Но сперва зададимся другим вопросом: как вообще случилось, что летом 1941 года финны вместе с немцами начали войну против Советского Союза? Находятся люди, утверждающие, что виновата в этом только Москва, а финское руководство и лично Маннергейм изо всех сил старались сохранить мир. Нет ничего более далекого от реальности, чем подобные легенды. Финны самым активным образом готовились связать свою судьбу с Гитлером и не только вернуть потерянное в «зимней войне», но и оторвать от восточного соседа куски пожирнее.
Начнем с самого начала. Как известно, весной 1940 года советско-финская война завершилась однозначной победой Советского Союза. Надежда на англичан и французов не оправдалась, осудив Сталина и отправив некоторую материальную помощь, они тем не менее особо не спешили вмешиваться силой оружия. Гитлер и вовсе заявил, что надо было договариваться с Москвой тогда, когда были предложены умеренные условия, а теперь пусть финны пеняют на самих себя. Положа руку на сердце, в этом он был абсолютно прав. В результате войны Финляндия утратила весь Карельский перешеек с Выборгом и была вынуждена сдать Советскому Союзу в аренду полуостров Ханко. Фактически финны потеряли гораздо больше, чем требовала от них Москва предыдущей осенью. Плата за тупое упрямство Маннергейма и других руководителей страны оказалась очень высокой.
Возможно, Сталин в 1939 году хотел захватить Финляндию, и только героическое сопротивление финнов спасло маленькую гордую страну от неминуемого поглощения? Такую версию пропагандировал сам Маннергейм в конце своей жизни. Не отставали от него и другие финские политики. Оно и понятно: признать, что они довели дело до войны только ради того, чтобы не идти ни на какой компромисс с Москвой, было смерти подобно. Гораздо выгоднее было бы изобразить дело так, словно над страной нависала угроза полной потери своего суверенитета.
В реальности пока не найдены серьезные документальные подтверждения существования такой угрозы. Советские документы, в том числе сугубо внутренняя секретная переписка, рисуют совершенно иную картину. Александр Оганович Чубарьян, один из крупнейших специалистов по международным отношениям 1930-х годов, приводит содержание одной из записок 1938 года по «финскому вопросу». В ней говорится о том, что «создается реальная обстановка для нейтрализации немецкого влияния и вовлечения Финляндии в орбиту интересов Советского Союза, и предлагается следующий план действий. Мы даем финнам гарантию неприкосновенности Финляндии в ее теперешних границах; снабжаем ее вооружением и материально техническими средствами, необходимыми для укрепления тех стратегических пунктов, которые являются наиболее уязвимыми с точки зрения действий германского воздушного и морского флотов, и расширяем торговый оборот (в том числе и в сельскохозяйственной сфере). Взамен мы требуем заключения с Советским Союзом пакта о взаимной помощи, поддержку Финляндией позиций СССР в международных вопросах и реальных гарантий военного характера (которые могут быть разработаны НКИД и Генштабом). (…) На документе имеются пометки Сталина, из которых наиболее интересно предложение добавить к нашим гарантиям невмешательство во внутренние дела Финляндии». Действительно, в 1938 году, когда прошел первый раунд переговоров, о каком-либо вмешательстве во внутренние дела Финляндии в Москве не могли и мечтать.
Может быть, подобные планы появились после заключения пакта с немцами? В своей статье о советско-финских отношениях Николай Иванович Барышников пишет: «Существует предположение, что Сталин намеревался с помощью требуемых у Балтии и Финляндии баз отодвинуть границы Советского Союза до линии границ России 1914 г. или Петра Великого. Известно, что советское государство лелеяло идею о распространении мировой революции и что действия Сталина в 1939 г. также нацеливались на получение желаемых позиций для продвижения как можно дальше на запад, когда мировая война истощит крупные европейские державы. Следует, однако, отметить, что условий для осуществления таких замыслов в октябре 1939 г. еще не было». Да и сам характер советских условий показывает: основной целью Москвы было обеспечить безопасность своей страны, а не захватывать Финляндию.
Может быть, тяжелое поражение показало финскому руководству, что политику по отношению к восточному соседу надо менять? Ни в малейшей степени. Отношения между двумя странами оставались крайне напряженными. Являлся ли Маннергейм одним из авторов этого курса? Безусловно, да. Военное положение в Финляндии так и не было отменено, и Маннергейм оставался самым влиятельным человеком в государстве. «В Финляндии есть два правительства: правительство в Хельсинки, власть которого кончается на восточной окраине столицы; после этого есть только Маннергейм», – отмечал один из министров. Финская политика следующих лет была в первую очередь политикой маршала. И направлена она была в значительной степени на подготовку нового конфликта.
Что же делал маршал в этой ситуации? Маннергейм вновь активно искал союзников. Англичанам и французам ближе к лету 1940 года стало совсем не до Финляндии, и единственным остававшимся вариантом были немцы. Вариант «успокоиться и дружить с Москвой», как и прежде, не рассматривался по умолчанию.
«Финляндия, несмотря ни на что, была готова лояльно приспособиться к предписаниям Московского договора и попытаться рассеять возможное недоверие к Советскому Союзу. Отказавшись от помощи Запада, мы еще раз ясно показали, что хотим оставаться вне конфликтов между великими державами, и теперь Советский Союз мог принимать во внимание то обстоятельство, что отношение западных стран к Финляндии стало более прохладным», – писал маршал в своих мемуарах. В реальности никакой реальной помощи финнам западные державы в 1940 году предоставить уже не могли. И компенсировать это Маннергейм собирался не «лояльным приспособлением» к сложившейся ситуации, а ориентацией на другого могущественного врага Москвы.
В Берлине тем временем начали понемногу готовиться к войне с «большевистскими ордами», и финны вновь оказались для Гитлера весьма привлекательными союзниками. Летом 1940 года были заключены торговые соглашения, стимулировавшие товарообмен между двумя странами. Германия в результате превратилась в важнейшего торгового партнера Финляндии. К 1941 году финны оказались в экономической зависимости от немцев. Значение этой зависимости тем не менее не стоит преувеличивать. Она не была кабальной и не ограничивала свободу выбора внешнеполитического курса страны. Все дальнейшие действия были предприняты финским руководством сугубо добровольно.
В августе 1940 года из Берлина прилетел личный эмиссар рейхсмаршала Геринга Вельтьенс и попросил разрешения организовать транзит германских военных грузов через Финляндию в Норвегию. Эмиссар был направлен напрямую к Маннергейму. После недолгих переговоров разрешение было дано. Фактически это означало размещение первых контингентов вермахта на финской территории, и Маннергейм не мог не понимать значения этого шага. Формально решение принял президент Рюти, однако маршал ни единым словом не возразил против опасной затеи и, по некоторым данным, горячо одобрил ее. По крайней мере, вернувшийся в Берлин Вельтьенс рассказывал, что Маннергейм заявил о готовности воевать с русскими до последнего человека.
Ответственным за взаимодействие с немцами Маннергейм назначил генерал-майора в отставке П. Таалвела. После беседы с маршалом тот записал в своем дневнике: «Эта неделя была судьбоносной для Финляндии. Тогда мы сделали поворот, перейдя на сторону Германии». Простая фраза перечеркивает десятки страниц мемуаров Маннергейма, на которых маршал пытается доказать, что до июня сорок первого финны не вступали ни в какие соглашения с немцами. 22 сентября 1940 года первый немецкий военный транспорт пришел в финский порт. Сразу же после этого финнам было разрешено разместить в Германии военные заказы на 150 миллионов марок, которые были выполнены в рекордно короткие (для воюющей страны особенно) сроки. В декабре, к примеру, финны получили от немцев 161 тяжелую гаубицу и 54 легкие полевые гаубицы. Также было получено около 300 противотанковых пушек, более 100 зенитных орудий и значительное число противотанковых ружей. В начале 1941 года Германия осталась единственной страной – поставщиком военной техники в Финляндию.
Сам Маннергейм в своих мемуарах оправдывал решение о предоставлении немцам права транзита тем, что страна находилась под угрозой нового советского нападения: «Каждый понимал, что интерес Германии к Финляндии в существовавшей тогда обстановке был единственной соломинкой, хотя никто не имел представления о ее прочности. В середине сентября еще не было никаких признаков, указывающих на разрыв германо-советского пакта, также не было и ясности в вопросе о том, как эти две диктатуры договорились относительно деления Севера на сферы влияния. Ход событий в последующее время, и особенно то, что нам стало известно о визите Молотова в Берлин в ноябре 1940 года, убедило меня в том, что без интереса Германии и Финляндии, проявившегося в заключении соглашения о сквозной транспортировке, Финляндия уже осенью 1940 года снова могла бы стать жертвой нападения, отразить которое страна была бы не в состоянии». Однако, что ему, бедняге, оставалось делать после двух с треском проигранных войн, как не рисовать призрачную угрозу советского вторжения, от которого-де необходимо было защитить страну? Только так можно было выдать поражение за победу.
Финнов можно понять: стремительное ухудшение советско-германских отношений давало возможность взять реванш за недавнее поражение. Вполне логично, что страна начала готовиться к новой войне – войне, в которой на ее стороне был бы могущественный Третий рейх. Не случайно в Финляндии события 1941–1945 годов получили название «Войны-продолжения».
Отечественные (и не только отечественные) апологеты Маннергейма, правда, утверждают, что именно советское руководство повинно в том, что в 1941 году СССР и Финляндия вновь оказались в состоянии войны. Дескать, Сталин сначала предпринимал по отношению к маленькой стране недружественные шаги, а 25 июня 1941 года и вовсе отдал приказ бомбить Финляндию, буквально вынудив финнов присоединиться к немцам. В этом, конечно же, нет практически ни единой крупицы правды. И в Хельсинки, и в Москве изначально понимали, что, если Германия и Советский Союз столкнутся друг с другом, Финляндия вряд ли сможет остаться нейтральной.
Имелся ли альтернативный сценарий? Да, имелся. Финское руководство могло проявить дипломатическое искусство и потребовать от Советского Союза за свой нейтралитет в войне возвращения хотя бы части потерянных территорий. В той обстановке подобная инициатива имела некоторые шансы на успех. Во всяком случае, попробовать стоило, а вот безоглядно лезть вторично на те же грабли было не лучшим вариантом. Однако в Хельсинки решили рискнуть еще раз. Осуждать ли финнов и лично Маннергейма за это, пусть каждый решает сам. Однако, как бы то ни было, уже к началу 1941 года Финляндия прочно связала свою судьбу с нацистской Германией.
В своих мемуарах Маннергейм пытался всячески отрицать этот факт, говоря о том, что финны наотрез отказывались от сотрудничества с Третьим рейхом:
«Контакты с Германией в течение осени и зимы ограничивались лишь заботами о сквозной транспортировке и перевозке грузов. Более близкого соприкосновения не установилось и тогда, когда начальник Генштаба генерал-лейтенант Хейнрихс по приглашению германского Генерального штаба в феврале – марте прочитал доклад о нашей „зимней войне“. Во время официального визита докладчика к начальнику германского Генштаба генералу Гальдеру последний мимоходом бросил мысль, что Финляндия и Германия еще раз, как и в 1918 году, могли бы сражаться вместе и что естественной задачей финской армии было бы наступление на Ленинград. Генерал-лейтенант Хейнрихс резко отверг эту мысль, выразив уверенность в том, что ни правительство, ни главнокомандующий не согласятся на такую операцию, прежде всего потому, что русские постоянно обвиняют Финляндию в угрозе этому городу. Необходимо сказать, что генерал-лейтенанту Хейнрихсу не показали ни плана „Барбаросса“, ни каких-либо сопутствующих этому плану документов.
В конце февраля в Хельсинки прибыл начальник штаба немецких оккупационных сил в Норвегии полковник Бушенхаген. В связи со своим положением он пожелал получить возможность ознакомиться с нашими оперативными планами, касающимися Лапландии, а также побеседовать о транспортных линиях и линиях связи в северных районах. Он одновременно дал понять, что Германия не осталась бы пассивным наблюдателем в случае нападения Советского Союза на Финляндию. Раскрывать наши оперативные планы я категорически отказался, а также отказался от обсуждения вопроса о возможном оперативном сотрудничестве немцев и финнов».
В реальности уже осенью 1940 года Талвела находился в Германии и вел переговоры с представителями вермахта. Он заявлял: «После того как мы стали получать уже от Германии оружие и немецкие войска продвигаются через Северную Финляндию, мы обретаем смелость, поскольку судьба Финляндии неотделима от Германии. В силу этого надо, чтобы военные проблемы Финляндии интересовали и Германию, особенно в том, где интересы требуют взаимности». В декабре ему удалось встретиться с Герингом и Гальдером, который попросил его сообщить сроки приведения финской армии в готовность для наступления на юго-восток. Талвела, а следовательно, и Маннергейм не могли не понимать значения этого вопроса. «У Германии в конфликте с Россией едва ли есть более естественный союзник, чем Финляндия. Финляндия всегда была противником России, является она им также в настоящее время и будет всегда оставаться таковым», – заявил финский эмиссар Герингу.
После возвращения Талвела в Финляндию он доложил о результатах своей поездки Маннергейму. После этого финские военные незамедлительно приступили к планированию военной кампании против Советского Союза. Обрадованный успехом, 1 января 1941 года Талвела записал в своем дневнике: «Надеюсь, что наступивший год принесет возможности вместе с Германией разбить рюсся. Тогда, может быть, осуществится моя давняя мечта о Карелии». А несколько дней спустя Маннергейм лично отправил благодарственное письмо Герингу, выражая ему признательность за внимание к финским интересам. Одновременно финский военный атташе встретился в Берлине с главой Генерального штаба Люфтваффе генерал-лейтенантом Боденшатцем, который заявил, что немецкие войска не уйдут из Северной Норвегии и в случае чего будут сражаться вместе с финнами, а также выразил уверенность в том, что Финляндия в обозримой перспективе вернет себе потерянные территории. Намеки были яснее некуда. И в Хельсинки к ним с удовольствием прислушивались.
К этому моменту «Директива № 21», больше известная как план «Барбаросса», уже увидела свет. В ней, в частности, говорилось: «Важнейшей задачей 21-й армии во время Восточной кампании остается оборона Норвегии. Имеющиеся сверх того силы (горный корпус) следует использовать на Севере прежде всего для обороны областей Петсамо (Печенга) и ее рудных шахт, а также трассы Северного Ледовитого океана. Затем эти силы должны совместно с финскими войсками продвинуться к Мурманской железной дороге, чтобы парализовать снабжение Мурманской области по сухопутным коммуникациям. Будет ли такая операция осуществлена более крупными силами германских войск (две-три дивизии) из района Рованиеми и южнее его, зависит от готовности Швеции предоставить свои железные дороги в наше распоряжение для переброски войск. Перед основными силами финской армии будет поставлена задача в соответствии с продвижением германского северного фланга сковать как можно больше русских войск, наступая западнее или по обеим сторонам Ладожского озера и овладеть полуостровом Ханко». Вопрос о том, примет ли Финляндия участие в войне, для немцев даже не стоит. В Берлине уверены: примет, никуда не денется. По всей видимости, основания для такой уверенности имелись.
И действительно: вопреки распространенному мнению, движущей силой сближения двух стран во второй половине 1940 года были не немцы, а финны. Как писал в своей книге, посвященной германо-финским отношениям тех месяцев, финский историк Мауно Йокипии, «поток информации шел в это время только в одном направлении: от финнов, которые просили помощи, в сторону Германии». Талвела, практически постоянно находившийся в Германии, добивался встречи с высокопоставленными руководителями Третьего рейха и рассказывал всем, кто был готов его слушать, о тяжелой судьбе маленькой северной страны и о готовности к сотрудничеству. В каком-то смысле это немцы шли навстречу пожеланиям финнов, а не наоборот.
В конце января 1941 года военные обеих стран начали работу над составлением совместных планов операции против Советского Союза. С финской стороны этот процесс, разумеется, курировал Маннергейм. Начальник финского Генштаба генерал Хейнрикс вел переговоры с Гальдером по его прямому поручению.
Одновременно Маннергейм обрабатывал финских политиков, особенно тех из них, кто справедливо опасался участвовать в военной авантюре. Маршал предупредил главу финского правительства, что страна ни в коем случае не может оставаться нейтральной – ей все равно придется вступить в войну, но в более невыгодных условиях. Маннергейм рисовал перед политиками химерическую картину войны на два фронта – одновременно и против русских, и против немцев. Несмотря на то что подобная ситуация была страшно далека от реальности, ему удалось добиться своих целей. Усилиями маршала Финляндия стремительно двигалась навстречу союзу с Третьим рейхом.
Одновременно финны всячески помогали немцам на территории своей страны. Йокипии свидетельствует: «Маннергейм в первой половине января уже начал оказывать практическую помощь немцам в Лапландии. В письме (14 января 1941 г.) министру путей сообщения Вилхо Аннале маршал просил принять срочные меры по реконструкции автодороги Ивало-Инари-Кааманен, которую начали строить минувшей осенью, и продлить ее до Карикасниеми и Каарасйоки. В письме без обиняков сообщалось: „В нынешней ситуации эта инициатива имеет политическую подоплеку и может после окончания строительства дороги, при определенных условиях, приобрести крайне существенное значение, что подтверждается и тем обстоятельством, что немецкие военные круги дали ясно понять о своей заинтересованности в этой магистрали“. Главный штаб надеялся, что строительство дороги, по этой причине, начнется еще текущей зимой». Опять же финны не могли не понимать, для каких целей строятся стратегические дороги. По большому счету, масштабная подготовка к совместному походу на Восток началась.
Позднее в своих мемуарах маршал утверждал: «Что же касается случайных военных контактов с Германией, которые имели место в начальный период 1941 года, в том числе и поездки нашей военной делегации в Зальцбург, то на них с нашей стороны лежала печать сдержанности, находившейся в полном соответствии с политикой правительства. Контакты осуществлялись по инициативе германской стороны, и мы использовали их в целях ознакомления с политикой великих держав. Они не носили характера переговоров. Только в связи с приездом в Хельсинки полковника Бушенхагена в июне 1941 года, когда обсуждались формы будущего сотрудничества на случай развязывания войны, можно было говорить о переговорах, но и тогда, вплоть до начала войны, они носили лишь гипотетический характер». Однако опять же простые факты опровергают утверждения о «случайном» характере контактов и «печати сдержанности». И первыми свидетелями выступают в данном случае партнеры Маннергейма – немцы.
30 января 1941 года Гальдер записал в своем дневнике: «16.30 – Совещание с генералом Хейнрихсом. Для доведения войск на границе до штатов военного времени потребуется девять дней. Скрытая мобилизация. Однако ее нельзя сделать совершенно незаметной. Направление главного удара – по обе стороны Ладожского озера. Пять дивизий – южнее и три дивизии – севернее Ладожского озера». На «случайный военный контакт» без всяких последствий это, право слово, не тянет. Гальдер откровенно рассказал своему финскому визави, какие именно действия ожидаются от финской армии в ходе войны против Советского Союза. Хейнрикс ни в коем случае не отказывался от участия в немецких планах; его замечания касались только частных вопросов. К примеру, он считал первоочередной задачей захват полуострова Ханко. По словам одного из участников переговоров с немецкой стороны, «начальник Генерального штаба Финляндии генерал Хейнрикс находился в ОКХ, и ему намекнули о разрабатываемом плане „Барбаросса“. Все были поражены тем, с каким воодушевлением этот руководитель отнесся ко всем планам. Фюрер им покорен и верит в доброе братство по оружию; он делает общие замечания относительно Финляндии и ее политики». Очевидно, что воодушевление Хейнрикса было бы невозможно, если бы Маннергейм был настроен против союза с немцами. Маршал нес полную ответственность за избранный курс. И курс этот вел к войне против Советского Союза.
В феврале 1941 года обер-квартирмейстер Люфтваффе генерал Зайдель нанес визит в Финляндию. В ходе этого визита он встречался с Маннергеймом и обсуждал с ним вопросы базирования на финской территории германской авиации. Немецкого гостя наградили финским орденом и вообще принимали по первому разряду. Фактически к этому моменту германо-финский союз уже сложился. Финляндия вполне добровольно присоединилась к Третьему рейху в грядущем «походе на Восток».
Буквально через несколько дней после Зайделя в Финляндию прибыл уже упоминавшийся выше полковник Бушенхаген. Он встречался с Маннергеймом и несколькими высокопоставленными финскими военными и обсуждал с ними проблемы взаимодействия немецких и финских войск на севере страны. Об итогах переговоров читаем у Йокипии: «Вести борьбу за район Петсамо финны, по мнению Бушенхагена, не хотели. Все операции на самом севере Финляндии возлагались на немцев; у финнов там даже отсутствовали войска. В отношении района Рованиеми интерес проявлялся уже в большей степени. В случае войны удар русских ожидался с направления Салла-Кандалакша, как это имело место во время „зимней войны“. По этой причине возможная немецкая помощь в данном регионе приветствовалась с большой радостью. Если бы возникла такая ситуация, могли бы финны, спрашивает Бушенхаген, защитить сосредоточенные в этом районе немецкие войска? Финны ответили положительно. Они могли бы разместить близ Кемиярви одну-две дивизии из дислоцированного в Оулу V армейского корпуса. Позднее эти части все же потребовались бы в южных районах страны. Между Кандалакшей и Кемью отсутствовали дороги, и поэтому финны считали целесообразным и возможным продвижение к последней из Куусамо через Ухту. На Петрозаводск финны намеревались – как уже заявлял генерал-лейтенант Хейнрикс генерал-полковнику Гальдеру – продвигаться только своими силами. Относительно Аландских островов генерал Айро заметил Бушенхагену (точно так же, как в декабре Талвела и в мае Хейнрикс), что финны допустят их захват немцами».
Что в этой ситуации делало финское правительство? По большому счету, Маннергейму была предоставлена полная свобода действий. Ответственность за переговоры с немцами была неофициально возложена на него. Финский историк Вейо Мери писал: «В Финляндии по-прежнему было два правительства – одно в Хельсинки, чья власть простиралась до восточной границы города, и Маннергейм. За отношения с Германией отвечал в большей степени именно он, но таково было желание самих немцев. Они считали, что нельзя верить ни демократии, ни парламенту, ни парламентарному правительству. Судьба у этих учреждений одна – их распускают, душат и свергают. В них и причина, и следствия упадка и разрушения нации. Отношениями с Москвой занималось правительство страны, которое согласовывало свои действия с послом Финляндии в Советском Союзе Паасикиви. Было подсчитано, что с сентября 1940 года по май 1941-го семьдесят финских офицеров побывали в Германии в качестве эмиссаров Маннергейма для ведения переговоров или обмена посланиями. Столь же регулярно немецкие офицеры и гражданские агенты Геринга посещали Финляндию».
Весной 1941 года количество встреч и совещаний немецких и финских военных на разных уровнях возросло в разы. Даже их простое перечисление через запятую заняло бы целую страницу. Иногда в Германии находилось сразу несколько финских делегаций. Переговоры вели представители военных разведок, военно-морского флота, военно-воздушных сил, Генеральных штабов двух стран.
В конце марта немцам было дано разрешение вербовать добровольцев в финский батальон СС. Вербовочный пункт был открыт в Хельсинки 9 апреля. В мае началась отправка добровольцев в Германию группами по 100–300 человек. Здесь тех, кто уже имел за плечами боевой опыт, немедленно отправили в состав моторизованной дивизии СС «Викинг». Остальных – почти тысячу человек – привезли в Вену, где и был создан тот самый финский батальон. Участие в боевых действиях он принял уже в 1942 году в составе все той же дивизии «Викинг».
Одновременно финны начали активно готовиться к участию в «Восточном походе» вермахта. Еще в начале февраля финский Генеральный штаб начал сбор информации о Восточной Карелии, которой предстояло стать едва ли не основным театром боевых действий. Обороняться финны не планировали, задача была наступать. В Генеральном штабе началась лихорадочная подготовка планов боевых действий.
В конце апреля – начале мая в Германию отправилась группа финских морских офицеров. Обсуждались, помимо всего прочего, вопросы сотрудничества двух флотов в Балтийском море, в том числе поставки немецких морских мин в Финляндию. Финские гавани должны были стать важной базой для Кригсмарине, позволяющей выйти в глубокий фланг советскому Балтийскому флоту уже в самом начале войны.
Решающая стадия военных переговоров пришлась на май. В начале месяца германская сторона составила памятную записку, в которой говорилось буквально следующее:
«1. Надо подчеркнуть, что концентрация (войск) на границах Советского Союза вынуждает Германию к ответным мерам.
2. Задача – напасть самим, прежде чем это успеет сделать противник. Захват Прибалтики и Ленинграда лишит Балтийский флот Советского Союза его опорных баз. Отдельной операцией будет обеспечена безопасность Петсамо и захвачена важная опорная база в Мурманске. Это произойдет, с одной стороны, прямо из Петсамо, с другой – наступлением из Саллы на Кандалакшу с последующим продвижением на север „вдоль канала к Ледовитому океану“. Поскольку для этой операции необходимо перебросить морем усиленную немецкую дивизию в порты на Ботническом побережье (Финляндии), а оттуда железнодорожными составами в район Рованиеми, требуется подготовить сотрудничество с немцами, чтобы оно могло начаться около 15 мая.
3. На армию Финляндии возлагаются следующие задачи:
а) с помощью предстоящей в ближайшее время скрытой мобилизации следует повысить обороноготовность на случай контрмер на восточной границе;
б) вместе с немцами необходимо сначала предпринять меры по обороне района Петсамо и выделить, по крайней мере, 2 дивизии для совместного наступления в районе Салла;
в) позднее, продвижением по обеим сторонам Ладоги к Ладожскому каналу и Свири, следует присоединиться к наступлению северной армии Германии. В этом наступлении должны принять участие главные силы финской армии, и оно должно начаться, когда продвигающиеся из Германии на Ленинград войска перейдут Двину;
г) как можно раньше ударить по Ханко и захватить эту базу Балтийского флота Советского Союза. С этой целью сразу же, как только будет развит успех в наземных операциях против Ленинграда, будет оказана поддержка немецкими пикирующими бомбардировщиками;
д) военно-воздушные силы Финляндии должны поддерживать операции финской армии, прикрывать города и промышленность. Большой помощи авиацией, по крайней мере, вначале оказать не удастся;
е) финский флот вместе с Военно-морскими силами Германии должен сражаться против флота Советского Союза и оборонять побережье. Возможно, что он примет участие в операции против Ханко. Если необходимо оккупировать Аландские острова, то для этого следует продумать германо-финское взаимодействие.
4. Общими операциями с территории Финляндии руководит главнокомандующий финской армией. Участвующие в них немецкие части подчиняются его распоряжениям. Если некоторые операции проводятся совместно (например, против Мурманска), то финские войска действуют под местным немецким руководством.
5. Положение Швеции не ясно. Германия надеется на получение в будущем права по использованию прибрежных дорог для пополнения и снабжения немецких войск. Финны ни под каким видом не должны допустить участия шведов в каких бы то ни было приготовлениях.
6. Для обеспечения связи с руководством финской армии Германия предлагает образовать штаб под названием „Немецкий генерал в Главном штабе вооруженных сил Финляндии“. Ему придается поддержка со стороны всех родов войск. Время формирования зависит от развития ситуации».
Как видим, в Берлине финскую армию уже воспринимали едва ли не как часть собственных вооруженных сил. Действительно, основания для подобного подхода имелись в изобилии.
В конце мая 1941 года высокопоставленная финская военная делегация посетила Германию. Во главе делегации Маннергейм поставил Хейнрикса. Ключевые переговоры состоялись 25 мая в Зальцбурге. С немецкой стороны переговоры вел Йодль. Немцы поставили своих союзников в известность о скором начале войны против Советского Союза. Была достигнута договоренность о том, что финны вступят в войну через две недели после немцев. При этом немцы были готовы согласиться на сравнительно скромные наступательные операции своего союзника, учитывая, что Финляндия еще не оправилась от «зимней войны». Йодлю было бы достаточно, если бы финны просто связали боем противостоящие им советские войска. Однако Хейнрикс демонстрировал готовность взять на себя более значительные обязательства. Наступление на Олонец, по его словам, планировалось осуществить в любом случае, поскольку «именно здесь центр финляндских интересов, и поэтому финские войска не будут ожидать, а начнут наступление, исходя из своих возможностей». Финны назвали срок, необходимый им для мобилизации – 9 дней – и запросили дополнительные поставки военных материалов. Было решено, что масштабные переброски немецких войск на территорию Финляндии начнутся уже в первой половине июня.
26 мая финны продолжили переговоры в Берлине, на сей раз с Гальдером. Рассматривался широкий круг вопросов – от совместных операций в районе Ладоги до поставок военных грузов. От финнов Гальдер просил вести наступление по обе стороны Ладожского озера для соединения с частями группы армий «Север». Финны обещали разработать план этой операции, а также назвали конкретный срок начала мобилизации – 16 июня.
В тот же день в Берлине прошли переговоры, касавшиеся военно-морских вопросов. Немцы и финны обменялись мнениями по поводу возможностей советского Балтийского флота. Особенно подробно рассматривалась операция против Аландских островов и против Ханко.
Одновременно в мае германская сторона запросила финнов о том, какими они хотели бы видеть границы своей страны. Финские военные дали достаточно осторожный ответ, назвав пять возможных вариантов в зависимости от того, насколько ослабленным был бы Советский Союз по окончании конфликта. Мауно Йокипии так суммировал эти варианты:
«1. Если бы Советский Союз по-прежнему оставался серьезным фактором, то в таком случае Финляндия хотела бы только скорректировать свою восточную границу между Ладогой и Куусамо. Это было бы компенсацией за передаваемую территорию на Карельском перешейке, необходимую для обеспечения безопасности Ленинграда (около половины перешейка). (…)
2. Во втором варианте исходили из того, что победившая Германия возьмет себе Кольский полуостров. В этом случае Финляндия могла бы присоединить Беломорскую Карелию, в которой от Кандалакши до Кеми население было почти целиком финноязычным (за исключением территории вдоль железной дороги). Финляндия, таким образом, вышла бы к Белому морю, но линия канала „Нева – Ладога – Онежское озеро – Белое море“ полностью осталась бы в обладании Советского Союза. На Карельском перешейке уступили бы вышеуказанную территорию.
3. При полном крахе Советского Союза Финляндия должна была просить границы 1939 г. на Карельском перешейке, по южному течению Свири, чтобы агрессор не мог в условиях мира начать неожиданные приготовления к наступлению. В районе Масельгского перешейка по этим же соображениям линия проходила немного восточнее канала Сталина.
4. В четвертом варианте стратегическая полоса обороны на юге Восточной Карелии простиралась бы к востоку от Онежского озера, т. е. на чисто русской территории.
5. При пятом варианте указанная выше полоса обороны расширялась бы к северу таким образом, чтобы новая граница Финляндии в районе Белого моря подходила бы к Нименге, западнее города Онего. В таком случае предполагали, что Архангельская область станет своего рода „лесной провинцией“ под непосредственным управлением Германии».
Как видим, финны хотели далеко не только вернуться к границе 1939 года, а ставили перед собой гораздо более масштабные задачи. Без полномасштабного участия в германской агрессии решить их было невозможно. Примечательный факт: еще в конце мая в финских правительственных кругах началось оживленное обсуждение системы управления Восточной Карелией – советской территорией, которую еще только предстояло оккупировать!
3-6 июня военные переговоры продолжились в Хельсинки. Йокипии характеризует их следующим образом:
«Что же, собственно, было решено в Хельсинки? Там договорились о далеко идущем, проработанном до деталей, военном сотрудничестве. На практике, буквально через несколько дней, оно вылилось в переброску (с 7 июня по суше и с 10 июня морем) немецких войск в Лапландию, количество которых значительно превышало соглашение о транзите; тайное прибытие немецких кораблей в финляндские шхеры (14 июня) и, наконец, появление немецких самолетов на некоторых аэродромах Финляндии (20 июня). Формально это было сделано на том основании, что „в результате совместных переговоров сторон была прояснены политические вопросы“. Такого политического соглашения между странами, несмотря на интенсивные поиски, обнаружить не удалось, и поэтому можно предположить, что между Германией и Финляндией отсутствовал формальный союз. Но в Финляндии целиком следовали духу и букве Хельсинкских протоколов. Кажется вполне очевидным, что политический документ решили не вырабатывать, поскольку он одинаково плохо вписывался в политическую ситуацию и Германии, и Финляндии. И все же, исходя из реального развития событий, необходимо признать существование политического взаимопонимания, сложившегося между странами. Никто из финляндского руководства не протестовал против развития событий, политика содействовала военным акциям, которые вели к войне. Выше уже было отмечено, что даже при отсутствии „большого договора“ неоднократно принимались отдельные политические акции, которые известным образом компенсировали отсутствие общего соглашения. В ходе подготовки к нападению политическая сторона дела разом была приведена в порядок ради подобного неоформленного договором сотрудничества, которое наилучшим образом отвечало интересам обеих стран. К такому политическому сближению следует причислить и проявленное военными переговорщиками Германии понимание существовавшей у финнов „технической“ процедуры, когда, например, они говорили о „государственно-правовых прерогативах“ президента (имея в виду парламент, решающий вопросы войны и мира); указывали на важность того, чтобы русские выглядели агрессором или отмечали фатальное влияние правительства Квислинга на совместное сотрудничество. Специалисты государственного права называют подобные отношения, которые нередки в мировой истории, коалицией. Хотя и нельзя сказать, что в ходе переговоров в Хельсинки юридически была оформлена коалиция Германии и Финляндии, следует все же считать, что, согласно достигнутым договоренностям, названные страны в течение следующих ближайших недель на практике стали компаньонами по коалиции».
Это очень важный момент. Йокипии справедливо указывает на то, что, невзирая на отсутствие полноценного формального союзного договора, можно говорить о существовании военно-политического союза между Финляндией и Третьим рейхом. К этому вопросу мы еще вернемся. А пока продолжим наблюдать за развитием событий.
В июне число солдат вермахта на финской территории неуклонно росло. Сухопутные войска из Норвегии заняли позиции на севере страны. В финские гавани пришли немецкие торпедные катера, на аэродромы перебазировались немецкие самолеты-разведчики. Фактически Финляндия превратилась в важный германский плацдарм. В книге Мауно Йокипии более ста страниц посвящено развертыванию немецких войск и взаимодействию военного руководства двух стран в последние недели перед войной.
Так, уже 10 июня в Рованиеми – административный центр Северной Финляндии – прибыла ставка германской армии «Норвегия», в зоне ответственности которой находился самый северный участок будущего Восточного фронта. Фактически север страны финны полностью предоставили в распоряжение немцев. На этом участке действовал и III армейский корпус финнов, переданный под командование германской стороны. В середине июня немецкие офицеры, переодетые в финскую форму, отправились на границу и приступили к подробной рекогносцировке района будущего наступления. «Прибытие штаба армии „Норвегия“ в Рованиеми должно было по крайней мере уже за неделю до начала войны (наряду с имевшейся утечкой информации на более раннем этапе) убедить финнов в реальности наступательных намерений Германии. Для совместной обороны, если бы подобные планы являлись изначальной целью, был бы достаточен более скромный штаб – уровня армейского корпуса. Или же все оборонительные операции могли остаться в ведении финских штабов, которые прекрасно ориентировались в местных условиях», – справедливо отмечает Йокипии.
С 10 июня в Финляндию стали прибывать подразделения германского 36-го армейского корпуса, которые должны были вместе с финнами наступать в направлении Салла и перерезать Мурманскую железную дорогу. Совместное планирование этой операции началось еще в апреле. Окончательный план был разработан в середине июня, а в день начала «Барбароссы» была установлена и дата начала германо-финского наступления на северном участке: 1 июля.
В первой половине июня немцы и финны обсуждали также вопрос совместной операции против советской военно-морской базы на полуострове Ханко. Сначала стороны считали возможным штурмовать базу силами 163-й пехотной дивизии вермахта, однако в ходе рекогносцировки выяснилось, что этих сил будет явно мало. Впоследствии от уже согласованного плана решили отказаться, поскольку он потребовал бы слишком большого числа ресурсов. 163-я дивизия была направлена в Карелию, где, как ожидалось, ее действия будут более эффективными.
В начале июня на всей восточной границе Финляндии началась подготовка к наступательным действиям. Йокипии в своей книге пишет об этом: «Хотя общие планы финнов, разработанные в начале июня, не сохранились, имеющиеся разрозненные документы свидетельствуют о том, что армия Финляндии сменила ориентиры уже на достаточно ранней стадии – во всяком случае, до подчинения немцам, которое произошло 15 июня. И когда утверждается, что нейтральная Финляндия узнала и отреагировала на передвижения немцев лишь в самый последний момент, то факты все же говорят о другом: о достигнутой уже в начале июня (3 -6.06.) договоренности военных относительно взаимного сотрудничества». В III армейском корпусе уже в первых числах июня началась спешная подготовка к наступательным операциям, у Генерального штаба была запрошена разнообразная информация, касавшаяся намеченной полосы наступления корпуса.
18 июня финский Генштаб отдал подразделениям финской армии серию приказов, которые однозначно ориентировали их на наступательные действия. Общий оборонительный план, созданный в декабре 1940 года, в середине июня был заменен наступательным. В соответствии с этим планом основное наступление должно было развернуться к северу и к югу от Ладожского озера. Полуостров Ханко было решено просто блокировать, не тратя ресурсы на его штурм. Началась лихорадочная переброска дивизий из внутренних районов страны к границам, в районы сосредоточения.
Уже эти факты демонстрируют со всей очевидностью, насколько нелепыми являются утверждения о том, что Финляндия могла бы остаться в стороне от конфликта, если бы советская авиация не нанесла удар по ее территории 25 июня. Действительно, в день начала Великой Отечественной войны финское правительство заявило, что сохраняет нейтралитет. Однако Гитлер в тот же день недвусмысленно назвал Финляндию в числе стран, воюющих в Союзе с Германией.
И еще более недвусмысленными выглядели действия немецких военных кораблей и самолетов с финских баз. Возьмем для примера флот. Незадолго до начала вторжения в территориальные воды Финляндии прибыли две группировки немецких боевых кораблей. В районе Хельсинки базировалась 1-я флотилия торпедных катеров, группа минных заградителей «Кобра» и половина 5-й флотилии тральщиков. В районе Турку находилась 2-я флотилия торпедных катеров вместе с группой минных заградителей «Норд» и второй половиной 5-й флотилии тральщиков. При этом в Финляндии оказалось сосредоточено большинство торпедных катеров, которыми немцы располагали на Балтике. Закономерно, что и штаб командующего флотилиями торпедных катеров капитана цур зее Бютова находился в Хельсинки. «Тайное пребывание германских минных заградителей в шхерах Финляндии уже за неделю до начала войны является лучшим подтверждением существовавшей коалиции между Финляндией и Германией», – пишет Мауно Йокипии. В общей сложности к началу войны на финских базах находилось около 40 немецких боевых кораблей. В их число необходимо включить как минимум две подводные лодки, находившиеся с ведома и согласия финнов в территориальных водах страны в районе Турку.
Несколько сложнее оказалось взаимодействие в сфере авиации, хотя и здесь сотрудничество развивалось в целом успешно. Немецкие самолеты-разведчики начали полеты с финских аэродромов за несколько недель до начала войны. Стороны обменялись представителями в штабах военной авиации. К размещению большого числа немецких бомбардировщиков на финских аэродромах в Хельсинки отнеслись скептически, однако были готовы позволить немецким эскадрам использовать свою территорию для промежуточной посадки и заправки.
Немецкие корабли вышли в море в ночь на 22 июня. В их задачи входила постановка минных заграждений на выходе из Финского залива. Операция была проведена успешно. Уже в ночь на 23 июня на одно из этих минных полей попал отряд кораблей Балтийского флота, состоявший из легкого крейсера «Максим Горький», эсминцев «Гордый», «Гневный» и «Стерегущий». При этом «Гневный» был потерян, «Гордый» серьезно поврежден, «Максиму Горькому» оторвало носовую оконечность, однако крейсер остался на плаву и впоследствии огнем своей артиллерии защищал блокадный Ленинград. После этих событий по всем мыслимым и немыслимым международным стандартам ни о каком нейтралитете Финляндии не могло быть и речи.
Только случайность позволила избежать более крупных потерь с советской стороны. Командир одной из немецких подлодок, прикрывавших минные постановки, увидел на рейде Таллина линкор «Октябрьская революция» и запросил по радио разрешения на атаку. Разрешение было дано, однако из-за сбоев радиосвязи германский подводник его не услышал, а действовать по собственной инициативе побоялся.
Сами финны тоже действовали активно. Финские войска уже вечером 21 июня, за считаные часы до начала «Барбароссы», начали высадку на демилитаризованных Аландских островах. Советская авиация нанесла удар по финским кораблям. Проводная связь между Ханко и Таллином была перерезана по приказу финского командования.
Финские подлодки начали установку мин в территориальных водах СССР. Германский военно-морской атташе в Финляндии фон Бонин в своем дневнике записал: «Находившиеся сегодня в Финском заливе на задании финские подводные лодки получили разрешение командующего военно-морскими силами наносить удары, если им попадутся в высшей мере достойные цели (линкоры!) или возникнут очень благоприятные возможности для атаки». Мауно Йокипии описывает происходившее следующим образом: «В приказе, полученном финскими субмаринами, сформулированы задачи как по минированию вод на минимальном удалении от вражеского берега (иными способами выполнить эту задачу незамеченным было невозможно), так и определена наступательная тактика торпедных ударов. Приказ на его исполнение командирам подводных лодок был отдан капитаном третьего ранга (впоследствии командующим подводным флотом Финляндии) Арто Кивикуру. Он был отдан устно, на картах, доставленных из штаба военно-морских сил, были очерчены лишь районы действия. О выполнении секретного задания нельзя было даже делать запись в корабельном журнале. Когда командиры подводных лодок сравнили полученные ими задания, которые означали не что иное, как начало войны, в их головы закрались сомнения: нет ли здесь какой-то ошибки? Ведь германо-советская война еще не началась, не говоря уже о вступлении в нее Финляндии. И когда Киянен в качестве представителя командиров прибыл к Кивикуру для выяснения дела, он получил резкий ответ: „Выполняйте задание без всяких вопросов, за спиною стоит очень высокий начальник!“ Офицеры повиновались».
Фактически необъявленная война началась.
В своих мемуарах Маннергейм писал: «Нас прижали к стене: выбирайте одну из альтернатив – Германия или Советский Союз. Я вспомнил слова, произнесенные Сталиным осенью 1939 года в беседе с нашей делегацией: „Хорошо понимаю, что вы хотите остаться нейтральными, но уверяю вас, что это невозможно. Великие державы просто не позволят“. Не позволят, в этом мы уже убедились. Финляндия больше не может распоряжаться своей судьбой. И она, после того как было нарушено равновесие в Европе, была не первой страной, с которой случилось такое. Возможностей остаться вне ожидаемого конфликта практически не было. Первой предпосылкой такого чуда был бы отказ Советского Союза от нападения на нас даже в случае, если немецкие войска через Лапландию подошли бы к Мурманску, а второй – то, что Германия ни экономическим и никаким иным образом не вынуждала бы Финляндию выбирать сторону». Собственно, этими словами маршал опровергает утверждения о том, что его страна могла бы остаться нейтральной, если бы не советское нападение. 17 июня была мобилизована финская армия. По сути, в первой половине ХХ века мобилизация армии рассматривалась как пролог к практически неизбежной войне.
И все же выбор у финнов был. И этот выбор они сделали вполне самостоятельно, связав свою судьбу с судьбой Германии. Стоит оговориться: «они» – это не весь финский народ. «Они» – это узкая группировка финской военной и политической элиты во главе с маршалом Маннергеймом. Не случайно Йокипии писал: «Зарубежные страны отчетливо осознавали, куда склоняются события в Финляндии в июне 1941-го. Посол Швеции в политическом плане „знал все“ и ежедневно докладывал в Стокгольм о положении в стране. Накануне войны у нашего самого крупного торгового партнера, Англии, также имелись точные и верные сведения о развитии событий в Финляндии. Как же после этого можно утверждать, что Финляндия неожиданно вступила в войну? Потому, что народ Финляндии не знал о происходящем. Он являлся единственной стороной, которую не информировали, в какую сторону развиваются процессы, замалчивание успешно продолжалось и после войны. И может быть отчасти по этой причине многие финны до сих пор внутренне не осознали реального положения вещей».
Знаменитая операция советской авиации, в результате которой Финляндия якобы вступила в войну, была не более чем ответом на боевые действия, уже начавшиеся с финской территории. Советские бомбардировщики, поднявшиеся в воздух 25 июня, должны были нанести удар по аэродромам, на которые, как считали в Москве, базировались «Юнкерсы» (и которые действительно использовались Люфтваффе). Финские города были указаны в качестве запасных целей, и часть самолетов сбросили на них свой бомбовый груз. После этого финны могли со спокойной совестью объявить войну Советскому Союзу.
Почему же финны медлили и не напали 22 июня? Да по этой самой причине: война должна была выглядеть как можно более справедливой. Не только в глазах финского населения, но и для западных держав. Маннергейм не хотел окончательно рвать связи с Лондоном и Вашингтоном. Частично это ему удалось: США так и не вступили в войну с Финляндией. Англичане на протяжении примерно полугода пытались уломать финское руководство и лично Маннергейма прекратить авантюру и договориться с русскими. Маннергейм наотрез отказался – хотя, без всякого сомнения, в конце 1941 года мог бы выйти из войны на весьма благоприятных условиях.
Вторая причина финской «задержки» также лежит на поверхности. Сознавая численную слабость своей армии, финское командование вовсе не горело желанием нести большие потери. В идеале предполагалось вступить в войну уже тогда, когда немцы выполнят значительную часть работы. Финны изначально оговаривали свое более позднее вступление в войну во всех соглашениях с немцами. Предполагать, что Финляндия сохранила бы нейтралитет, в этой ситуации сложно.
В отданном 25 июня приказе № 1 Маннергейм прямо заявлял: «Заключенный мир был лишь перемирием, которое теперь закончилось». Немцы назывались здесь же «братьями по оружию». Вполне очевидно, что, если маршал рассматривал договор 1940 года как простое «перемирие», о возможности остаться в стороне от начавшейся советско-германской войны не могло быть и речи.
Еще один широко распространенный миф, связанный с «Войной-продолжением», – тезис о «параллельной войне». Дескать, финны не были союзниками Гитлера, а вели войну исключительно сами по себе и для достижения своих собственных благородных целей. А именно – возвращения утраченной в 1940 году территории. И снова в этом заявлении каждое слово – неправда.
Во-первых, если Финляндия не была союзницей Германии, то кого в этом случае можно назвать союзниками? «Параллельная война» подразумевает, что две страны сражаются против одного и того же противника, но практически не взаимодействуют друг с другом. Такую «параллельную войну» вели финны и белогвардейцы против Советской России в 1918–1921 годах. Стороны никак не координировали свои действия, не могли договориться друг с другом и не помогали друг другу. Попавшие в Финляндию русские белогвардейцы находились под жестким контролем, их деятельность всячески ограничивалась, а их самих старались поскорее куда-нибудь сплавить. С другой стороны, сторонники «единой и неделимой» даже не хотели признавать право Финляндии на существование в качестве независимого государства. Вот тут можно с уверенностью сказать: союзником «белых» Маннергейм не был!
А как обстояли дела с немцами? Мы только что рассмотрели ситуацию во всех подробностях. Переговоры, успешно завершившиеся соглашениями о совместном нападении на СССР. Поставки финнам германского оружия. Действия немецких войск с финской территории. Подчинение финских подразделений немцам, а немецких – финнам. Какая же это, к черту, «параллельная война»?
Другое дело, что Финляндия не зависела от Германии в такой же степени, в какой, например, Румыния или Словакия. Но эти страны принято называть сателлитами, а не союзниками. Сателлитом Третьего рейха Финляндия не была, что не мешало ей выступать в роли полноценной – и до поры до времени верной – союзницы Гитлера. Точка зрения финского историка на этот вопрос уже приведена выше, и с ней можно только согласиться. Однако финские историки некоторым российским апологетам явно не указ.
Разберемся теперь со второй частью мифа – о том, что финны хотели лишь «вернуть свое». Вообще говоря, «свое» – понятие весьма растяжимое. И Маннергейм, используя в пропаганде тезис о сугубо оборонительной войне и возврате финской территории, на деле строил гораздо более смелые планы. «Во время Освободительной войны 1918 года я обещал карелам Финляндии и Беломорья, что не вложу меч в ножны до тех пор, пока Финляндия и Восточная Карелия не будут свободны. 23 года Беломорье и Олония ждали выполнения этого обещания, и вот новый день наступил», – заявил он в июле, когда финская армия перешла в наступление. «Свободная Карелия и Великая Финляндия озаряются перед нами в огромном водовороте всемирно-исторических событий», – пафосно провозглашал маршал в своем приказе по армии. А в октябре финское руководство на переговорах с немцами четко обозначило свои цели: Кольский полуостров и граница по линии Белое море – Свирь – Нева.
Что ж, подведем итоги. Решение финского руководства примкнуть к Третьему рейху было вполне осознанным и добровольным. Маннергейм лично несет главную ответственность за это решение. Сотрудничество с гитлеровской Германией являлось полноценным военным союзом, и финские войска приступили к намеченным операциям еще до того, как прозвучали первые выстрелы на рассвете 22 июня. В каком-то смысле Финляндия вступила в войну против СССР даже раньше, чем сама Германия. И целью этой войны было на самом деле не возвращение к «старой границе», не отвоевание потерянного, а реализация планов «Великой Финляндии».
И здесь мы плавно переходим к следующему мифу: о том, что Маннергейм своими действиями спас Ленинград. Вернее, не Ленинград, а милый его сердцу Петербург, где он провел столько лет на балах и в любовных интригах. Дескать, финские войска не перешли старую границу, остановившись на ней, и не реагировали на призывы немцев атаковать город. Так ли это было в действительности?
Глава 5
Спаситель Ленинграда?
Прежде чем рассмотреть эту легенду, нужно вспомнить, что представляла собой наступавшая на Ленинград финская группировка летом 1941 года. Юго-Восточная армия, действовавшая на Карельском перешейке, состояла из 6 пехотных дивизий и одной бригады. В ее составе практически не было ни тяжелой артиллерии, ни танков. Военно-воздушные силы Финляндии насчитывали около трех сотен боевых самолетов, в том числе всего один полк легких бомбардировщиков «Бленхейм» британского производства. Летом 1941 года финские бомбардировщики находились значительно севернее Ленинграда, далеко в Карелии.
Тем не менее поначалу наступление развивалось успешно. В июле – августе финны разгромили противостоявшие им силы 23-й армии, частично окружив и уничтожив, а частично отбросив советские войска к Ленинграду. 31 августа они вышли на линию старой советско-финской границы. Останавливаться на ней, однако, никто не собирался. В своем приказе Маннергейм заявил: «Старая государственная граница на Перешейке достигнута (…) нам надо вести борьбу до конца, установив границы, обеспечивающие мир». Финские дивизии прошли на некоторых участках еще добрых два десятка километров по направлению к Ленинграду. Впоследствии это будут объяснять тем, что старая граница была неудобна для обороны, то есть продвижение диктовалось чисто тактическими соображениями. Это, мягко говоря, не так.
На подступах к Ленинграду финнов остановили не какие-либо благородные мотивы их командующего, а Карельский укрепленный район.
Карельский укрепрайон (КаУР) был построен в 1928–1939 годах. Этот мощный оборонительный пояс, сегодня заброшенный и полузабытый, включал в себя добрую сотню пулеметных и два десятка артиллерийских дотов, не считая укреплений других типов. По большому счету, это был советский аналог знаменитой линии Маннергейма, по многим параметрам превосходивший ее. Именно перед этой укрепленной линией оказались в начале сентября финские войска.
Советские солдаты полутора годами раньше грубой силой проломили финскую линию укреплений, используя крупные танковые и авиационные соединения и располагая множеством крупнокалиберных орудий, которые попросту смешивали с землей позиции финнов. У финской армии таких возможностей не имелось по определению. Опыта штурма укрепленных полос, который к тому моменту в изобилии имелся у немцев, у них тоже не было. Тем не менее они бесстрашно ринулись на штурм.
Взять укрепления КаУРа с ходу не удалось, и дальше началось самое интересное. Маннергейм повел достаточно тонкую игру, стремясь угодить всем. В Лондон шли сигналы о том, что финские войска не собираются переходить старую границу (что было неправдой) и не преследуют завоевательных целей (что было откровенной ложью). На переговорах с немцами финны играли роль стеснительной девицы, отказывающей не в меру ретивому ухажеру. В своих мемуарах маршал писал: «В момент самых жестоких боев на Карельском перешейке я получил от начальника Генштаба вооруженных сил Германии генерал-фельдмаршала Кейтеля письмо, в котором он предлагал, чтобы финская армия пошла в наступление на Ленинград с севера одновременно с наступлением немецких войск с юга. В письме также говорилось, что финским войскам следовало бы перейти в наступление на востоке Ладожского озера и форсировать реку Свирь с целью соединения с немцами, сражающимися на направлении Тихвина, но для обороны юго-востока Ладоги надо оставить мощную маневренную часть. Когда по моей просьбе президент республики прибыл в Ставку, я доложил ему об обращении военного руководства Германии, повторив, что принял на себя обязанности главнокомандующего с тем условием, что мы не предпримем наступления на Ленинград. Я также подчеркнул, что, по моему мнению, форсировать Свирь едва ли в интересах страны. Президент Рюти согласился со мной, и я 28 августа отправил отрицательный ответ генерал-фельдмаршалу Кейтелю. Что касается форсирования Свири, то немцы удовлетворились этим ответом, однако продолжали еще более настойчиво держаться за план нашего участия в наступлении на Ленинград. Поскольку я не мог выехать из Ставки для доклада президенту Рюти, я был вынужден попросить его приехать ко мне снова. Результатом переговоров с ним и на этот раз явилось письмо с отрицательным ответом, датированное 31 августа».
Маннергейм, как всегда, мешает правду с полуправдой и откровенным враньем. Действительно, Кейтель в течение августа дважды требовал от финнов проявить больше активности в наступлении на Ленинград. Маннергейм, однако, ответил твердым, но решительным отказом. Как финский командующий аргументировал свой ответ? «От Финляндии вы требуете слишком много. Мобилизовано полмиллиона человек, а наши потери уже превысили те, что были в зимней войне», – заявил он.
Собственно, в этом и кроется разгадка финской сдержанности. Маннергейм вовсе не хотел отправлять на верную смерть тысячи, если не десятки тысяч молодых парней – без танковой, авиационной и артиллерийской поддержки. Уровень потерь, вполне приемлемый для вермахта и РККА, был для маленькой Финляндии попросту недопустим. Маршал хотел предоставить немцам честь проливать кровь при штурме большевистской твердыни, которую русские явно будут защищать с фанатичным упорством. Если немцы добьются успеха – финны триумфально войдут в город с севера. Если не добьются – ложиться костьми ради прорыва северного рубежа обороны Ленинграда тем более бессмысленно. В своих мемуарах Маннергейм писал: «Сопротивляясь участию наших войск в наступлении на Ленинград, я исходил прежде всего из политических соображений, которые, по моему мнению, были весомее военных». Однако, судя по всему, в данном случае он изрядно лукавил. Если бы Маннергейм изначально не рассчитывал на немецкую победу, финнам не имело никакого смысла ввязываться в новую войну против СССР. Если же немецкая победа представлялась неминуемой, то «политические соображения» требовали бы как раз участия в немецком проекте. А вот военные соображения требовали поберечь армию, которая и так включала в себя практически всех мужчин призывного возраста, способных носить оружие. Возместить понесенные потери финнам было бы банально нечем, и это вынуждало к осторожности.
И все же финская армия попробовала Карельский укрепрайон на зуб. Всю первую неделю сентября шли тяжелые бои, пока финский командующий не отдал приказ о переходе к обороне. Тем не менее на некоторых участках (например, в районе Белоострова) бои продолжались. Отдельные укрепления несколько раз переходили из рук в руки. Один из ведущих российских историков Великой Отечественной войны Алексей Исаев пишет об этом следующее:
«Если у армии не было хотя бы грубой силы, укрепления становились непреодолимыми. Этот факт был хорошо продемонстрирован самими финнами, когда они вышли к советскому Карельскому УРу. Тяжелой артиллерии у финнов не было, и все сложилось симметрично декабрю 1939 г. Обойти Карельский УР летом невозможно, зимой – берега вокруг крутые, высокие и политые водой. Далеко обходить – отрываться от коммуникаций. Попытка штурма 29 октября 1941 г. привела к громадным потерям, а для финнов потери в несколько сот человек были очень ощутимыми. Маркку Палахарийю писал, что русские оборонялись очень жестко и наносили громадные потери своей артиллерией в момент любого движения на фронте. При этом заметим, что Карельский УР не был каким-то чудом техники, был построен в 1929–1933 гг., достраивался в 1933–1935 гг. и 1936–1937 гг. Модернизировался в 1933, 1934, 1938 гг. Только в отношении артиллерийского вооружения он был совершеннее линии Маннергейма, его составляли трехдюймовки на станках Дурляхера обр. 1904 г. Новейшие капонирные 76,2-мм „Л-17“ поставить не успели. К 1 сентября УР был дополнен капонирными и башенными установками с 45-мм пушками обр. 1932 г. Всего было дополнительно установлено 46 пушек. Эти силы и остановили финнов в 1941-м, и УР являлся ядром обороны Ленинграда с севера до 1944 г.».
Зачем же финны несли «громадные потери», если они не собирались штурмовать Ленинград? Более того, сами немцы еще в середине сентября фактически отказались от штурма города, решив вместо этого сковать его железным кольцом блокады и взять измором. Финнам об этом, разумеется, было известно. И все же они пытались найти благоприятную возможность для того, чтобы продвинуться дальше. Наиболее вероятный ответ – финское командование стремилось создать в районе Белоострова плацдарм для возможного рывка к Ленинграду впоследствии, когда для этого выпадет хороший шанс.
