Сам Маннергейм писал в своих мемуарах: «Финский народ, возможно, ожидал, что армия сначала захватит Выборг и Карельский перешеек. Я не говорю о тех кругах общества, которые питали надежды на дальнейшее продвижение войск вплоть до Ленинграда! Поскольку я всегда считал, что такая попытка не в интересах нашей страны, то с самого начала ясно заявил президенту республики: ни в коем случае не буду руководить наступлением на Ленинград. Наступательная операция на перешейке, проведенная на такой ранней стадии, заставила бы противника полагать, что целью ее является захват Ленинграда, и при этом одними лишь нашими силами, поскольку немцы в это время находились далеко от этих мест. Можно было полагать, что русские сосредоточат против нас крупные силы и нанесут сокрушительный удар. Кроме того, наступление, не имеющее превосходства в численности и в технике, могло захлебнуться на столь узком участке фронта, и в дополнение к этому значительной части наших войск угрожала опасность быть связанными с флангов – как с севера, со стороны Вуокси, так и со стороны Финского залива, особенно с направления Койвисто». Чисто военные соображения, никакого политического благородства или наивной романтики, которую порой приписывают маршалу его почитатели. В начале сентября командование финской армии направило в Министерство иностранных дел разъяснение следующего содержания: «Наступление на петербургские укрепления, имеющиеся между границей и Петербургом, потребует, вероятно, много жертв, поскольку сильно защищены, и не лучше ли брать его с юга или же не заставить ли вообще капитулировать жителей города с помощью голода».
Таким образом, никаких свидетельств того, что финны и лично Маннергейм решили остановить наступление и пощадить Петербург из благородства или сентиментальных соображений, нет. Налицо лишь стремление сэкономить силы и желание переложить основную тяжесть операций на немцев. Желание, вполне понятное для маленькой страны с маленькой армией, где на счету каждый солдат. И вполне осознанное желание уморить ленинградцев голодом. Это очень важный момент. Стратегия медленного убийства стариков, женщин и детей в осажденном городе была стратегией не только Гитлера, но и Маннергейма.
Существовал и еще один фактор, о котором предпочитают умалчивать: значительное число финских солдат попросту отказалось пересекать старую границу. Они считали, что «освободительный поход» закончен. Явление принимало массовый характер и вынудило Маннергейма вмешаться лично. «Некоторые лица обращали внимание Маннергейма на это дело, надеясь на его вмешательство в данном случае. Он все же назначил небольшую комиссию с задачей изучить положение в некоторых соединениях, прибегнув, в крайнем случае, к использованию в срочном порядке и полевых судов, а также предложил изыскать на будущее другие меры воздействия», – писали впоследствии финские историки. Однако перегибать палку, по понятным причинам, маршал не мог.
Именно этими причинами объясняется и отказ Маннергейма от совместной с немцами операции в направлении Тихвина. 7 сентября финские войска вышли к реке Свирь и в нескольких местах форсировали реку. Однако на предложение Кейтеля продолжить наступление в южном направлении Маннергейм ответил отказом. Этот отказ становится понятен, если еще раз посмотреть на имевшиеся силы: к Свири вышел только один, 6-й армейский корпус, часть сил которого к тому же предполагалось задействовать в наступлении на Петрозаводск. Для наступления на Тихвин этого было явно недостаточно. Бросать свои силы вперед на сотни километров, не имея возможности защитить свои фланги и организовать нормальное снабжение, было бы очевидным стратегическим идиотизмом.
Поэтому ни о каком «сознательном спасении» Ленинграда бывшим генерал-лейтенантом русской армии не может быть и речи. Существуют и достаточно многочисленные данные, свидетельствующие о том, что в августе, в разгар немецкого наступления, Маннергейм считал захват города на Неве практически свершившимся фактом и предпринимал соответствующие приготовления. На финской территории разместилась германская команда «Хела», которая должна была совместно с финнами «решать военно-хозяйственные задачи» в Ленинграде после его захвата. Приближенные Маннергейма из числа финского военного руководства зафиксировали в своих дневниках и воспоминаниях ряд высказываний маршала, в которых он выражал уверенность в необходимости решения «ленинградской проблемы»: «Ленинград мы все-таки не сможем в мирное время удерживать. Если опять-таки граница пройдет по Неве, Ленинград окажется совсем прямо перед нами». У этой проблемы оставалось только одно решение, и ничего хорошего городу и его жителям оно не сулило.
«После войны много говорилось о том, что Финляндия зависела от Германии. Помимо экономической стороны, которую правительство вынуждено было учитывать, определяя свою позицию по отношению к предложениям немцев, не существовало никакой зависимости, базирующейся на каких-либо договорах или организованных совместных решениях, и прежде всего в военном отношении. Свидетельством этого являются многие случаи, описанные в настоящих воспоминаниях, когда я в интересах нашей страны относился отрицательно как к оперативным, так и к иным предложениям германской стороны», – писал впоследствии Маннергейм. Насчет «никакой зависимости» маршал, разумеется, явно погорячился. Зависимость была, и довольно значительная. Другой вопрос, что не все немецкие планы встречали у финского командования восторженный прием. Но действовал Маннергейм при этом, как он сам написал, «в интересах страны» – своей собственной, Финляндии, а не России.
Николай Иванович Барышников, говоря о причинах остановки финского наступления на Ленинград, говорит буквально следующее:
«Анализ событий показывает, что причиной срыва задуманного являются серьезные обстоятельства военно-политического характера:
– Во-первых, в результате ожесточенных боев войск Ленинградского фронта с немецкой группой армий „Север“ последней не удалось осуществить взятие Ленинграда с юга. В ставке Маннергейма, в Миккели, чутко реагировали на весь процесс замедлившегося наступления немецких войск в августе и делали для себя соответствующие выводы. О позиции маршала ясно сказал начальник Генерального штаба генерал Э. Ханель германскому представителю в финской ставке генералу В. Эрфурту. Он сообщил, что Маннергейм нанесет удар с Карельского перешейка в том случае, если немецкая армия, возможно, „громко и ясно постучит в двери Ленинграда“ (…)
– Во-вторых, важным фактором являлось возросшее противостояние финским войскам со стороны защитников Ленинграда, после того как наступавшие перешли старую государственную границу и стали приближаться к Сестрорецку. Командованием Ленинградского фронта и Балтийского флота использовались максимально возможные резервы, которые вводились в действие на наиболее опасных участках. Свидетельством тому были ожесточенные бои за Старый Белоостров, переходивший из рук в руки. Главнокомандующий финской армией был хорошо осведомлен об увеличивающемся количестве своих потерь, и он высказал германской стороне свою озабоченность таким положением. По некоторым расчетам, количество убитых и пропавших без вести в финской армии составляло в среднем до 7 тыс. человек в июле – сентябре 1941 г. ежемесячно.
– В-третьих, в финских войсках стремительно падал моральный дух. Особенно это наблюдалось после перехода ими старой государственной границы. (…)
– В-четвертых, опасение больших потерь при прорыве Карельского укрепленного района, простиравшегося от Финского залива до Ладожского озера. В письме к Кейтелю 27 августа Маннергейм сообщил, что русские имеют у старой границы такие сильные укрепления, что для прорыва их у финнов нет необходимых в данном случае боевых средств, используемых обычно при штурме.
– В-пятых, в высших государственно-политических и военных кругах Финляндии наблюдалась серьезная озабоченность тем обстоятельством, что правительства США и Англии настоятельно требовали от финского руководства прекращения Маннергеймом наступления в глубь территории Советского Союза и возвращения войск за пределы старой государственной границы».
Достаточно часто говорится о том, что финны не бомбили и не обстреливали Ленинград из тяжелых орудий. Так, к примеру, известный писатель Даниил Гранин заявлял: «Войска Маннергейма составляли часть блокадного кольца. Но есть и другое очень важное обстоятельство, о котором многие забывают. Финны со своей стороны обстрел города не производили, и, несмотря на требование Гитлера, Маннергейм запретил обстреливать Ленинград из орудий». Эту цитату любит повторять Мединский и его сторонники, забывая о том, что даже самый хороший автор художественной литературы может оказаться полным профаном в вопросах истории, особенно когда речь идет о военно-технических проблемах.
Даже если Маннергейм и отдавал такой приказ, то объяснять его чисто гуманными соображениями нет никакого резона. Проще задать вопрос: а были ли у финнов силы, необходимые для того, чтобы осуществлять бомбежки и обстрелы? Финская бомбардировочная авиация, как уже говорилось выше, состояла из четырех десятков устаревших «Бленхеймов». В ленинградском небе этот полк сгорел бы, как свечка, за считаные недели. После этого Финляндия осталась бы без бомбардировочной авиации. Учитывая, что бомбежки города сами по себе не могли дать непосредственный эффект, эта жертва была бы абсолютно бессмысленной. Кроме того, реальной проблемой могли стать боевые столкновения немецких и финских самолетов в ленинградском небе – так называемый «дружественный огонь» был во Второй мировой войне весьма распространенным явлением. В связи с этим уже 5 сентября 1941 года было достигнуто соглашение о зонах действия германской финской авиации. В соответствии с ним Ленинград находился в сфере ответственности немцев, у которых были гораздо более масштабные возможности для того, чтобы нанести ущерб городу на Неве.
С тяжелой артиллерией у финнов ситуация также была крайне напряженной. По сегодняшний день не существует единого мнения по вопросу о том, имелись ли в распоряжении финнов в принципе орудия, способные обстреливать Ленинград. Даже если такая возможность имелась, начать обстрел значило расположить остро дефицитную тяжелую технику рядом с фронтом и буквально подставить ее под огонь советских батарей. Причем, как и в случае с авиацией, без какого-либо видимого смысла (финны не могли надеяться, что огонь нескольких пушек может принудить к сдаче большой город).
В своем открытом письме Даниилу Гранину отечественный историк, крупнейший на сегодняшний день специалист по советско-финским конфликтам середины ХХ века Баир Иринчеев подробно разобрал тезис о «добровольном» отказе Маннергейма от обстрелов города на Неве. В первую очередь он отмечает, что финская полевая артиллерия обладала недостаточной дальнобойностью для того, чтобы накрыть Ленинград своим огнем. Единственные орудия, снаряды которых могли долететь до города, – трофейные советские железнодорожные орудия. К их числу относились в первую очередь огромные 305-мм морские пушки, оставленные советскими войсками на полуострове Ханко. Однако при эвакуации они были выведены из строя и не могли быть использованы финнами немедленно. Финская сторона приложила большие усилия для их восстановления, однако до пробных стрельб дело дошло только в конце 1942 года. Официально на вооружение финской армии эти орудия так и не были поставлены, и в 1944 году, после подписания перемирия, их возвратили Советскому Союзу.
Несколько сложнее дело обстояло с двумя 180-мм орудиями на железнодорожных платформах, которые финны смогли захватить неповрежденными летом 1941 года на Карельском перешейке. Эти орудия, образовавшие отдельную батарею, были поставлены на вооружение финской армии уже осенью. Баир Иринчеев тщательно изучил журналы боевых действий батареи и пришел к выводу о том, что физически она обстреливать Ленинград была не в состоянии:
«Согласно справочной информации, которую читатель без труда найдет в Интернете, дальность стрельбы у этих орудий до 38 километров при угле возвышения ствола в 49 градусов. (…) Однако 1-я железнодорожная батарея вела эффективный огонь максимум на 26–28 километров. Если предположить, что финны подвезли бы одно орудие в Куоккалу (Репино) и произвели выстрел по Ленинграду, то при стрельбе на 28 километров из Куоккалы финны могли достать только до парка 300-летия Санкт-Петербурга и аквапарка „Питерлэнд“. Они тогда отсутствовали как класс. Равно как и Приморский район города Ленинграда – Санкт-Петербурга. При стрельбе на максимальную дальность 37 километров они могли бы накрыть только Петроградскую сторону. Если же предположить, что 1-я железнодорожная батарея решила совершить красивое самоубийство и приехала на передовую в Белоостров, то ситуация меняется. Предположим даже, что все полотно выдерживало вес установки в 150 тонн (…).
Железнодорожный мост через реку Сестра был подорван советскими частями при отступлении в сентябре 1941 года и финнами не восстанавливался. Таким образом, самая близкая к Ленинграду точка, откуда финны могли бы произвести выстрел, – севернее моста через Сестру в Белоострове.
Если бы они действительно это сделали: приехали к мосту, встали на необорудованную огневую позицию на глазах у советских бойцов на передовой, поставили бы рядом вагон с боеприпасами и вагон с зенитными автоматами, успели бы за 30 минут перевести орудие в боевое положение и сделать хоть один выстрел по Ленинграду, то можно сказать следующее:
1) При дальности стрельбы в 26–28 километров они могли бы накрыть Петроградскую сторону, северную часть Васильевского острова и, возможно, дотянулись бы до Петропавловской крепости. При максимальной дальности стрельбы они действительно перекрыли бы почти весь город, доставая до Дома Советов на Московском проспекте.
2) Из Белоострова они бы больше никуда не уехали. При расположении огневой позиции столь близко к передовой они попадали под огневое воздействие не только фортов Кронштадтской крепости, но и полевой артиллерии 23-й армии, оборонявшей Карельский перешеек. Использовать дорогостоящие, штучные орудия таким образом – безумие со всех точек зрения.
В связи со всем вышеизложенным можно утверждать, что финская артиллерия в период с 1941 по 1944 год фактически не имела возможностей обстреливать Ленинград. Даже если мы возьмем в расчет трофейные 180-мм железнодорожные транспортеры, которые действовали на железной дороге Терийоки (Зеленогорск) – Койвисто (Приморск).
Также отметим, что до Кронштадта (ныне – части Санкт-Петербурга) финские артиллеристы доставали и абсолютно не стеснялись его обстреливать. То, что 30 апреля 1944 года финны не открыли огонь по центру Кронштадта, – только счастливое для жителей города и несчастливое для финнов стечение обстоятельств».
Одним словом: в ситуации, в которой находилась финская армия (отсутствие собственного производства тяжелой техники, проблемы с ее приобретением), обстрелы и бомбежки Ленинграда были бы форменным идиотизмом с чисто военной точки зрения. Здесь незачем множить сущности сверх необходимости и изобретать какие-то сентиментальные мотивы, якобы имевшиеся у Маннергейма.
Даниил Гранин, как и другие не слишком сведущие в военной истории люди, допускают одну и ту же распространенную ошибку. Они просто не учитывают принципиальную разницу между финской армией с одной стороны и вермахтом и Красной армией – с другой. У финнов не было мощного мобилизационного потенциала, не было развитой тяжелой промышленности. Каждый потерянный солдат, каждая единица вооружения (особенно тяжелого) была в самом буквальном смысле слова невосполнимой утратой. Танки, артиллерийские орудия, боевые самолеты ценились на вес золота, больших потерь старались избегать как огня. Это естественным образом диктовало осторожность в ведении операций. И хвалить финнов за то, что они не обстреливали и не бомбили Ленинград, – все равно что хвалить кастрата за то, что он никого не изнасиловал.
Финны не стреляли и не бомбили, зато в полной мере использовали другое оружие, имевшееся в их распоряжении: голод. Именно голод стал самым страшным и самым смертоносным врагом окруженных ленинградцев. Вопреки всему, что говорят и пишут Гранин и Мединский, Маннергейм сделал все, что мог, для того, чтобы этот враг унес в могилу как можно больше жителей города на Неве.
Блокада Ленинграда началась в сентябре 1941 года, когда немецкие танки вышли к Ладожскому озеру в районе Шлиссельбурга. Однако она была бы неполной, если бы с севера ее не замкнули финны. Более того, даже при беглом взгляде на карту становится ясно, что не вермахт, а доблестная финская армия во главе с Маннергеймом контролировала бóльшую часть путей, по которым в осажденный город могло поступать продовольствие.
В первую очередь речь идет о водном пути из Онежского озера через Свирь в Ладогу. Несмотря на все очевидные недостатки, в теплое время года этот путь широко использовался. До войны именно по нему, через Волго-Балтийскую водную систему, в Ленинград поступала бóльшая часть грузов. Использование этого маршрута могло бы в значительной степени компенсировать потерю сухопутных коммуникаций. Однако, как уже говорилось выше, в сентябре финны вышли на реку Свирь и перерезали этот жизненно важный маршрут. Только после этого блокаду Ленинграда можно было считать по-настоящему завершенной.
Для снабжения города на Неве оставался только один вариант: по железной дороге через Тихвин, перегрузка на корабли (или на грузовики в зимнее время) и отправка по Дороге жизни через Ладогу. Разумеется, немцы очень хотели бы перерезать и эту тоненькую ниточку. А финны помогали им в этом, чем могли. Другой вопрос, что сделать это было не так-то просто.
В последнее время широкую известность приобрела операция, проведенная в 1942 году совместно немцами, итальянцами и финнами с целью захвата острова Сухо. Сухо – небольшой островок в южной части Ладоги, с помощью которого можно было контролировать значительную часть этого района. Захват острова Сухо еще больше осложнил бы снабжение Ленинграда.
Подготовка операции, получившей название «Бразиль», началась весной 1942 года. На финской территории, в Лахденпохье, была создана немецкая военно-морская база. По железной дороге сюда были переброшены немецкие десантные паромы «Зибель» и итальянские торпедные катера. Финская сторона всячески содействовала подготовке операции. Маннергейм не только не «отказался пропустить немцев», как об этом любит писать Мединский, но и помогал им – финские катера прикрывали флотилию. В ночь на 22 октября десант попытался захватить остров Сухо. Гарнизон острова при поддержке авиации и кораблей Ладожской военной флотилии смог отбиться. Никакой заслуги Маннергейма в этом, насколько известно, не было.
Николай Иванович Барышников в своей книге приводит весомые аргументы в пользу того, что и планирование операции осуществлялось в первую очередь финнами. Им же принадлежит и сам замысел – перекрыть Дорогу жизни с помощью атаки на Сухо. Барышников пишет:
«Реализацией замысла относительно перекрытия пути доставки продовольствия и других грузов в Ленинград через Ладогу Талвела стал заниматься с конца марта 1942 г., когда побывал в Лахденпохья (у северного побережья озера) и обсудил этот вопрос с командиром Ладожской береговой бригады полковником Э. Ярвиненом. Возникла мысль о необходимости привлечь для этого кроме финских судов также флотские силы из Германии и Италии, сформировав таким образом специальную группу торпедных и иных небольших судов для последующих действий с поставленной целью. Обо всем этом было доложено германскому военному командованию, которое, в свою очередь, предложило финскому военному руководству начать подготовку к действиям по захвату острова Сухо. 17 мая 1942 года последовал приказ маршала Маннергейма о создании на Ладожском озере специальной морской воинской части „К“ под командованием капитана 3 ранга К. Киянена. В нее должны были войти прибывшие из Германии и Италии суда типа минных и торпедных катеров, а также финские торпедные катера „Сису“. Эта часть, подчиненная полковнику Э. Ярвинену, получила конкретные указания относительно целенаправленной подготовки к ведению боевых действий на трассе, по которой осуществлялось снабжение блокированного Ленинграда советской ладожской флотилией».
В том же 1942 году финны собственными силами провели другую операцию против советских войск, оборонявших Ленинград. На сей раз никакого участия немцев не было в принципе. Речь идет о захвате острова Гогланд в Финском заливе, который, по сути, являлся одним из передовых рубежей обороны Ленинграда на западном направлении. Сам Маннергейм в мемуарах рассказывал об этом так:
«Вторая инициатива немцев, касавшаяся предприятия, проводимого в интересах Финляндии, а именно – возвращения островов Финского залива Гогланда, Лавансаари и обоих Тютярсаари, – встретила у нас понимание. От Гогланда русские уже однажды отказались в связи с их уходом с мыса Ханко, и после этого островом овладело небольшое финское подразделение. В начале января 1942 года русские внезапной атакой вновь захватили Гогланд и с того момента прочно удерживали его. Вскоре стало ясно, что немцы испытывают недостаток в войсках и что на их участие в планировании этой операции рассчитывать нельзя. Острова надо было освобождать только своими силами. Если Гогланд окажется в наших руках, там можно будет расположить важную для обороны столицы и Южной Финляндии наблюдательную станцию, а русские потеряют базу легкого флота. 9 марта я принял решение о наступлении на Гогланд и острова Тютярсаари». Операция была успешно проведена финскими войсками в последних числах марта, гарнизон острова Гогланд атакован превосходящими силами и разгромлен. Это было не очень сильным, но все же весьма ощутимым ударом по позициям защитников Ленинграда, в первую очередь передового Ораниенбаумского плацдарма.
В более крупных наступательных действиях Маннергейм действительно принимать участие отказывался. «Мы больше не наступаем», — заявил он германскому дипломату в феврале 1942 года в ответ на попытки немцев побудить финскую армию к большей активности. Однако в основе опять же лежали отнюдь не благородные мотивы. После разгрома вермахта под Москвой Маннергейм понял, что все может закончиться далеко не столь благополучно, как он надеялся. Начались долгие метания между желанием вовремя спрыгнуть с тонущего корабля и стремлением сохранить захваченную добычу. Правда, летом, после успешного немецкого наступления на юге, Маннергейм стал смотреть на происходящее с несколько большим оптимизмом. Однако о том, как финский маршал пытался забраться на елку и при этом ничего себе не ободрать, мы еще поговорим. А пока подведем промежуточный итог.
Итак, нет никаких документальных свидетельств и никаких оснований полагать, что финский главнокомандующий хотел спасти город на Неве. Зато есть документы, которые позволяют представить себе будущее города в том случае, если бы он все же был захвачен. На финско-германских переговорах предполагалось провести границу по Неве. Сам Ленинград должен был исчезнуть, по крайней мере, в качестве крупного города. Немецкий порт на южном берегу Невы – вот что должно было остаться на месте имперской столицы.
Именно таков был план. И Маннергейм прикладывал все усилия для того, чтобы этот план реализовать. Он был осведомлен о немецких замыслах с самого начала войны. Николай Иванович Барышников пишет об этом: «Ему с самого начала стало известно о чудовищном замысле германского руководства относительно Ленинграда. Здесь уместно затронуть вопрос о том, повлияло ли в этот момент на Маннергейма известие о намерении германского руководства уничтожить Ленинград, когда уже должны были осуществляться финским командованием оперативные планы, выработанные совместно с германским Генштабом сухопутных сил. Известно, что имеет хождение в исторической литературе и в публицистике мнение, что Маннергейм „любил город на Неве“ и не был сторонником не только его уничтожения, но и овладения им. Перемен в подходе маршала относительно намеченных планов не произошло».
Поэтому установка ему мемориальной доски в Петербурге – злая насмешка не только над подвигом ленинградцев, но и над самим городом в целом, над каждым его зданием и улицей. Маннергейм с удовольствием взял бы город штурмом и стер его с лица земли, невзирая ни на какие реальные или вымышленные романтические воспоминания, если бы у него для этого имелась реальная возможность. Финская армия под его командованием сыграла решающую роль в формировании блокадного кольца и, таким образом, несет прямую ответственность за смерть сотен тысяч стариков, женщин и детей в окруженном Ленинграде. Смерть, которая, повторюсь, была результатом не стечения обстоятельств, а вполне сознательной политики как с немецкой, так и с финской стороны. Поэтому Маннергейм – не «спаситель Ленинграда», а убийца его жителей, который только по не зависящим от него причинам не смог довести свой замысел до логического финала. Стойкость и мужество ленинградцев сорвали планы финского главнокомандующего.
На этом в принципе можно было бы и закончить. Однако, на мой взгляд, нужно привести еще одну причину того, почему Маннергейм не рвался наступать на Ленинград и брать вместе с немцами Тихвин. Дело в том, что основная цель финской армии находилась для него не на юге, а на востоке. В Восточной Карелии.
Глава 6
«Освободитель» Карелии
Как мы уже говорили в прошлой главе, захватнические аппетиты финнов в 1941 году были выражены предельно ярко. Провести границу по Белому морю, Свири и Неве – ни больше ни меньше. Наконец-то для реализации этих давних планов представился благоприятный случай! Естественно, на публику Маннергейм и другие политики предпочитали говорить об «оборонительной войне» и стремлении вернуть «старую границу». На практике их действия, однако, свидетельствовали о прямо противоположном.
К северу от Ладожского озера финская армия сосредоточила летом 1941 года свой главный ударный кулак. Наступление началось 10 июля, и уже 16 июля финны вышли к Ладоге у Питкяранты. В конце июля советские войска смогли остановить противника на реке Тулокса, но вскоре финны вновь перешли в наступление. 5 сентября был взят Олонец – первый крупный город за пределами «старых» границ Финляндии. Пару дней спустя финны вышли к Свири и переправились через нее восточнее Лодейного Поля. Однако главной целью их наступления являлась столица Карелии – Петрозаводск.
В середине сентября развернулись тяжелые бои за поселок Пряжа – важный узел дорог. Несколько раз он переходил из рук в руки. В конечном счете, однако, части Петрозаводской оперативной группы были вынуждены отойти. 22 сентября финны вышли к Онежскому озеру южнее Петрозаводска. Удержать карельскую столицу не удалось – 3 октября финны вошли в город. Они немедленно принялись называть улицы на свой манер и, как водится, сбросили с постамента памятник Ленину. Сам Петрозаводск был переименован в Яанислинну. Финны всячески показывали, что это их земля и они пришли сюда всерьез и надолго.
Советским войскам удалось остановить дальнейшее финское наступление на Медвежьегорск, однако в декабре и этот город оказался взят. Но к тому моменту ситуация значительно изменилась.
В конце осени стало ясно, что германский блицкриг провалился. Покончить с Советским Союзом до наступления холодов не удалось. Для финнов это было особенно печально, учитывая, что они тоже готовились к короткой войне. Ценой невероятных усилий в армию летом 1941-го удалось мобилизовать около 650 тысяч человек – все население страны насчитывало к тому моменту 3,7 миллиона. Это был рекордный уровень в мировой истории, и поддерживать его на протяжении длительного времени было попросту невозможно. Финской экономике, лишившейся львиной доли рабочих рук, угрожал коллапс. Уже осенью 1941 года пришлось начать частичную демобилизацию – опять-таки практически уникальный случай в истории войн ХХ века. К концу года стало ясно, что на крупномасштабные наступательные операции Финляндия больше не способна. В ноябре Маннергейм отдал приказ о строительстве оборонительной линии на Карельском перешейке и к северу от Ладоги.
Попытка перерезать Мурманскую железную дорогу также не удалась. Ключевую роль здесь играла немецкая группировка в Северной Финляндии, которой был подчинен финский 3-й армейский корпус. Как писал в своих воспоминаниях Маннергейм:
«План немцев нанести через Петсамо и Салла решающий удар по Мурманской магистрали, столь важной для связи между СССР и его союзниками, потерпел крах. Поскольку усилить войска оказалось невозможным, военное руководство Германии решило здесь перейти к обороне. 2 августа до моего сведения был доведен приказ немцев, в котором ясно было сказано, что Гитлер решил отказаться от запланированного ранее наступления на Кандалакшу. Одновременно в приказе говорилось, что все же от мысли перерезать Мурманскую магистраль не отказываются и что приказ касается лишь избранного первоначального направления. Немцы предложили 3-й армейский корпус, поддержанный немецкими войсками, направить на магистраль через Лоухи. Если же это окажется невозможным, то имеющиеся в распоряжении германские войска можно бы было перебросить южнее для усиления Карельской армии. Мне эти рекомендации пришлись не по душе, ибо, по моему мнению, наступление на более южном направлении со временем стало бы и опасным, и обременительным. Южнее, может быть, и было бы легче проникнуть к Мурманской железной дороге, но я был уверен в том, что реакция противника окажется ожесточенной, и именно это и было внутренним стимулом моей отрицательной позиции. Вопрос стоял не о временном захвате какого-то пункта магистрали, а и об удержании того, что в свое время было захвачено. (…)
Несмотря на факт подчинения 3-го армейского корпуса немцам, я был вынужден все же указать генералу Эрфурту на то, какие неприятности повлекло бы за собой осуществление немецких предложений. Мое предчувствие, что попытка наступления на Мурманскую магистраль вызовет немедленные контрдействия, полностью оправдалось. Перебросив подкрепления в полосу 3-го армейского корпуса, немцы перешли в наступление через Кестеньгу на железнодорожную станцию Лоухи, но и русские усилили свои войска, в связи с чем наступление захлебнулось».
Среди почитателей Маннергейма есть и такие, которые утверждают, что маршал сознательно не стал перерезать Мурманскую железную дорогу, чтобы не допустить полной победы немцев. Если бы это было правдой, то подобные соображения свидетельствовали бы о наличии у маршала развитой формы шизофрении. В конечном счете именно от немецкой победы зависела реализация поставленных финнами целей. И в своих мемуарах Маннергейм опять же свидетельствует: дело было в военных соображениях, в нежелании проливать финскую кровь. Когда в конце осени англичане вежливо порекомендовали маршалу остановить дальнейшие наступательные действия, Маннергейм столь же вежливо послал их подальше. О том, как его действия будут восприняты на Западе, он стал всерьез задумываться значительно позднее.
Теперь финнам оставалось только ждать, чем окончится титаническая битва от Баренцева до Черного моря. Все, что они могли сделать, – надеяться на лучшее и готовиться к худшему. «Дружеский совет» Черчилля – договариваться с Советским Союзом – Маннергейм отверг, заявив, что это создаст угрозу оккупации Финляндии германскими войсками. После этого англичане, сплюнув с досады, все-таки объявили финнам войну – хотя с их стороны это был скорее демонстративный жест, который не повлек за собой никаких немедленных последствий.
Между тем на «освобожденных» территориях Карелии устанавливался новый порядок. Местная администрация планировала сделать эти земли неотъемлемой частью Финляндии. А это значило – насаждать финскую культуру и язык. Карелам всеми силами внушали, что они – часть финского народа. А как поступать с русскими? Для финнов они явно были нежелательным элементом, для которого оставался один путь: в концлагеря. По сути, новые власти проводили на оккупированных территориях политику апартеида.
Всего в «освобожденной» Карелии действовало 24 концлагеря, из них семь – в Петрозаводске. По подсчетам финских историков, там содержалось около 20 тысяч человек из 85 тысяч, оставшихся на оккупированных территориях. По другим данным, только через петрозаводские лагеря в 1941–1942 годах прошло 35 тысяч человек. В концлагерях были собраны все «нежелательные элементы» – русские мужчины, женщины, даже маленькие дети. Многие из них физически не могли представлять никакой реальной угрозы для оккупантов.
В Финляндии тема концлагерей долгое время замалчивалась, и только в конце 1980-х годов увидела свет работа военного историка Хельге Сеппяля «Финляндия – оккупант». В ней были названы страшные цифры: смертность в финских концлагерях была выше, чем в немецких. Это были настоящие лагеря смерти, где люди умирали от голода, болезней и непосильного труда.
Знал ли об этом Маннергейм? Конечно, знал! В конце 1941-го и начале 1942 года он неоднократно посещал Восточную Карелию. Как пишет Леонид Власов, в январе маршал «посетил концлагерь № 5 для гражданского населения города. После осмотра лагеря Маннергейм встретился здесь со стариками – ветеранами Первой мировой войны. Фельдмаршал расспрашивал их, на каких фронтах и в каких полках они воевали, есть ли среди них кавалеристы. В конце встречи выпили по фронтовой рюмке водки».
Идиллическая картинка, не правда ли? А вот что вспоминали те, кому не повезло оказаться за колючей проволокой финских лагерей:
«Много лет после освобождения, да и теперь еще иногда, как только закрою глаза, вижу перед собой ряды колючей проволоки с часовыми на вышках. Передо мной проходят исхудалые лица женщин и изможденных мужчин, детей с потухшими глазами, одетых в тряпье. Вижу страшную вывеску с предупреждением о расстреле. Из дома, что и сегодня стоит на улице Олонецкой в Петрозаводске, время от времени доносились страшные крики. Там истязали и пытали людей. Туда доставляли виновных в нарушении лагерного режима или тех, кого охранники считали таковыми по своему усмотрению. Новоявленные палачи, не считаясь с девической стыдливостью, не слыша детского плача, срывали со своих жертв одежду и избивали резиновыми плетками. Такому избиению мог подвергнуться каждый, ибо никто не мог предвидеть, к чему придерется надзиратель»…
«Был декабрь 1941 года. Крики, гам, стоны, солдаты финские с винтовками. Вещи все отобрали, разрешили взять только то, что смогли унести в руках – одежду и одеяло. Назавтра погнали мать на разгрузку дров, на разборку кирпичных разбитых зданий. Однажды послали на переборку картошки… Из продуктов главный продукт, конечно, была мука. Но это была не мука! Это была молотая белая бумага с добавкой муки. Хлеба, коржа из нее нельзя испечь, хоть ты удавись, не получалось. Мы варили эту муку, глотали серый клейстер, который щелкал на зубах, прилипал к небу. Как мы ждали весну! Скорее бы увидеть, сорвать травинку, съесть. Когда трава пошла, ее тут же всю съедали, огороды были голые, черная земля. Первой съедали крапиву, затем клевер. От голода, от грязной травы началась дизентерия. В лагере появился врач Богоявленский. Его палка ходила по спинам тех, у кого плохо убран двор, грязно в уборной. Маму стали гонять на рытье траншей. Рядом с кладбищем рыли, а затем возили туда мертвых. Утром по лагерю едет телега-ящик, собирает умерших за ночь. Летом парней, которым исполнилось 15–16 лет, финны отправили на лесозаготовки. Вернулись к зиме – кожа да кости. Многие после померли от чахотки»…
«Мама была беременной уже на последнем месяце и в деревне родила двойню девочек. А через некоторое время нас разместили в домах барачного типа, которые были уже обнесены колючей проволокой. Семья наша выросла. Нас было уже пятеро, и с нами из деревни приехали бабушка и дедушка. Поселили нас в комнате на 15 квадратных метрах, и было в ней пять семей. В общей сложности 21 человек. В условиях голода, холода, без медикаментов люди вымирали целыми семьями. Не обошло это горе и нас. Один за другим умерли бабушка и дедушка. Организм мамы тоже ослаб, и она заболела куриной слепотой и малокровием. Мои маленькие сестрички Галя и Нина, не получая даже материнского молока, тоже умерли. Мы с мамой остались вдвоем. И не знаю, что было бы с нами, если бы не девочка-подросток 14-летняя Римма Гуляева, ныне Иванова, родом из той же деревни Шангостров. Вместе со взрослыми она тоже выходила на работы. Благодаря своей сноровистости умела найти то у финнов, то среди местного населения что-нибудь съестного. И непременно делилась с нами…»
«Когда мне исполнилось 11 лет, я с семьей оказалась в 6-м петрозаводском лагере на Перевалке. Чтобы не умереть с голода, приходилось проникать в город. У кухонь или солдатских казарм нам, детям, иногда что-либо перепадало. А в город проникали разными путями. Иногда пролезали через проволоку, а когда у ворот стоял добрый охранник – пропускал. Невдалеке от леса находился финский госпиталь. Подойдем к окну и начнем просить хлебушка. Иногда солдаты бросали, а бывали случаи, когда над нами смеялись и вместо куска галеты бросали бог знает что. Однажды мы возвращались из города в лагерь. Выпустил нас через ворота охранник, который особых препятствий не чинил. А вот когда мы вернулись обратно, на вахте стоял уже другой охранник, и он сдал нас в комендатуру. Нас отвели в сарай, где стояли длинные скамейки, положили на них и резиновыми плетками нанесли кому по 15, кому по 25 ударов. После такой порки матери нас на руках относили в бараки. Не выдержав голода и жестокостей лагерной жизни, некоторые из моих братьев и сестер умерли…»
«Родом я из деревни Кут-Лахта Лодейнопольского района Ленинградской области. Из дома нас привезли в лагерь Ильинский 17 сентября 1941 года. Из вещей у нас было то, что на себе, а хлеба, как говорится, что в животе. Все, что осталось в доме, взяли финны. А дома разобрали и увезли на сооружение землянок и укреплений. Скот отобрали для своего пользования. Территория нашего лагеря была огорожена колючей проволокой. Охранялась патрулями, а на вышках по периметру стояли дозорные. Жило нас в комнате 16 человек. Клопы и тараканы не давали покоя. Когда в доме был покойник, появлялись крысы. Умирали многие, особенно в конце 1941-го и в начале 1942 года. Комната отапливалась дровами, а вечерами освещалась лучиной. Хлеба давали по 100 граммов в день и по 300 граммов картофеля. Сколько-то крупы. Одежда и обувь изнашивались до такой степени, что люди ходили босыми и полураздетыми. Годы детства для нас были не просто трудными, а мучительно унизительными. Детей к работам привлекали с 12 лет и как могли унижали. Красный Крест, может быть, кому-то и помогал, но наша семья, как и все население барака, этой помощи не видела. И лишь когда немцы под Сталинградом потерпели сокрушительное поражение, отношение финнов к лагерникам несколько изменилось. После выхода из лагеря я весил 40 кг…»
«Мы собирали мох, сушили, толкли и делали лепешки. Из березовых опилок варили кашу, из соломы пекли хлеб. Такая пища истощала организм, и люди умирали целыми семьями. Голодной смертью погибла семья Калининых из деревни Есины, умерли Николай Лукин, Андрей Стафеев, Андрей Фепонов и много других. Большинство жителей деревни Типиницы умерли от голода. Весной 1942 года смертность в Яндомозере была настолько великой, что не успевали выкапывать могилы. В деревне Усть-Яндома тела покойников долгое время лежали непогребенными. Финны глумились над голодными. Когда истощенные люди приходили просить хлеба, они избивали их. Колхозника Чуркина финны поставили на пахоту. 12 дней он работал без куска хлеба, падая от истощения. „Дайте хоть немного рыбы“, – попросил он у коменданта. Комендант Липасти рассвирепел. Он схватил человека за шиворот и выбросил со второго этажа. Затем сбежал сам с лестницы и избил лежащего до крови. Потом Чуркина отправили в концлагерь, где он и умер…»
Тем, кто оставался вне лагерей, тоже жилось несладко. Вот один из типичных рассказов, записанных после войны:
«Мы, Политовы Оля и Петя, жили в д. Пегрема Заонежского района Карело-Финской ССР, в семье. У нас были отец и мать. Они работали в колхозе им. Калинина – мать телятницей на ферме, а отец ловил для колхоза рыбу.
Осенью 1941 г. к нам в деревню пришли финны и начали отбирать хлеб у колхозников. У нас хлеб был закопан в землю и так замаскирован, что финны не могли бы скоро его найти. Наш хлеб не нашли, хотя искали вооруженные финские солдаты.
Во второй раз финские грабители пришли откапывать хлеб с собаками и оружием. Грозя пристрелить отца, они потребовали отдать им хлеб. Начали копать, и собаки нашли весь хлеб, и финны несколько раз ударили отца по лицу.
Хлеб финны вывезли, отобрав его с помощью собаки также и у других колхозников.
Женщины со слезами просили отдать хлеб для детей, а финны не дали и начали бить плетьми тех, кто подходил близко к сваленному в кучу хлебу.
Население получало от финнов муки по 200 граммов на человека, но мука была с опилками. Мы из этой муки варили кашу и, хоть невкусно, ели.
В октябре мы с мамой пошли в другую деревню – в Ламбасручей – получать норму. Мы стояли в очереди, вдруг подошел финн, начальник по лесному делу, и стал ругаться, зачем стоим в очереди, и погнал женщин на две стороны. Потом схватил нашу маму под руки и с лестницы выбросил на мерзлую землю; мать без сознания лежала на земле, я начала плакать, а он наставил на меня револьвер. До лодки мать несли на носилках, а в барак она еле-еле дотащилась и сразу заболела. У нее болела грудь, и она обижалась, что колет в легких, – она ушиблась при падении на мерзлую землю. Врачей не было близко, и поэтому матери помощи оказано не было. Когда мы пошли к начальнику-финну просить свезти мать в больницу, в Великую Губу, за 50 километров, он закричал, что „русской собаке нет у нас лошадей, умрет – так и надо…“
Через две недели мама умерла, мы ее схоронили.
А отец у нас еще раньше матери умер. Умер он от истощения, потому что сильно голодал, так как, кроме 200 граммов хлеба, ничего финны не давали. Получать норму было трудно – приходилось переезжать через 2 озера, перетаскивать лодку через гору. Мы ослабли от голода и не могли ходить за нормой и по 2 недели жили без кусочка хлеба. За пять километров от нашей деревни была финская столовая; мы с отцом пошли в столовую, стали умолять накормить нас. Отцу было 62 года от роду, он обессилел и ходил с палочкой в руках. Его накормили. Он с жадностью съел супу-баланды и 3 комочка хлеба. После обеда мы пошли обратно; отец прошел половину дороги и упал в снег. Я побежала домой сказать матери, с помощью других колхозников его довели до дома. Пролежав на печи 3 дня, отец умер.
Сейчас мы остались без отца и матери.
Мы видали, как финны издевались над советским народом.
Когда отобрали хлеб у Федоровой Марии Федоровны, то ее и мужа так пороли плетью, что муж на второй день умер. Один финн держал, а другой порол на снегу лежащего Федорова, от чего Федоров так кричал, что мы все разбежались по домам.
Тут же пороли Овчинникова Михаила Егоровича. Его вывели на озеро, в морозную погоду, приказали раздеться и пороли, пока не упадет, а потом велели одеться. Через полчаса снова продолжалась порка, пока Овчинников не потерял сознания.
Когда у нас умерли мать и отец, мы пошли в деревню просить хлеба, по дороге патрули стали стрелять вслед, мы испугались и остановились, нас задержали и за то, что я самовольно пошла в деревню, сняли с меня пиджак и кофту, начали пороть, дали мне 14 плетей. Через неделю я снова пошла просить хлеба для братишки, меня снова задержали и снова дали 14 плетей.
Мы пошли в другую деревню просить хлеба; нас финны увезли в Великую Губу, посадили в холодную „будку“, продержали 2 недели и отправили в Петрозаводск в 7-й лагерь, где мы и прожили до прихода Красной Армии».
Таких рассказов сотни, ими можно было бы заполнить целую книгу. Еще раз отмечу: за колючую проволоку сажали не «фанатичных комиссаров» и даже не мужчин призывного возраста. Сажали стариков, женщин, детей. По сути дела, в Восточной Карелии с ведома и при полном одобрении Маннергейма проводились этнические чистки. Конечно, в присущем демократической республике стиле – без массовых расстрелов, всего лишь с помощью голода и болезней, а также непосильного труда.
В том же петрозаводском лагере № 5, который посетил Маннергейм, за 1942 год умерло около 2 тысяч человек. Их хоронили в братских могилах. Общее число жертв финской оккупации неизвестно. По некоторым подсчетам, оно могло составлять до 50–60 тысяч человек. Даже если эта цифра серьезно завышена, количество погибших явно составляет пятизначное число. «В общей сложности за время оккупации в Яанислинне умер примерно каждый двадцатый из свободно проживавших жителей и примерно каждый пятый из находившихся в лагерях. Следует упомянуть, что в финляндских лагерях для военнопленных смертность в период с 1941 по 1944 год поднялась еще выше, составив почти треть от общего числа заключенных», – пишет современный финский историк Юкка Куломаа. Для одного только Петрозаводска он называет цифру в 4–7 тысяч человек, умерших в лагерях во время войны. Фактически Маннергейм санкционировал создание этого «конвейера смерти» и несет за него полную ответственность.
Финны любили говорить о том, что они «освободили» Карелию. «Освободили» не только от советской власти, но и от русского населения. Когда-нибудь, после войны, его планировалось выселить за пределы финской территории. Впрочем, Гитлер тоже сперва собирался отправить евреев на Мадагаскар… Маннергейм в этом отношении во многом пошел по стопам своего германского союзника.
Сам маршал, конечно, после войны писал о том, что русские сами все разрушили при отступлении и оставили местное население без средств к существованию, но факт наличия лагерей для гражданских лиц он все-таки вынужден был признать. В своих мемуарах Маннергейм говорил следующее:
«Когда финские войска в 1941 году оккупировали части Восточной Карелии, то им досталась территория, сильно пострадавшая от войны, но еще больше от разрушений, которые русские осуществляли при отступлении. Как на других театрах военных действий, так и здесь по приказу советского правительства на практике проводилась тактика выжженной земли, в которую входили эвакуация населения и уничтожение населенных пунктов, дорог и движимого имущества, если его не успевали увезти раньше.
Что касается эвакуации людей, то ее удавалось осуществлять лишь частично. Те карелы, которые в предвоенные годы не стали жертвами массовых репрессий, оставляли свою родную местность против своего желания. Во многих местах отъезд откладывали настолько, что военные действия успевали сделать эвакуацию невозможной или же население защищалось от нее, прячась в лесах. Оставшимся позволяли вернуться в свои родные края, или, если это было невозможно из-за близости фронта, их помещали в лагеря. Там содержалась четвертая часть первоначальной численности населения, или 90 000 человек, из которых половину составляли карелы, а другую – люди, высланные из внутренних районов Советского Союза. Лучшая и работоспособная часть населения была призвана на военную службу или эвакуирована, так что большинство оставшихся были либо старики, либо совсем молодые люди.
Лучше всего русские справлялись с разрушительной работой и вывозом движимого имущества. Колхозы по большей части остались без рогатого скота и лошадей, в дополнение к чему запасы зерна были либо сожжены, либо увезены. Население было оставлено на пороге голода. Из деревень сгорели лишь некоторые, а в городах и промышленных центрах разрушения были огромны. Когда мы взяли Петрозаводск и Кондопогу, то разрушения в этих городах, произведенные с особой тщательностью, показали, что в первом городе из всей жилой площади осталась лишь половина, а во втором – едва 20 процентов. Поскольку из семи электростанций пять было уничтожено, а из семи крупных лесопилок осталась только одна в более или менее пригодном состоянии, промышленность, практически говоря, была парализована.
Поскольку не работали органы местного управления, а в производстве и распределении продуктов питания не существовало никакого порядка, то перед оккупационными властями встала трудная задача, выполнение которой сначала поручили командирам корпусов и дивизий на основе спущенных им специальных инструкций. В соответствии с ними систему управления оккупированными территориями необходимо было по возможности в большей степени сделать такой же, какая существует в Финляндии. В инструкциях обращали внимание на то, что управленческие мероприятия в Восточной Карелии должны носить такой характер, чтобы они показывали и населению этих районов, и иностранцам стремление Финляндии возродить благосостояние этой территории вне зависимости от национальности или политических взглядов жителей. Необходимо, чтобы население по своей воле и желанию включилось в производительную работу.
Эти принципы предполагали доверительную работу с населением. Уже первые контакты в этом плане дали куда более значительные результаты, чем мы ожидали, принимая во внимание те противоречившие международным правилам инструкции по развертыванию партизанского движения, которые советское правительство передавало населению. Ни с карельским, ни тем более со славянским населением не возникло никаких трений».
Действительно, население, сидевшее по лагерям и умиравшее от голода и непосильной работы, не имело элементарных физических сил на какие-либо «трения» с оккупантами. Только в 1942 году, когда стало очевидно, что война может закончиться для Финляндии далеко не так радужно, как предполагалось изначально, финны начали постепенно улучшать положение заключенных. Однако смертность продолжала оставаться высокой.
Если такова была участь гражданских лиц, то какие тяготы выпали на долю советских солдат, оказавшихся в финском плену? Условия содержания советских военнопленных в Финляндии также не сильно отличались от немецких. В своих мемуарах Маннергейм постарался убедить читателя, что финская сторона делала все, что было в ее силах. О своем общении с представителями Международного Красного Креста он рассказывал: «В письме от 1 марта 1942 года, адресованном председателю комитета, я писал, что, хотя Советский Союз и не присоединился к Женевской конвенции и нет гарантий тому, что с финскими военнопленными в России обращаются справедливо и гуманно, мы со своей стороны, несмотря на многочисленные трудности, точно соблюдаем положения о военнопленных, предусмотренные конвенцией. После этого я рассказал об огромных трудностях с продуктами питания в Финляндии и о том, как это сказывается на пайках для военнопленных. Несмотря на то что пайки для гражданского населения Финляндии мы были вынуждены сократить до минимума, калорийность питания, выдававшегося военнопленным, и калорийность продуктов, которые получали люди физического труда, была почти одинаковой».
То, что финское гражданское население испытывало сложности с продовольствием, сомнению не подлежит – это была первая цена, которую пришлось заплатить за повторную встречу с граблями в виде совершенно авантюрной, ненужной войны против СССР. Однако если посмотреть на смертность советских военнопленных и финского гражданского населения, то картина получается очень разная. В годы Великой Отечественной войны в финский плен попало 67 тысяч советских солдат. Из них умерло более 20 тысяч, то есть каждый третий. Ничего даже отдаленно похожего не наблюдалось среди финских граждан. Уже эти простые цифры опровергают слова Маннергейма относительно «одинаковой калорийности продуктов».
Сегодня финские историки наконец-то всерьез занялись не слишком приятной и удобной для финского общества темой обращения с советскими военнопленными. Одна из них, молодая исследовательница Миркка Даниэльсбакка, говорит буквально следующее: «Аргумент о нехватке продовольствия – хороший аргумент, все верно. Военнопленные были последними в цепи продовольственного обеспечения. Нехватка продовольствия сказывалась и в других закрытых учреждениях, например в психбольницах, где смертность также росла. Но финские власти могли влиять на уровень смертности, на то, умирает ли пленных 10 или 30 процентов. Недоедание было причиной смертности, но еще большей причиной стал тяжелый труд. Финны в общем-то поняли это зимой 1941/42 года, когда пленные стали умирать от полного истощения. По этой причине я считаю, что нехватка продовольствия не является единственной или главной причиной высокой смертности. Да, это была часть причины, но если бы она была настоящей причиной, то тогда бы у нас росла смертность и среди гражданского населения».
Проводили ли финны политику целенаправленного истребления советских солдат? На этот счет нет однозначного ответа. Известны факты тайных расстрелов военнопленных, хотя они и не носили массового характера (современные исследователи оценивают их примерно в 5 % от общего числа погибших). Финны предпочитали, чтобы пленные умирали сами. До начала 1942 года их не слишком волновали условия, в которых содержались советские солдаты, хотя объективные возможности снизить смертность были (как это оказалось впоследствии). Как пишет Даниэльсбакка, «когда летом 41-го года отправлялись на войну, думали, что она закончится быстро, к осени, но этого не произошло. Уже к началу 42-го года стали возникать мысли о том, что война не закончится окончательным поражением Советского Союза, и в Финляндии стали готовиться к длительной войне. Разгром немцев в Сталинграде стал окончательным подтверждением этого. После этого финны стали готовиться к будущему и к тому, что Советский Союз всегда будет рядом. Также международное давление сыграло свою роль. В Финляндии стали думать о том, как негативные новости повлияют на репутацию страны».
Иначе говоря, пик смертности советских военнопленных пришелся на 1941 год. В дальнейшем финское руководство поняло, что ситуацию надо менять: война явно затягивалась, обещанная Гитлером победа была все так же далека, и разумная осторожность требовала не раздражать сверх необходимости мировое общественное мнение, а также Советский Союз. Поэтому к пленным начинают относиться более человечно. Подчеркну еще раз – не из человечности, а из простой и эгоистичной предусмотрительности.
После Великой Отечественной войны в Советском Союзе было издано несколько книг, рассказывающих о финских преступлениях на территории Советской Карелии. Сегодня они почти забыты. Разумеется, собранные там свидетельства достаточно тенденциозны и однобоки, целиком доверять каждому из них в отдельности нельзя… и все же фактов, свидетельствующих о тяжелой участи попавших на финскую территорию тем или иным путем советских граждан, более чем достаточно.
Так, в изданном по горячим следам войны сборнике документов приводится рассказ попавшего в советский плен финского капрала Свена Эрика Тейфольга:
«В феврале и марте 1942 года я служил охранником в лагере военнопленных Раутакорпи у города Виипури. Пленные были распределены в бригады по 32 человека. Они работали на лесозаготовках по 10–12 часов в сутки. От бараков до места работы было семь километров, и, таким образом, измученные тяжелой работой пленные проходили ежедневно 14 километров. Их кормили гнилым, неочищенным картофелем, но и его давали так мало, что люди голодали. Во время работы они часто падали в обморок. Все были обуты в ботинки с деревянными подошвами и одеты в изорванное летнее обмундирование, без шинелей, хотя тогда стояли сильные морозы.
Начальник лагеря ротмистр Паунанен приказал нам избивать или пристреливать пленных за малейшие проступки. Один пленный отошел без разрешения в сторону от места работы. Я его пристрелил. Если пленный уставал и не мог работать, его били. Охранник Эриксон и многие другие пристрелили по нескольку пленных. В моей бригаде служил переводчиком пленный по имени Николай. Я избил его, потому что мне казалось, будто он хотел организовать paбoтy не так, как я приказал.
Как-то один пленный остановился, чтобы передохнуть. За это его поставили на более тяжелую работу. Когда он уже не мог работать наравне с другими, его избили. Вскоре он умер. Однажды начальник лагеря вызвал нас к себе и начал ругать за то, что мы не умеем обращаться с пленными. Он сказал: „Я вам сам покажу наглядный пример“.
