакция на невзгоды — склонность винить любого, кроме самих себя, которая пропитывала всю систему до самых верхних эшелонов власти[5].

Когда Ту-134 разбился под Петрозаводском и погибли 47 человек, в произошедшем сначала обвинили чеченских террористов, а затем неисправные узлы, полученные от иностранного производителя. Ничего не было сказано о том, что пилот, Антон Атаев, был пьян[6]. Позже пошли слухи, что он приложился к бутылке только затем, чтобы унять боль от развода и от того, что жена ему изменяла — и опять спихивание проблем на кого-то другого. Слишком многие российские мужчины стали «мертвыми душами» Гоголя, погрузившись в собственную самобытность и самодовольную посредственность, состояние, которое описывалось непереводимым русским словом «пошлость». Они заливали жизненные проблемы водкой, выплескивали нарастающую неудовлетворенность всем на свете на своих жен, которые зачастую становились жертвами насилия. Отговорки было найти легко. Антон был просто жертвой неверной жены, говорили многие. Ее надо было избить и просто указать на свое место.

* * *

Такие слова были бальзамом и средством ухода от проблем повседневной жизни, были ли он или нет. Тем не менее, несмотря на многочисленные печали и унижения, русские в глубине души все еще очень гордились своим наследием, подобно тому, как Москва по-прежнему цеплялась за пережитки своей истории в виде стареющей архитектуры прежних времен, золотые купола и минареты Кремля*, все еще сверкающие на солнце в холодные зимние дни. Теперь город находился в мрачном предвоенном настроении, а зимы были все так же холодны и суровы, несмотря на краткую оттепель Гласности с Западом, приведшая капитализм в сердце нации.

* Интересно, в каком месте Московского кремля автор увидел минареты? Нет, в кремле минареты есть, но только в Казанском.

Чем дальше вы уходили от крупных городов, тем больше вы ощущали, что оказываетесь в ловушке старого мира, в старом павшем советском государстве, на месте которого так и не родилось ничего стоящего. Вольский вспоминал свою долгую поездку на поезде из Москвы в Североморск. Маленькие города и деревни все еще изо всех сил пытались отойти от коммунизма и определиться с новым образом жизни. Ржавеющая инфраструктура советского режима все еще была повсюду. Старые промышленные города, когда-то основанные на рабочих коллективах, совхозы, заводы, верфи теперь были не более чем развалившимися городами-призраками. Люди вели борьбу за насущные потребности жизни и просто пытались добыть некоторые вещи, которые могли обеспечить немного комфорта, стабильности и безопасности для своих семей — еду и кров.

К счастью, ему больше не нужно было вести эту борьбу. С должностью Адмирала Флота[7] пришли определенные привилегии, и их было достаточно, чтобы его семья и стареющие родители находились в относительном комфорте в Санкт-Петербурге. Он обеспечил себе этот пост долгими годами напряженной службы и стоически принимал состояние флота, которое было четким отражением ветхого состояния страны в целом.

В политическом отношении Россия оставалась в глубине души фундаментально иррациональной. Она перешла от самодержавия к революции, затем к империи, затем в быстрое падение, настолько темное и мрачное, что страна изо всех сил держалась за любые намеки на былую славу, что заставляло многих с ностальгией вспоминать советские дни порядка и силы. Коррупция в правительстве была очевидна, но никогда реально не оспаривалась никаким компетентным органом[8]. Новая ложь вещалась каждый день, чтобы оправдать все то, что было ранее, и эта ноющую тоску по тем временам, когда Россия была великой и могучей мировой державой, что было способом забыть ложь и закрыть глаза на коррупцию.

Мошенничество и взяточничество были старыми и знакомыми привычками системы. Надзор за соблюдением закона был произвольным и часто опирался на систему сложных взаимоотношений в группах, вне групп, среди знакомы — blat связывал систему воедино. Все, что делалось, обычно делалось poblatu, то есть с использованием блата для смазки себе пути.

Престиж был столь же важен, как власть и гордость, которые стали испорченной спесью в самом центре русской души. Люди терпели, потому что не могли рассчитывать на то, что все могло стать лучше и помнили те времена, когда все было еще хуже. Люди жили в своей изломанной системе, работали изо всех сил, несмотря ни на что, и страх, что все снова может стать намного хуже всегда стоял в душе каждого русского.

Чтобы добиться чего-то в подобной системе, нужно было лукавство, блат и более чем немного babki, сунутые в нужные руки, чтобы заключить сделку и открыть перед собой двери. Водка была второй валютой в стране, люди буквально путешествовали на автомобилях, загруженных ею — те, кому посчастливилось иметь личный автомобиль[9]. К счастью, Вольский смог избежать превращения своей жизни в водочный угар. Он пил, как и практически все русские мужчины, но смог привнести в эту область свое основное правило жизни — умеренность во всем. Тем не менее, водку можно было обменять на бензин, еду, заплатить за ночлег, разрешить некоторые Гордиевы узлы с местными административными органами или обойти некоторые вопросы, слишком интересные властям. Адмирал любил использовать водку, когда это было необходимо. Система давно укоренилась, стала образом жизни, и никто в России не мог избежать потребности в blat и babki, как бы высоко он не поднялся.

Во многом, blat, обеспеченный друзьями и знакомыми, был зачастую важнее наличных денег. Рубли могли обеспечить вам еду сегодня, но друзья и правильные знакомые могли прокормить вас всю жизнь. Как давно было замечено, не имей сто рублей, а имей сто друзей. Тем не менее, эта система назначения людей на ключевые посты по знакомству имела печальные последствия для флота, так как многие должности вскоре оказались заняты просто напросто некомпетентными людьми. И оказавшись там, они начинали упорно цепляться за свою должность, потому что не знали, получат ли когда-нибудь другую. Их держал в своих креслах blat, а не заслуги и способности.

Рудников, командир «Орла», был прекрасным примером, подумал Вольский. Он был старым, уставшим и проржавевшим, словно его лодка. Его следовало заменить на кого-то более молодого много лет назад. Было достаточно людей, стремящихся к повышению, к тому, чтобы занять лучшие места, получить больше власти и привилегий. Рудников застрял на своем посту так же, как и сама Россия погрязла в собственной системной некомпетентности.

В конец второго десятилетия двадцать первого века Россия все еще была страной, изо всех сил пытающейся подняться с колен. Население глубоко не доверяло власти, но, тем не менее, боялось перемен и неопределенности. Изменения были неудобны, вплоть до самых незначительных, и всегда шли рука об руку со страхом нестабильности. И русские адаптировались, пережив тяжелые перемены в последние годы, всегда надеясь на лучшее, но ожидая худшего.

Вольский отринул эти печальные мысли, радуясь по крайней мере тому, что «Киров» был здесь, несмотря на все эти трудности. Потребовались все технические ресурсы страны и разбор на запчасти нескольких старых кораблей, чтобы построить корабль, на котором он находился. Что же касается «Орла», подумал он, эту старую лодку нужно было отправить на консервацию годы назад. Дни «Оскаров» давно прошли. Строительство трех последних лодок этого типа было приостановлено и они не получили никакого дальнейшего развития[10].

И то же самое следовало сделать с экипажем этой лодки, подумал он. Установка неправильной боеголовки была поразительным тупоумием. Такая оплошность была бы немыслима в кризисной ситуации, подобной той, что имитировали эти учения. Это говорило о некомпетентности, беспорядке в процедурах и плохом руководстве*. Он повидал слишком много подобного за годы, проведенные на флоте, и был неутомим в попытках искоренить такое. Если бы он находился на борту той лодки, он бы сделал из капитана котлету. Однако вместо этого адмирал сидел в своем кресле, беспокойно поглядывая на барометр, установленный на дальней стене командного поста мрачным взглядом немигающих глаз. Этот взгляд говорил о многом. Леонида Вольского что-то беспокоило.

Два последних дня ему не давала покоя боль в зубе, которая была верным признаком ухудшения погоды. Желтовато-серое небо, усиливающийся ветер и медленно растущие волны подтверждали это. Он мог спросить Роденко, старшего оператора радиолокационных систем, но уже и сам все понял. Арктические моря были суровы и переменчивы, опасны и темпераментны. В одну минуту они могли успокоить вас гладкой, словно стекло поверхностью моря под густым ледяным туманом, а в следующую минуту мог налететь девятибалльный шторм. Роденко доложил бы ему, что грозовой фронт растянулся на сто километров и надвигается со скоростью тридцать узлов, что давало достаточно времени, чтобы закончить учения и задраить все люки, но он и сам понял это по запаху воздуха, ледяного арктического воздуха. Он мог ощущать надвигающийся шторм, ощущать его привкус, ощущать медленное падение давления. В ушах звенело, глаза слезились от холода, нос пересох и стал раздраженным.

Адмирал тоже был раздражен. Что-то другое беспокоило его, смутное, завуалированное беспокойство где-то в глубине, нудное ощущение тревоги, которое он не вполне мог осознать и понять. Да, у него были веские причины для беспокойства в связи с нарастающей напряженностью в мире и этих учений в частности. В воздухе витал холод новой Холодной войны, словно предвестие надвигающегося шторма. Однако это было нечто другое. Он ощущал на мостике напряжение и молчаливую тревогу. И источником этого напряжения, конечно же, являлся Карпов. Капитан расхаживал туда-сюда, сложив руки за спиной. Его лицо под козырьком форменной Ushanka, которую он всегда носил на службе, имело напряженное выражение.

Наконец, словно дойдя до точки кипения, адмирал вступил в долгую и неприятную дискуссию.

— И что Рудников хочет мне сказать? — Спросил Вольский у радиста Николина. — Сообщи ему, что мы на пятнадцать минут отстаем от графика. За это время американская ударная группа может направить на нас двадцать крылатых ракет «Томагавк»[11] или чего-то похуже. За это время мы можем потерять эффект внезапности, и, скорее всего, будем раздумывать над нашими ошибками со дна моря. Человек, которые не слишком думает о времени, может получить его достаточно, когда его толстая уродливая лодки пришвартуется в Мурманске с остальными, чтобы отправиться на слом. Возможно, тогда он поймет истинное значение времени в военно-морских учениях.

Люди на мостике улыбнулись сами себе, будучи привычны к его склонности долго и тщательно перемывать кости тому, что не соответствовал его требованиям. Для них он был старым «Папой Вольским», гранд-адмирал, Крестный отец, Царь Северных Морей. А они были его верными слугами, пользовавшимися его расположением — и многие получили свои посты благодаря ему. Он был ярким примером профессионального военного моряка, непревзойденного стратега, человека строгой дисциплины и, в то же время, настоящим отцом экипажу, который всегда считал своей семьей. Его сила, решительность и спокойное достоинство были примером для них многие годы — а его гнев становился проклятием. Одного его вида, задумчиво сидящего в командирском кресле, поигрывая трубкой в руках было достаточно, чтобы создать нужную обстановку. Когда он говорил, его глубоко посаженные глаза под седеющими бровями вспыхивали, а его глубокий сильный баритон как нельзя лучше соответствовал образу.

Они были готовы идти за ним, а он воздавал им за верность со щедростью, порой казавшейся неуместной на военном корабле, где спартанский аскетизм был правилом жизни. Тем не менее, никто особенно не удивлялся, если в кают-компании появлялась коробка прекрасных кубинских сигар в качестве подарка от адмирала.

С другой стороны, подобно морю вокруг, он был порой вспыльчив. В один момент его мог охватить гнев, в другое время в тех же обстоятельствах он мог сохранять стоическое спокойствие, задумчиво оценивая ситуацию, и мрак, потаенный в его душе, понять не мог никто. В такие моменты он выражал свое разочарование долгими монологами и чтением нотаций, как и любой отец с нашкодившими детьми. Он был тверд в отношении нарушителей, но не был ни жесток, ни бессердечен. Когда он кого-то распинал, тот мог покраснеть за десять секунд, но когда он кого-то хвалил, тот точно так же мог на месте расплыться от радости. Это было не просто бахвальство и демонстрация власти, данной ему его званием. Он просто изучал образ командира — формой, наклоном фуражки, всем. Леонид Вольский был адмиралом во всех смыслах этого слова.

Вольский скрестил руки и поджал губы, явно беспокоясь о задержке. Это должны были быть обычные ракетные стрельбы, которые проводились множество раз до этого, но его не отпускало какое-то неясное беспокойство. У него было странное ощущение, что что-то было не так, и дело было не в предстоящем шторме и даже не в не разочаровывающей некомпетентности Рудникова. Было что-то еще… Он не мог понять, что именно, но внутренний голос говорил ему, что этот день точно не будет рутинным. Это можно было назвать интуицией или чутьем изрядно просоленного морского волка, но Вольский ощущал неладное. Он заметил, что внимательно прислушивается к кораблю — к гулу турбин, электронных систем на мостике, словно пытаясь понять, что же не дает ему покоя. Тем не менее, на его чуткий слух, все было нормально.

Этот корабль был новейшим пополнением российского флота, чудесно воскресшим одним из наиболее впечатляющих кораблей, когда-либо видевших мир. Любой моряк скажет вам, что переименовывать корабль — плохая примета, но русские, похоже, никогда об этом не беспокоились. Все крейсера типа «Киров» были заложены с названием российского города, а затем переименованы в честь какого-либо известного генерала или адмирала. В случае «Кирова», корабль носил также имя героя революции Сергея Кирова. И, конечно же, один за другим каждый из них пострадал от несчастливой судьбы и несчастных случае на море, оказавшись в итоге на бесконечной швартовке в порту в ожидании обещанного капитального ремонта, который так и не проводился. «Кирову» досталось больше других. Спущенный на воду в 1980-х, корабль десятилетие не давал покоя западным морских стратегам. Позднее он был переименован в «Адмирал Ушаков», но к тому моменту давно был списан после того, как происшествие с ядерным реактором вывело корабль из строя.

И таковой была судьба каждого корабля этого невезучего типа. Второй крейсер, «Фрунзе», переименованный в «Адмирал Лазарев», пробыл в эксплуатации не более десяти лет, прежде, чем был выведен в резерв. С третьим крейсером «Калинин», переименованным в «Адмирал Нахимов», дела обстояли несколько лучше, и он был списан в 1999[12]. Словно чтобы избежать проклятия, последний корабль был заложен как «Юрий Андропов»[13], и был переименован в «Петр Великий» в 1992. Он прослужил до 2014 года прежде, чем встал в Североморске рядом с однотипными кораблями[14]. Этот последний корабль испытал проклятие во время учений, подобных тем, что Леонид Вольский организовывал сегодня. «Петр Великий» координировал стрельбы, в ходе которых подводная лодка типа «Оскар-II» пострадала от трагической осечки собственной торпеды и взорвалась, унеся на дно всех, кто находился на ее борту. И теперь, казалось, ситуация повторялась.

Крейсера типа «Киров» провели многие годы законсервированными и удаленным с активной службы, угасая в холодных гаванях Мурманска[15], пока русские пытались найти деньги на то, чтобы вернуть их на службу. Но денег так и не нашлось. До глобальных событий, заставивших русских, наконец модернизировать флот. Конструкторы вновь начали разработку океанского военного корабля, способного противостоять любому другому кораблю в мире. Проекты появлялись один за другим, но каждый казался слишком грандиозен, чтобы быть реализованным. В конец концов, русские решили, что четыре старых законсервированных крейсера типа «Киров» станут основой, позволив переоборудовать по крайней мере один из них за счет разборки остальных. И они это сделали[16].

Построенный из костей всех кораблей своего класса, новый корабль стал первоочередным объектом на верфях, рассматриваемый как ядро новой океанской оперативной группы, находившейся в стадии разработки. Вместо перестройки корабля с нуля, когда закладывался киль и начинался набор корпуса, корабль был вскрыт и передан изнутри. Корпус был расширен и переобшит, надстройки перестроены и защищены броней, установлены новейшие на 2017 год ракетные и электронные системы. Три года спустя, после обширной и все равно дорогой перестройки, пришло время окрестить корабль и ввести его в строй.

Бог сотворил небо и землю за шесть дней, подумал Вольский, а на седьмой день он создал «Киров». Наконец завершенный, корабль был удивителен. Разработчики сочли, что будет уместным вернуть ему старое название, когда корабль стал флагманом Северного флота[17].

В течение многих лет российские судостроительные верфи не строили чего-то большего, чем несколько незначительных фрегатов и корветов. Но после внимательного рассмотрения современных военно-морских сражений, от Фолклендского конфликта до войны в Персидском заливе[18], российские стратеги пришли к выводу, что необходимо оживить свой стареющий флот чем-то более грозным. Новый «Киров», как надеялись все, был более чем старым бронированным рыцарем, способным выйти на час в случае крайней необходимости. При полном водоизмещении в 32 000 тонн он был одним из самых больших надводных военных кораблей в мире. Больше были только американские суперавианосцы и старые линкоры типа «Айова», которые сегодня были не более чем достопримечательностями для туристов, в любом случае отжившими свое. Русские всегда имели пристрастие к строительству чего-то большого и сильного. «Киров» был и тем и тем.

Официально корабль классифицировался как атомный ракетный крейсер, но западные планировщики называли его линейным крейсером и по своим масштабом он был действительно гораздо ближе к кораблям этого типа, впервые удивившим свет во время Первой мировой войны. Они имели скорость крейсера и огневую мощь чего-то намного большего. Имея скорость 32 узла, «Киров» был так же быстр, как и любой другой крейсер или эсминец в мире. Однако его вооружение было намного сильнее, впитав в себя последние новые советские технологии, как в области артиллерии, так и в области ракетного вооружения.

Основным вооружением корабля были мощные противокорабельные ракеты, расположенные на длинном участке в передней части палубы. Не имея возможности конкурировать с Западом в области авианосцев, Россия проводила интенсивное развитие ракетной техники и обладала одними из наиболее смертоносных и эффективных противокорабльных ракет в мире.

«Киров» также мог похвастаться последними достижениями советской морской артиллерии: сдвоенными 152-мм артиллерийскими установками с башне, построенной по технологии снижения радиолокационной заметности*, способными выпускать 30 снарядов в минуту на дальность свыше 25 километров. На сегодняшний день более мощных орудий не было ни у кого. Хотя во времена Второй Мировой войны 152-мм установки рассматривались всего лишь как типичное вспомогательное вооружение линкоров или главный калибр легких крейсеров той же эпохи. Тяжелые крейсера имели 203-мм орудия, а линейные крейсера и линкоры — от 281 до 406 миллиметров. Японский монстр «Ямато» имели самые большие орудия в мире, калибром 457 миллиметров, в три раза больше орудий «Кирова», но в 2021 году ни один корабль не имел орудий большего калибра и большей мощи.

Зенитно-ракетные системы большой дальности были дополнены ракетными системами средней дальности и набором скорострельных пушек системы Гатлинга для поражения целей, прошедших через эту защиту[19].

И, наконец, корабль был оснащен новейшими глубоководными торпедами УГСТ в десяти аппаратах, по пять на каждый борт. Это было чрезвычайно опасное оружие, имеющие дальность до 50 километров и проходящее это расстояние за час при максимальной скорости[20]. При приближении к цели, будь это надводный корабль или подводная лодка, торпеда переходила в режим самонаведения на дистанции двух километров.

В кормовой части корабля также имелась посадочная площадка под три вертолета. Два морских Ка-40 обеспечивали загоризонтальную разведку, радиолокационный дозор и противолодочную оборону, будучи оснащены торпедами АПР-3, способными поражать подводные лодки на глубине до 500 метров и управляемыми глубинными бомбами КАБ-500ПЛ. Имелся также разведывательный вертолет Ка-226, представший собой модификацию спасательного вертолета, разработанного для московской полиции. Он был оснащен 30-мм пушкой и имел возможность подвески двух ракет «воздух-воздух» или «воздух-земля». Имея продолжительность полета от 4 до 6 часов, он был оснащен оптической камерой высокого разрешения, инфракрасной системой, а также лазерным дальномером. В общем, линейный крейсер ощетинивался оружием и представлял собой один из мощнейших надводных кораблей в мире. Учитывая хаос и противоречия, охватившие страну, откуда он был родом, было чудом, что корабль вообще был перестроен.

Адмирал Леонид Вольский выводил его на испытания и водил в два дальних похода, демонстрируя флаг в портах по всему миру и снова заставляя напрячься западных военно-морских аналитиков. В 2021 году усилившаяся напряженность поставила российский флот в предвоенное состояние.

Долгая осень смела с России остатки советской политической структуры, оставив лишь скелет из неблагополучной автократии. Ее армия уменьшилась, а флот был развален и продан на металлолом в страны третьего мира. Даже Китай получил свою долю, приобретя один из двух российских авианосцев у Украины после того, как эта страна унаследовала корабль от старого Черноморского флота. Китай по прежнему рос, набирая вес в мире, но Россия не возвращала себе было славы. Ее держали на расстоянии вытянутой руки от НАТО, в отдалении от беспокойного Европейского союза, а в новой азиатской коалиции, которую она пыталась наладить с Китаем, она была случайным гостем.

Только ресурсы спасли ее от падения в статус третьеразрядной страны — огромные залежи полезных ископаемых, древесины и нефти в Сибири. Тем не менее, американские нефтяные компании, все более жаждущие легкой малосернистой нефти, жестко играли против русских. Они давно пытались выжить Россию из Каспия, и поток помощи и технологий с Запада замерзал в сибирских трубопроводах. Теперь даже нефтяные месторождения пребывали в упадке, но с падением Саудовской Аравии и смещением центра масс на Тихий океан, российские лидеры выступили против западного влияния и контроля, и зашли настолько далеко, что ввели эмбарго на поставки нефти, отказавшись поставлять ее на британские и американские терминалы или рассчитываться в долларах США. Напряженность в конец конов вылилась в развертывание российских войск вблизи непризнанной республики Грузия[21], где американцы все еще держали свои силы, следя за Ираном, и ситуация слишком часто оказывалась близка к применению военной силы.

Американские авианосные ударные группы все еще бороздили океаны, в основном не встречая ответа. Однако в последние месяцы «Киров» провел несколько учений в Норвежском море, старых русских охотничьих угодьях и пути в теплые, богатые и обильно судоходные воды Атлантики. Эти последние учения имитировали рейдерский прорыв в северную Атлантику в сопровождении одной подводной лодки.

И им это не удалось.

Ожидая доклада Рудникова, адмирал не мог не оценить иронию сложившейся ситуации. Он сидел в этом корабле — ожившем трупе, воскресшим на уверенном пути на слом и в очередной раз выдернутом на службу. Тем не менее, жуткое эхо прошлых неудач, похоже, преследовало и его и сам корабль. Его действия шли в полном соответствии с графиком, а у другой старой лодки возникли проблемы с вооружением.

За многие мили на юг крейсер «Слава» разворачивал группу барж, оснащенных средствами радиоэлектронного противодействия, имитировавшую оперативную группу НАТО, вошедшую в Норвежское море. Если бы это был реальный противник, подумал Вольский, они бы обнаружили его корабль уже давно и атаковали, пока бы он беспокойно дожидался, пока Рудников и личный состав его старой лодки установит нужную боеголовку на ракету. Пока учения можно было считать проваленными и проводить снова только после улучшения погоды. Ничего больше они сделать не могли.

— Что там Рудников? Почему не докладывает? Чем они там занимаются на своем толстозадом «Оскаре-II»? — Адмирал уже едва сдерживал раздражение.

Владимир Карпов, капитан корабля и начальник оперативной части Геннадий Орлов слушали его наполовину смущаясь, наполовину потешаясь. Это было слишком типично для этого флота в эти времена: старые ржавые корабли, неуместные люди и задачи. Вольский был сосредоточен на изменениях с момента вступления в должность командующего Северным флотом. Он настаивал на восстановлении «Кирова» и назначения его флагманским кораблем флота и своим собственным. Жаль, что рядом не было трех или четырех эсминцев, но эти корабли все еще находились на чертежных досках. «Киров» был один в холодном ледяном море, и от этого он еще сильнее ощущал холод и оторванность.

Капитан Карпов заметил явное недовольство адмирала и покачал головой.

— Лучше всего будет просто подождать, адмирал, — сказал он. — Это был серьезный мужчина с, казалось, постоянно опухшими и покрасневшими глазами, казавшимися вытаращенными под широкой фуражкой, украшенной золотым орнаментом. Его плечи были несколько покатыми от многих дней, проведенных за столом в начале своей деловой карьеры. Карпов ушел на флот, когда все развалилось, и Советский Союз распался.

— Подождем, пока фронт не пройдет и погода не улучшиться. Цели в таком море все равно перекрутит, как попало. Скажите Рудникову разобраться с ракетами. Встреча завтра у Ян-Майена в 11.00. Продолжать здесь нет никакой необходимости. Личному составу отбой. Попытаемся еще раз позже.

Адмирал посмотрел на него с кислым выражением.

— Это задержит возвращение в Североморск на день, — сказал он. — Затем с безразличным видом сплел пальцы и сказал: — Вероятно, следует поступить так, как вы предлагаете, — решил он. — Отдавайте приказ, Карпов. Отдавайте чертовы приказы, и дайте знать, когда на «Орле» наконец-то будут готовы. Скажите Рудникову — больше никаких оправданий!

— Есть. Я проконтролирую.

Глава 2

Капитан Карпов был человеком прямым, решительным и компетентным, с острым умом, сильной волей и большими амбициями. Он был одним из немногих на корабле, кого не радовало нынешнее положение Вольского. Капитан имел несколько ветреный характер, что порой казалось странным для человека очевидно незаурядного ума. Он легко разочаровывался, резко заводился, а порой уходил в глухую самооборону, хотя всегда компенсировал эту эмоциональность железной логикой. Будучи стратегом, он давно проложил себе путь на мостик «Кирова», победив в жесткой конкуренции с двумя другими капитанами. Вольский же предпочитал другого, но Карпов умел находить правильный подход к старшим офицерам военно-морского флота и получил одобрение другими средствами. И у него были большие планы на случай, если все пойдет так, как он запланировал.

Однажды он будет носить адмиральскую фуражку и толстые золотые полосы на рукавах. Но не сегодня. Сегодня ему было достаточно черной шерстяной Ushanka и толстой непромокаемой куртки. Его устраивала должность командира корабля, на котором его немалым талантам будет предоставлена возможность раскрыться наилучшим образом. Отдав честь покинувшему мостик адмиралу, он с удовлетворением направился в бронированную цитадель.

Он ощущал странное родство с этим крейсером. «Киров» был построен заново, как и он, начав новую жизнь в военно-морском флоте. Россия занималась чем-то, слишком походим на рытье себе могилы. Средства и ресурсы были настолько ограничены, что мы были вынуждены вытащить эти корабли из отстоя, чтобы иметь хоть что-то в море. О, да, корабль бы улучшен за счет покрытия умной радиопоглащающей краской, а на бортах были установлены плиты из углеволокна со светочувствительным покрытием, изменявшем цвет в зависимости от освещения. Это была тщетная попытка сделать корабль менее заметным для электронно-оптических и радиолокационных систем. Иногда это даже работало, но «Киров» был огромным кораблем с неповторимым силуэтом, особенно в носовой части, и опознать его не составляло проблемы. Вся эта перестройка цитаделей, новые орудийные башни, покрытие — все это могло лишь несколько заставить задуматься оператора вражеского радара, но никоим образом не могла сделать корабль незаметным.

И это было замечательно, подумал он. Военный корабль должен был выглядеть бойцом, а «Киров» со своими классическими острыми углами силуэта, шпилями надстроек и радарных установок вызывал при взгляде на него одну ассоциацию — «линейный крейсер». Это был корабль, задачей которого было быть видимым и грозным, а не красться через море под покровом ночи, стараясь не быть обнаруженным, словно подводная лодка. Нет, «Киров» был военным кораблем, морских хищником. Каждый элемент его дизайна был угрожающим, пугающим, вызывал ощущение опасности.

Карпов ненавидел подводные лодки и небезосновательно боялся их. Когда ему предложили подготовку в качестве офицера подводного флота, он отшатнулся так, словно ему предлагали колонию прокаженных. В подводных лодках было что-то мерзкое, что-то пронырливое и хитрое, что-то слишком похожее на его собственную темную сторону. Кроме того, он слишком понимал, что означало находиться на подводной лодке. Он мог командовать ей всю жизнь, а потому первая же серьезная ошибка могла отправить его прямо на морское дно.

Карпов подобным образом планировал и прокладывал себе путь через корпоративную структуру «Газпрома», но его карьера накрылась при Путине. Руководство компании уклонялось от уплаты налогов, распродавало активы и распределяло их между членами семьи, но реформы Путина начали искоренять коррупцию и вернули контроль над компанией государству, что на деле оказалось не более чем снятием со сковороды и бросанием в огонь.

В разгар этой суматохи длительные переговоры Карпова с западными нефтегазовыми компаниями оказались объектом пристального внимания — персональные контакты, привилегии, льготы и подарки — и он ощутил себя преданным и выброшенным на помойку, когда консорциум западных компаний во главе с «Бритиш Петролеум» соскочило со своей позиции, отказавшись от сделки по передаче технологий и оставил его наедине с угрозой государственного разбирательства. Следователи выслушали его, а затем начали копаться глубже, чего он очень испугался. Когда правительственный комитет швырнул в его болото такую глубинную бомбу, от которой он не мог уйти, он бросил свою карьеру и ушел в холодные воды безработицы, сгорая от обиды и клянясь однажды отомстить ВР и другим западным компаниям, которые довели его до такого.

Несколько непростых лет он стоял в гавани, заброшенный, словно старый остов того корабля, капитаном которого он был теперь, без курса и компаса, пока в конце конов не решил, как и многие другие потерявшие все в России мужчины, уйти в вооруженные силы. Он пошел в военно-морской флот в звании лейтенанта, где его подколодные навыки и знакомая беспощадная эффективность, к которым он привык, быстро привели его наверх[22].

Как и «Киров», Карпов всеми силами восстанавливался, но полагаясь на свои старые привычки и используя подходы, привычные корпоративной олигархии — то же сочетание лукавства и тактики использования подводных течений, которое привело его наверх в «Газпроме». Военно-морской флот был средой, в которой такой человек, как Карпов, мог процветать. Там существовали свои правила, четкие пути продвижения, хорошо отточенные протоколы и нормы этикета. Используя рассчитанные и верные маршруты, можно было расти в звании точно так же, как подниматься наверх по трапам самого корабля.

Это был нелегкий путь, и не бесконфликтный. Русские по-прежнему глубоко не доверяли капитализму и предпринимателям после тех темных лет распада. Современники словно ощущали, что он пришел из другого мира, мира подводных течений, и ему не было никакого места на таком корабле, как «Киров». Капитан должен был прежде всего уметь находить нужных людей, уметь просить, а в случае необходимости заставлять замолчать при помощи хорошо рассчитанной расправы в случае необходимости.

Русские должны были страдать, или они просто в это верили, и Карпов видел, как его враги страдали, если решались преградить ему путь. Его способность подрывать потенциального соперника была давно и надежно отработана. Еще в начальной школе он понял, что должен был использовать голову, чтобы выжить в этом мире. Будучи физически некрепким, даже несколько хрупким, он обладал острым умом и духом агрессивного соперничества. Когда ребята играли во дворе, выбирая в капитаны команд самых сильных, Карпов ненавидел это, потому, что был бы последним, кого бы они выбрали, и еще больше злился, когда никто не доверял ему мяч в играх, в которых они участвовали.

В средней школе он реагировал на подобное уходом в себя, находя утешение в душах великих писателей, вскоре начав считать себя персонажем «Записок из подполья» Достоевского.

«Одноклассники встречали меня злобными и беспощадными насмешками, потому что я не был похож ни на кого из них. Но я не мог терпеть эти насмешки и не мог сойтись с ними через ту крестьянскую готовность, с которой они сходились друг с другом. Я ненавидел их с первого взгляда, запираясь в робкой, оскорбленной и несоразмерной гордости. В конце концов, я не смог с этим смириться — за эти годы во мне возникла тяга к людям, к обществу. Я пытался подружиться с кем-то из одноклассников, но так или иначе, любая дружба всегда была напряженной и быстро заканчивалась сама собой…».

Россия была большой, грубой и болезненной. Люди, населявшие ее, были зачастую некультурны и больше полагались на мускулы, чем на мозги. Карпов видел, как физическая сила приносила другим в школе признание и знал, что ему таким никогда не быть. Он не был похож ни на кого из одноклассников. Он не мог бегать достаточно быстро, прыгать достаточно высоко или с боем прорываться к мячу. Однако он смог подавить свое чувство неполноценности и стать капитаном — но другими методами. Он начал обхаживать физрука, задерживаясь в раздевалке, принося ему еду из дому и даже как-то уперев для него шкалик водки, обнаруженный в старом баре отца.

Постепенно он получал все большее доверие, помогая составлять планы, заниматься спортивным инвентарем и проверять, все ли было учтено и должным образом сложено в конце дня. Вскоре ему была поставлена задача распределять инвентарь между командами, а также раздавать спортивную форму и обувь, и эта небольшая власть дала ему контроль над одноклассниками. Любой, кто обижал его, теперь мог получить полный ворох разнообразной гадости в отместку. Заводилы, ранее совершенно бесцеремонно обращавшиеся с ним, теперь вынуждены были его просить, а те, кто этого не делал, быстро нашли себе проблемы в других отношениях[23].

Будучи подкованным в учебных дисциплинах, Карпов помогал в учебе тем, кого считал полезным для себя и избегал и даже мешал тем, кого воспринимал угрозой для себя. Однажды он зашел так далеко, что подсунул одному однокласснику шпаргалку с неправильными ответами на важную контрольную, и этого оказалось достаточно, чтобы этот гопник завалил всю четверть. Когда парень настолько завалился, это поставило крест и на его спортивных планах, так как он не смог принять участие в важных соревнованиях весной[24].

В университете Карпов пошел по тому же пути — стать помощником преподавателя, доцентом, помощником библиотекаря. Теперь он контролировал раздачу не футбольных мячей, а книг. Теперь он работал за столом в секции специальной литературы и решал, кому давать материалы, а кому нет. Он составлял списки, в которых поднимал или опускал вниз определенных студентов, иногда заставляя их делать что-то для себя или чем-то ему помочь.

Однажды, когда еще один талантливый студент разделал его в дискуссии слишком умело, Карпов проследил, чтобы тот задержался дольше остальных, а сам сумел пробраться в его комнату в общежитии и стянуть библиотечную книгу, которую незаметно убрал обратно на полку. Следующие две недели он постоянно донимал этого студента, требуя вернуть книгу и угрожая довести вопрос до администрации.

Даже преподаватели начали бояться и не любить его после того, как он сыграл ключевую роль в окончании карьеры преподавателя, поставившего ему низкие оценки по важной специальности. Карпов пришел к тому в кабинет и сказал, что преподаватель не в состоянии должным образом рассмотреть и оценить его эссе, но протест быстро сошел на нет. Преподаватель не стал пересматривать оценку, и тогда Карпов нашел способ получить и это, и даже больше. Именно тогда в дело вступили его натренированные навыки распространения слухов и разжигания скандалов. Он незаметно подбросил в кабинет преподавателя бутылку водки, и затем пустил слух, что видел того пьяным в дрова, и что преподаватель зачастую слишком долго задерживает отдельных студентов после занятий по причинам, далеким от учебных. Так он обрел это искусство окольной лжи, и способность использовать его, чтобы причинять вред другим и добиваться своего.

В русском сознании существовало два типа лжи, и Карпов стал матером обоих. Первым из них было vranyo, то есть позерство и показательно соответствие системе, небольшой вроде бы безобидный обман там и тут, распускание слухов в хорошо знакомой аудитории, которая совершенно готова и рада была поверить, прекрасно понимая, что у противоположной стороны была своя версия правды. Русские распространяли vranyo почти постоянно, один врал, другой слушал, и оба понимали, что это все было обычным делом. Достоевский зашел так далеко, чтобы заявить: «Деликатная взаимность vranyo было почти главным условием всего российского общества, всех встреч, клубов и объединений».

Другим видом лжи была lozh, то есть сознательное и преднамеренное введение другого в заблуждение. В то время, как большинство русских были искусны в тонком трюкачества vranyo, они часто совершенно не обладали более темным искусством lozh. Писатель и драматург Леонид Артемьев писал, что русские почти не имели никакого реального таланта ко lozh, которая «была искусством, трудным, требующем интеллекта, таланта, характера и выносливости». Карпов был исключением. Его талант реальной lozh сослужил ему хорошую службу на протяжении многих лет. Он состряпал обвинение, позволившее ему решить проблему с преподавателем и стал достаточно умел, чтобы превратить lozh в свой кнут. Он рано понял, что заявление о проступке может иметь те же последствия, что и реальный проступок.