Помоги проекту - поделись книгой:
Хочется верить, что Латинская Америка вступила именно в такое столетие.
Страны тропической и южной Африки
(А.Б. Давидсон)
“Десять тысяч лет в одну жизнь” — назвал книгу[627] своих воспоминаний один из общественных деятелей тех обширных частей нашей планеты, которые по современной терминологии называют “Югом” или “глубоким Югом”, в отличие от “Севера” — промышленно развитых государств.
Какими бы бурными ни были в XX в. изменения в жизни всего человечества, перемены в регионах “Юга” — наиболее разительны. Многие народы там прошли за это столетие путь от родового общества до современной государственности. Они были почти изолированы от внешнего мира и лишь последние сто лет втянули их в широкие международные связи. Какое же напряжение — психическое, нервное, интеллектуальное — испытали на себе те несколько поколений, на долю которых пришлись такие громадные перемены!
Эти народы будут оказывать все большее влияние на судьбу человечества — хотя бы уже потому, что их удельный вес в численности народонаселения нашей планеты очень быстро растет. Но характер влияния нелегко определить, поскольку эти народы — их историческое прошлое и настоящее — исследованы наукой неизмеримо меньше, чем “золотой миллиард” Западной Европы и Северной Америки. Все это относится к Тропической и Южной Африке. И скорее всего, к ней в первую очередь.
На исходе колониального раздела
Колониальный раздел мира в конце XIX в. был прежде всего разделом Африки. Если в начале 70-х годов XIX в. колониальные владения составляли лишь несколько процентов территории Африканского материка, то к началу XX в. он был поделен почти полностью.
К 1900 г. в Тропической и Южной Африке суверенными считались четыре государства: Эфиопия, сумевшая разгромить в 1896 г. итальянскую армию, посланную для ее завоевания, Либерия, основанная выходцами из черной Америки, Трансвааль (официальным названием было — Южно-Африканская Республика) и также созданная бурами[628] Оранжевая Республика (официально — Оранжевое Свободное государство). Остальная территория Тропической и Южной Африки входила в состав европейских колониальных империй.
Самыми обширными и богатыми были владения Великобритании. В южной и центральной части континента это Капская колония, Натал, Бечуаналенд (ныне Ботсвана), Басутоленд (Лесото), Свазиленд, Южная Родезия (Зимбабве), Северная Родезия (Замбия). На востоке — Кения, Уганда, Занзибар, Британское Сомали. На северо-востоке — Англо-Египетский Судан, формально считавшийся совладением Англии и Египта. На западе — Нигерия, Сьерра-Леоне, Гамбия и Золотой Берег. В Индийском океане — остров Маврикий и Сейшельские острова.
Колониальная империя Франции по размерам не уступала Британской, но население ее колоний было в несколько раз меньше, а природные ресурсы — беднее. Большинство французских владений находилось в Западной и Экваториальной Африке и немалая часть их территории приходилась на Сахару, прилегающую к ней полупустынную область Сахель и тропические леса. Это Французская Гвинея (ныне Гвинейская Республика), Берег Слоновой кости (Кот-д’Ивуар), Верхняя Вольта (Буркина-Фасо), Дагомея (Бенин), Мавритания, Нигер, Сенегал, Французский Судан (Мали), Габон, Чад, Среднее Конго (Республика Конго), Убанги-Шари (Центральноафриканская Республика), Французский берег Сомали (Джибути), Мадагаскар, Коморские острова и о-в Реюньон.
Португалия обладала Анголой, Мозамбиком, Португальской Гвинеей (Гвинея-Бисау), включавшей острова Зеленого Мыса (Республика Кабо-Верде), Сан-Томе и Принсипи. Бельгия владела Бельгийским Конго (Демократическая Республика Конго, а в 1971–1997 гг. — Заир), Италия — Эритреей и Итальянским Сомали, Испания — Испанской Сахарой (Западная Сахара), Германия — Германской Восточной Африкой (ныне континентальная часть Танзании, Руанда и Бурунди), Камеруном, Того и Германской Юго-Западной Африкой (Намибия).
Основными стимулами, которые привели к жаркой схватке европейских держав за Африку, считаются экономические. Действительно, надежда на эксплуатацию природных богатств и населения Африки имела первостепенное значение. Но нельзя сказать, что эти надежды сразу же оправдались. Юг континента, где обнаружились крупнейшие в мире месторождения золота и алмазов, стал давать огромные прибыли. Но во многих других регионах до получения доходов необходимы были сперва крупные вложения для разведки природных богатств, создания коммуникаций, приспособления местной экономики к нуждам метрополии, для подавления протеста коренных жителей и изыскания эффективных способов, чтобы заставить их работать на колониальную систему. Все это требовало времени.
Не сразу оправдался и другой аргумент идеологов колониализма. Они утверждали, что приобретение колоний откроет в самих метрополиях множество рабочих мест и устранит безработицу, поскольку Африка станет емким рынком для европейской продукции и там развернется громадное строительство железных дорог, портов и промышленных предприятий. Если эти планы и осуществлялись, то медленней, чем предполагалось, и в меньших масштабах.
Несостоятельным оказался довод, будто в Африку переместится избыточное население Европы. Потоки переселения оказались меньше, чем ожидалось, и в основном ограничились Югом континента, Анголой, Мозамбиком и Кенией — странами, где климат и другие природные условия подходили для европейцев. Страны Гвинейского залива, получившие название “могила белого человека”, мало кого соблазнили.
Но одними лишь экономическими и социальными факторами не объяснить “схватку за Африку” и те острые противоречия между европейскими странами, к которым она приводила. Нельзя недооценивать роль шовинистических амбиций, стремлений к имперскому величию и поддержанию великодержавного престижа. Манипулирование патриотизмом, национальными чувствами приводило к тому, что идеи все новых и новых колониальных приобретений поддерживались в европейских государствах даже теми слоями населения, которые, в сущности, ничего не получали от этих захватов.
Предубеждения и романтизация
К началу XX столетия “миру белого человека”, который тогда господствовал на планете, достался от прошлых веков пестрый букет представлений об Африке. Правда, отошла в прошлое идея античности: “из Африки всегда приходит что-то новое”, как и мысль Руссо о “благородном дикаре”. Зато широко распространилась уверенность в расовой неполноценности людей с черным цветом кожи, рожденная или усиленная веками работорговли и “схваткой за Африку”.
Широко бытовало мнение, что у Тропической и Южной Африки нет истории, что эти общества статичны, абсолютно неспособны к развитию, если нет вмешательства извне. О крупных каменных сооружений Зимбабве[629], возведенных в доколониальные времена, английский путешественник Теодор Бент писал: “всем прекрасно известно, что негры из-за характера своего мышления никогда не могли бы совершить столь сложную работу”[630].
История государственных образований доколониального периода не привлекала внимания европейцев. Само появление этих государств обычно объясняли тем, что в давние времена из Азии в Африку пришли скотоводы-хамиты и навязали свою культуру аборигенам — пассивным земледельческим народам. В фундаментальном труде немецких историков многотомной “Истории человечества”, переведенной на русский язык перед первой мировой войной, говорилось: “Громадная и неуклюжая по своему виду, с негостеприимными берегами, выжженными большею частью лучами тропического солнца, Африка… угрюма и загадочна, как сфинкс в египетской пустыне. И какова земля, таков и народ. Едва известный подвижным расам Азии и Европы в течение тысячелетий, своим цветом кожи уже как бы отверженный от ряда благородных народов, прожил он, замкнувшись, неисчислимые годы, не выходя из естественных границ своей территории для дружеского сношения или неприятельского нападения… Если мы можем сравнить историю рас Европы с деятельностью в ясный солнечный день, то история Африки только тяжелый ночной сон; спящего он успокаивает или тревожит, так что он с беспокойством поворачивается на своем ложе; но другие его не знают, а проснувшийся скоро забывает о нем”[631].
В конце XIX — начале XX в. наряду с предрассудками соседствовала романтизация Африки. В обыденном сознании европейцев Африка долго оставалась таинственной и загадочной — фантастическая природа, непроходимые дебри, невиданные звери, необозримые алмазные россыпи и неисчерпаемые богатства золотом.
Восхищение вызывали прежде всего природа и животный мир. Но все же присутствовала и идеализация африканцев и их жизни, по сравнению с которой “вся эта Европа, суетливая, жалкая в гоньбе за наживой, жадная и подлая в хищничестве и завоевании, лицемерная в рабстве и насилии, — сон и только сон”[632].
Об Африке знали по книгам Луи Жаколио, Луи Буссенара, Райдера Хаггарда, Жюля Верна, Майн Рида, Пьера Лоти, Пьера Милля, Августа Нимана[633]. Еще больше по колониально-приключенческим романам авторов, в наше время забытых напрочь, но тогда очень популярных среди молодежи, да и не только среди нее; а также по бульварной литературе, массовым дешевым изданиям.
Разумеется, читающая публика не составляла в тогдашней Европе большинства населения. Но и те, кто не были приучены к чтению, заслушивались рассказами бывальцев, которые зачастую ярко расцвечивали виденное. А в лавках “колониальных товаров” были рекламы с дразнящими воображение картинками якобы из африканской жизни. Торговцы вкладывали такие же, но уменьшенные, картинки в коробки и пакеты с товарами, предлагая их собирать, и давали за это премии и льготы.
Слово “Африка” в массовом сознании связывалось больше всего с такими именами, как Ливингстон и Стенли. А обобщенно — это мужественный европеец с обветренным загорелым лицом, в пробковом шлеме, во главе отряда черных носильщиков, сражается со львами, носорогами и крокодилами, прорубается сквозь скалы и тропические леса, переправляется через горные стремнины, открывая для соотечественников новые и неведомые края. “Африка существовала как земля для путешественников, для разных Стенли и Ливингстонов”, — писал Константин Паустовский о тех временах, о годах своего детства. “Мне, как и другим мальчишкам”, — вспоминал он, — Африка, “где мы бродили в мечтах”, это была охота на львов “с рассветами в песках Сахары, плотами на Нигере, свистом стрел, неистовым гамом обезьян и мраком непроходимых лесов”. И с мечтами о том, чтобы таинственную Африку пройти “от Алжира до мыса Доброй Надежды и от Конго до Занзибара”[634]. Такая романтизация настолько увлекала юношество, что многие бежали в Африку, нанимаясь юнгами на корабли или прячась в трюмах. В начале XX в. эти мечты ярко передал Николай Гумилев (сам он побывал в Африке четыре раза, и для него она была “отражением рая”):
Артюр Рембо, также отправляясь в Африку, выразил настроения более циничные: “Я вернусь с железными мускулами, с темной кожей и яростными глазами… У меня будет золото; я стану праздным и грубым”[636].
Если не вспоминать эти представления, невозможно понять не только отношение Европы к Африке, но и самих европейцев на заре XX столетия. Тем более, что такие представления оказались чрезвычайно живучи — не столько романтизация, как предрассудки[637].
Намного труднее понять, каким африканцы видели белого человека. В фольклоре отразилась сложная гамма чувств. Но, безусловно — изумление и протест. Европейцам трудно было понять африканцев, и они считали их малопонятливыми детьми. Африканцы платили им тем же. У народа эве (Гана, Того, Дагомея)! была песня:
А у народа ньякьюса (Танзания):
На протяжении XX в. представления менялись и становились все многообразней. Но взаимные предубеждения, возникшие в сознании европейцев и африканцев, не исчезли и вряд ли могут исчезнуть без больших усилий с обеих сторон. Как известно, стена предрассудков — одна из самых прочных стен, когда-либо сооруженных человеком. И даже в период деколонизации, в середине 50-х годов XX в., политический деятель Южно-Африканской Республики (тогда Южно-Африканский Союз) мог заявить: “Африканцы — это дети, и поэтому европейцы должны выполнять по отношению к ним роль родителей… Им нельзя предоставить власть, которой пользуются взрослые, знающие, как ею пользоваться”[640].
Легко представить, какой протест, какую ярость подобные идеи вызывали и вызывают у африканцев.
Первая война XХ столетия
Первая война XX в. длившаяся больше двух с половиной лет (с октября 1899 до мая 1902 г.), шла на африканской земле. Это была англо-бурская война. Она завершила собой колониальный раздел Африки. Но значение ее вышло далеко за пределы Африканского континента.
Международное и военно-стратегическое значение этой войны выявилось не сразу. Поначалу могло казаться, что схватка самой большой империи в истории человечества, Британской, с двумя маленькими республиками, которые на карте мира-то трудно разглядеть, завершится очень быстро. Но Трансвааль и Оранжевая Республика проявили поразительную стойкость. Великобритании пришлось привезти на Юг Африки полмиллиона солдат, по численности больше, чем все бурское население этих республик. Атлантику утюжили корабли с горами военного снаряжения.
К этой войне было приковано внимание всего мира. Правительства континентальных держав стремились извлечь выгоды из трудностей Великобритании, укрепив свои позиции в различных частях планеты. Общественность многих стран резко выступила против Великобритании. Эту схватку сравнивали с библейской борьбой между Давидом и Голиафом. Большую роль сыграла англофобия — неприязнь и зависть к британскому господству над большой частью мира. На стороне буров сражались тысячи добровольцев из Европы и Соединенных Штатов.
Война оказала огромное влияние на развитие военного искусства. Дело в том что в Западной Европе в течение тридцати лет не было войн (после франко-прусской), и за эти годы накопились бесчисленные новшества в военной технике, в тактике и стратегии, но их не удавалось проверить практикой. Колониальные войны в этих нововведениях не нуждались. Так что первым полигоном стала Южная Африка.
В этой войне впервые были в широком масштабе применены пулеметы, шрапнель и бездымный порох. Сомкнутые колонны войск уступили место рассыпному строю. Впервые появились блок-посты. Нам может казаться, что окопы и траншеи — давний спутник войн, но появились они тогда, у буров. Тогда же возник и тот цвет хаки — защитный, в который потом оделись все армии мира. А началось с того, что англичане заплатили дорогую цену за свои красные мундиры, ибо буры оказались прекрасными стрелками[641].
Генеральные штабы многих стран послали на поля сражений своих наблюдателей, как официальных, так и секретных, чтобы не пропустить чего-нибудь важного в новациях военного искусства. В России за этой войной следили с пристальным вниманием. Николай II в своих дневниках писал, что каждое утро начинает с чтения сводок с южноафриканского театра действий. Об Англии он говорил с подчеркнутой неприязнью: англо-русские отношения давно уже были напряженными. Военное и морское министерства считали, что Россия должна использовать трудности Великобритании, чтобы добиться территориальных приобретений, вплоть до черноморских проливов. Министр финансов С.Ю. Витте и министр иностранных дел В.Н. Ламздорф урезонивали их, ссылаясь на трудности самой России.
На деньги, собранные российской общественностью, в Южную Африку отправились два госпиталя. На стороне буров сражались российские добровольцы. По обе стороны фронта за военными действиями наблюдали российские военные атташе.
Война, с середины 1900 г. перешедшая в партизанскую, закончилась поражением буров; они в конечном счете не смогли противостоять военной мощи Британской империи. К тому же Англия пошла на частичные уступки бурам, даже заплатила им за сожженные фермы.
В 1910 г. в результате объединения бурских республик с английскими Капской колонией и Наталем был создан Южно-Африканский Союз, доминион Британской империи. Он стал важнейшим британским владением на Африканском материке, самой экономически развитой страной Африки.
В ходе войны мировая общественность мало уделяла внимания черному населению Южной Африки. Война считалась “войной белых людей”. Лишь через долгое время стали появляться и обсуждаться сведения о том, какие страдания эта война принесла и черным — и какой расистский режим был установлен с созданием Южно-Африканского Союза.
Колониальное освоение Африки
Те общества, которые возникли в Африке как синтез колониального с традиционным и достались в наследство независимым государствам, теперь нередко называют колониальными. В большинстве стран Африки начало их создания относится к рубежу XIX и XX в. (хотя, например, на самом Юге в Капской колонии — с XVII в.). Но важнейшие черты этих обществ с определенностью проявились уже после первой мировой войны.
Первая мировая война была в немалой степени схваткой за передел Африки, но на жизни большинства африканских стран она сказались не особенно сильно. Военные действия велись лишь на территории германских колоний. Они были завоеваны войсками Антанты и после войны по решению Лиги наций переданы странам Антанты как подмандатные территории. Того и Камерун поделили между Великобританией и Францией. Германская Юго-Западная Африка досталась Южно-Африканскому Союзу. Часть Германской Восточной Африки, Руанда и Бурунди, была передана Бельгии, другая, Танганьика, — Великобритании. С приобретением Танганьики сбылась давняя мечта английских правящих кругов: возникла сплошная полоса британских владений от Кейптауна до Каира.
После окончания войны процесс колониального освоения Африки ускорился. Колонии постепенно превращались в аграрно-сырьевые придатки метрополий. Сельское хозяйство все больше ориентировалось на экспорт. В межвоенный период резко изменился состав сельскохозяйственных культур, выращиваемых африканцами. Производство экспортных культур возросло очень резко: кофе — в 11 раз, чая — в десять, какао-бобов — в шесть, арахиса — более чем в четыре, табака — в три раза и т. д. Все большее число колоний становились странами монокультурного хозяйства. Накануне второй мировой войны во многих странах от двух третей до 98 % стоимости всего экспорта приходилось на какую-нибудь одну культуру. В Гамбии и Сенегале, например, такой культурой стал земляной орех, на Занзибаре — гвоздика, в Уганде — хлопок, на Золотом Береге — какао-бобы, во Французской Гвинее — бананы и ананасы, в Южной Родезии — табак. В некоторых странах было по две экспортные культуры: на Береге Слоновой Кости и в Того — кофе и какао, в Кении — кофе и чай и т. д. В Габоне и некоторых других странах монокультурой стали ценные породы леса.
Создававшаяся промышленность — главным образом горнорудная — была в еще большей мере рассчитана на экспорт. Развивалась она быстро. В Бельгийском Конго, например, добыча меди с 1913 по 1937 г. возросла более чем в 20 раз. К 1937 г. Африка занимала в капиталистическом мире внушительное место по производству минерального сырья. На нее приходилось 97 % всех добываемых алмазов, 92 % — кобальта, более 40 % золота, хромитов, литиевых минералов, марганцевой руды, фосфоритов и более трети всего производства платины.
В Западной Африке, а также в большинстве районов Восточной и Центральной Африки, экспортная продукция производилась в основном в хозяйствах самих африканцев. Европейское плантационное производство там не привилось из-за климатических условий, трудных для европейцев. Главными эксплуататорами африканского производителя были иностранные компании.
Области, где экспортная сельскохозяйственная продукция производилась на фермах, принадлежащих европейцам, это прежде всего Южно-Африканский Союз, Южная Родезия, часть Северной Родезии, Кения, Юго-Западная Африка.
Чтобы заставить большое число африканцев ежегодно покидать деревню и уходить на заработки, администрация поселенческих колоний искусственно создавала земельный голод, ограничивая районы проживания отдельных этнических групп резерватами.
Эксплуатация африканского населения не могла осуществляться без той или иной формы привлечения его представителей к управлению. Колониальные власти создавали с их участием новый аппарат управления или использовали элементы существовавшего в доколониальную эпоху. Это было нужно не просто из-за нехватки колониальных чиновников-европейцев и необходимости удешевления колониального аппарата. Главное заключалось в том, что без какой-то, хотя бы минимальной, социальной опоры в среде местного населения его можно было эксплуатировать, лишь прибегая к постоянному военному принуждению и контролю. А этот метод, как известно, слишком дорогостоящ и малоэффективен.
Разнообразные способы привлечения африканцев к колониальному управлению в основном сводились к двум формам: прямому и так называемому косвенному управлению. В первом случае колониальная администрация назначала африканских вождей в тот или иной район, не считаясь с местными институтами власти и происхождением претендента. По сути дела их положение мало отличалось от положения чиновников колониального аппарата.
Во втором случае (при системе косвенного управления) колонизаторы формально сохраняли институты власти, существовавшие в доколониальные времена, совершенно изменив, однако их содержание. Вождем мог быть только человек местного происхождения, обычно из “традиционной” знати. Он оставался на своем посту всю жизнь, если устраивал колониальную администрацию. Основные средства существования он получал из отчислений от суммы собранных им налогов.
Система прямого управления чаще использовалась во французских колониях, косвенного — в английских. Но это вовсе не было неизменным правилом. Французы во многих случаях не только неофициально, но и формально признавали власть влиятельных традиционных правителей, прежде всего тех, кто активно с ними сотрудничал.
Англичане же нередко создавали институты якобы “традиционной” власти совершенно искусственно (как, например, у народа игбо в Восточной Нигерии). А косвенное управление было несовместимо с “поселенческим” колониализмом Кении, Южной Родезии и ЮАС, и англичане сами признавали, что использовали в этих странах прямое управление.
В целом можно сказать, что различия между двумя системами управления были не столь уж значительны.
Трансформация социального облика
С утверждением колониализма и развитием товарно-денежных отношений распадался привычный порядок вещей, рушился уклад жизни доколониальных обществ, основой которых была община. Изменялся и характер процессов классообразования в тех странах, где в доколониальный период они уже шли и намечалось развитие специфических раннеклассовых отношений. В межвоенный период началось сближение социальных структур народов, находившихся в доколониальную эпоху на разных уровнях социального развития.
Менялись этнические и политические связи. Колониальный раздел во многих случаях прервал естественные процессы этнической и политической консолидации. В каждой колонии создавалось свое административное деление, зачастую не совпадавшее с этническим. Некоторые народы были разделены границами колоний. Прежние политические и экономические связи если и не разрывались, то во всяком случае усложнялись и трансформировались. В границах колониальных административных единиц на базе новых политических и экономических связей шло формирование новых этносоциальных групп. Иногда колониальные власти даже провозглашали в административном порядке создание новых “племен”.
Интенсивность изменений была различной не только в тех или иных регионах и странах континента, но и в пределах одной и той же страны. Колониальные власти повсюду выделяли территории, где имелись наибольшие возможности для интенсивной эксплуатации природных и людских ресурсов. Там социальная трансформация шла быстро. Самые глубокие перемены претерпела жизнь тех народов, которые оказались в наиболее длительном и тесном соприкосновении с колониализмом, прежде всего в Южной Африке и других поселенческих колониях.
Отходничество было наиболее распространенной формой работы по найму. Необходимость уплаты налогов, стремление хоть как-то увеличить доход семьи и рост потребностей в новых товарах приводили к тому, что миллионы африканцев проводили в скитаниях всю свою жизнь — возвращались домой, но затем снова и снова вербовались на заработки. Наиболее широко было распространено отходничество, связанное с сезонными сельскохозяйственными работами. Оно не заставляло африканцев уходить далеко от родных мест. Но рабочим, направлявшимся на рудники, нередко приходилось пешком преодолевать долгий путь через территорию нескольких стран.
Главным центром притяжения отходников на всем континенте был Южно-Африканский Союз, особенно золотые рудники Трансвааля, где ежегодно требовалось до 300 тыс. горняков. Две трети из них приходили из других стран, зачастую довольно далеких от ЮАС. Основными поставщиками рабочей силы на юге Африки были Ньясаленд, Южный Мозамбик, Басутоленд, Бечуаналенд и Свазиленд. В первых трех 40–50 % всех трудоспособных молодых мужчин ежегодно уходили на заработки за границу, в последних двух — 25–30 %.
Отходничество было новым социальным явлением в африканских обществах. Но оно и само стало фактором социальной трансформации и способствовало расшатыванию традиционных устоев в деревне. Отходники привносили в деревню новые ценности и понятия. Рушились традиционные авторитеты и нормы взаимоотношений, разрушались прежние методы ведения хозяйства.
С отходничества начиналось формирование нескольких слоев современного общества, прежде всего рабочего класса. Отходники оседали в городах, на шахтах и на плантациях, приобретали квалификацию, обзаводились семьями и теряли связь с родными местами. Наиболее быстро процесс формирования пролетариата шел в крупных портовых городах, таких как Дакар, Момбаса, Кейптаун и Дурбан, на железных дорогах и в крупнейших горнорудных районах — в Катанге, в Медном поясе Северной Родезии и Трансваале.
Наиболее массовый слой колониального общества — колониальное крестьянство — отличался от общинника доколониальных времен тем, что был связан с мировым или местным рынком и вел товарное хозяйство. От капиталистического же фермера его отличали многочисленные меры внеэкономического принуждения, а также сохранение натурального производства. Крестьянская среда была очень разнородна по своему составу. В ней шли процессы имущественного и социального расслоения. Для имущественного накопления важнейшее значение имела близость к колониальным властям и “туземной” администрации.
Члены “туземной” администрации, их родня, близкие и клиентела пользовались важными, хотя и законодательно не зафиксированными преимуществами (например, в “туземных” судах, при отправке на принудительные работы, сборе налогов и т. д.). В результате этого, а также благодаря подношениям и безвозмездному труду своих соотечественников они быстро концентрировали в своих руках основное богатство — землю, начинали выращивать экспортные культуры (там, где это разрешалось), становились ростовщиками, открывали лавки. Своим детям они давали лучшее образование, и со временем те превращались в колониальных чиновников, начинали заниматься бизнесом, становились юристами, учителями, журналистами и т. д., пополняли ряды новой элиты.
Какую бы систему управления ни использовала колониальная администрация, ей нужны были грамотные чиновники-африканцы (будь то вожди или просто служащие любой ступени колониального аппарата), иначе управление было бы невозможно. Торговый капитал от крупнейших фирм до мелких торговцев, разъезжавших со своими фургонами по самым непроторенным дорогам Африки, был заинтересован в появлении широкого слоя “европеизированных” африканцев с новыми потребностями и с денежными доходами, чтобы создать более емкий рынок для своих товаров. Европейские фирмы, монополизировавшие скупку сельскохозяйственной продукции, опирались на разветвленную сеть местных скупщиков-посредников. Обычно это были люди с зачатками европейского образования. Нужны были также учителя и священники-африканцы, которые могли бы более действенно распространять привитые европейцами идеи и представления, чем сами европейцы. Переводчики, писари, священники, телефонисты, телеграфисты, мелкие клерки и учителя начальных классов — с этих профессий начиналось становление образованной элиты.
Новые формы антиколониального протеста
Десятилетия колониального раздела Африки были и временем вооруженного сопротивления африканцев — в Европе это называли “колониальными войнами”. Некоторые из этих войн и восстаний приходятся и на начало XX в.: восстания “Маджи-маджи” в Германской Восточной Африке, гереро и кой-кой в Германской Юго-Западной Африке, зулусов в британской колонии Натал и ряд других. Но все же в целом по Африке уже уходило в прошлое сопротивление африканских народов в прежних формах: с копьями, щитами, стрелами, с традиционной тактикой межплеменных войн. Стало очевидным, что таким способом противостоять винтовкам, пушкам и пулеметам безнадежно.
С установлением колониального господства и возникновением новых социальных групп в африканских обществах появляются иные формы протеста.
Одной из наиболее ранних была религиозно-политическая, прежде всего, афро-христианские церкви. Может показаться странным, что идеологическое обоснование антиколониализма африканцы заимствовали из той самой религии, которую навязывали им завоеватели. Произошло это потому, что христианство выступало с идеей всеобщего равенства перед Богом, кроме того оно давало новообращенным возможность осознать себя частью более широкой общности, чем клан, семья и община. Объединяться по-новому могли лишь те люди, которые хотя бы в какой-то мере отошли от старых форм объединения. Таковы были те, кто принял новую веру. Как правило, именно эти люди оказывались больше всего выбитыми из традиционного, привычного уклада жизни. К тому же новая религия в целом больше подходила к реалиям колониального общества, чем традиционные верования. Но антиколониальный протест у ее адептов был неразрывно связан с разочарованием в европейцах как подлинных христианах, со стремлением утвердить в этой вере себя и свой мир.
Афро-христианские движения характерны для многих африканских стран. Самым крупным было движение, возникшее в 1921 г. в Бельгийском Конго, — кимбангизм. Его главу, бывшего протестантского священника конголезца Симона Кимбангу, считали мессией, а потом и самим богом. У него были “апостолы” и “пророки”, возглавлявшие движение во многих районах страны. Лозунг Кимбангу — “Конго — конголезцам”. Кимбангисты отказывались платить установленные бельгийскими властями налоги и организовывали массовые выступления против администрации и официальной церкви.
В странах, где была велика роль ислама, возникали мусульманские движения с лозунгами неприятия власти “неверных” и защиты чистоты веры.
Различные формы пассивного неорганизованного протеста — неуплата налогов, уход от набора в колониальные войска, переходы значительного числа крестьян из одной колонии в другую в поисках лучших условий существования (особенно там, где колониальные границы рассекали родственные народы) — были широко распространены в межвоенный период.
Интеллигенция сплачивалась вокруг газет и журналов, которые первоначально создавались миссионерами, а потом нередко становились первыми рупорами африканского общественного мнения. В тех странах, где какое-то, всегда очень ограниченное, число африканцев обладало избирательным правом, собрания избирателей становились форумом, на котором обсуждались общие нужды.
В межвоенный период возникали первые довольно аморфные политические организации, создававшиеся обычно представителями образованной элиты. Наиболее известные из них — Национальный конгресс Британской Западной Африки, созданный в 1920 г. представителями четырех западноафриканских колоний Великобритании, и Младосенегальское движение. Они выступали за смягчение колониальных порядков, против наиболее одиозных проявлений колониального гнета, за распространение прав, предоставлявшихся некоторым категориям африканского населения, на более широкий круг лиц.
Первый политической партией африканского населения стал Африканский национальный конгресс Южной Африки. Созданный еще в 1912 г., он выступал за единство африканцев в борьбе против расовой дискриминации. Он оказывал влияние на ход антиколониальной борьбы на всем южноафриканском субконтиненте и в британских владениях Центральной и Восточной Африки.
Панафриканизм
Это движение первоначально было паннегритянским. Оно выступало от имени всей негроидной расы и стремилось вовлечь в свои ряды как африканцев, так и афро-американское население Американского континента, прежде всего Соединенных Штатов и Вест-Индии. Первая Панафриканская конференция состоялась в Лондоне в 1900 г.
Подъем политической активности афро-американцев связан с распространением гарвизма — движения под лозунгом “Назад, в Африку!”. Его основатель Маркус Гарви в 1920 г. провозгласил себя “императором и первым временным президентом Африки”. Встретившись с реальными трудностями переселения, гарвизм быстро пошел на убыль. Однако он дал толчок росту панафриканских настроений.
Инициатором и идейным вдохновителем созыва панафриканских конгрессов стал Уильям Дюбуа, автор многих работ по негро-африканской истории и один из признанных лидеров негритянского движения США. Дюбуа обратился к президенту Вильсону и участникам Парижской мировой конференции с предложением о пересмотре правового статуса негро-африканских народов. У него было несколько проектов, в том числе о создании африканского государства под международным контролем на территории бельгийских, португальских и бывших немецких колоний. Державы-победительницы не стали рассматривать эти планы. Тогда Дюбуа и его сторонники решили созвать Панафриканский конгресс, чтобы довести до сведения участников Парижской мирной конференции и мирового общественного мнения нужды негро-африканских народов и добиться понимания и поддержки.
Первый Панафриканский конгресс состоялся в Париже в феврале 1919 г. В его работе приняли участие 57 человек — представители 15 стран. Африканцев было 12 человек, они представляли девять стран. Председательствовал на заседаниях депутат французского парламента сенегалец Блез Диань. Конгресс впервые выдвинул развернутую политическую программу от имени афро-американцев и африканцев. Она сочетала вполне конкретные предложения с общими принципами, чаще всего для колониальных держав неприемлемыми. Конгресс призвал Парижскую мирную конференцию разработать кодекс законов в защиту интересов африканцев. В резолюциях были сформулированы принципы управления коренным населением Африки. Землю и природные богатства предлагалось использовать в интересах африканцев, инвестирование иностранного капитала регулировать таким образом, чтобы предотвратить эксплуатацию африканцев и истощение природных богатств. В резолюциях содержались призывы покончить с рабством, запретить принудительный труд и телесные наказания, предоставить всем детям в колониях право учиться читать и писать на родных языках и на языках метрополий, причем за общественный счет.
Требования следующих трех панафриканских конгрессов немногим отличались от программы, выдвинутой на первом. Второй конгресс заседал в Лондоне, Брюсселе и Париже в 1921 г. На нем были представлены 33 страны. Из 113 делегатов 41 прибыл из Африки. Третий конгресс состоялся в Лондоне и Лиссабоне в 1923 г. На нем преобладали афро-американцы, и было представлено только 13 стран. Четвертый конгресс проходил в 1927 г. в Нью-Йорке. Африку на нем представляли лишь несколько африканцев, проживавших в США. В 1929 г. была сделана попытка созвать следующий конгресс уже на африканской земле, в Тунисе, но она закончилась неудачей.
В 30-е годы в среде выходцев из Вест-Индии и западноафриканских французских колоний в Париже начало формироваться течение общественной мысли, получившее название “негритюд” (т. е. “негрскость”). Наиболее яркими идеологами негритюда стали уроженцы о-ва Мартиника поэт Э. Сэзер и будущий первый президент Сенегала, тоже поэт, Л.С. Сенгор. Сторонники негритюда, как и панафриканисты, делили человечество по расовому признаку. Однако, если участники панафриканского движения исходили при этом из реально существовавшего социального неравенства, то последователи негритюда — из надуманных духовных и физиологических особенностей “негритянской расы”. Они утверждали, что негр от природы обладает такими чертами, которых лишены представители других рас, и в силу этого “негрская культура” заслуживает особого места в ряду прочих культур.
Влияние коммунистических идей
Марксистские идеи начали проникать в африканские страны еще до большевистской революции в России, но заметное распространение получили уже под ее воздействием. Это влияние больше всего сказалось в Южно-Африканском Союзе и в среде африканских студентов из разных стран, учившихся в Европе и США.
В промышленные центры Южно-Африканского Союза социалистические и коммунистические идеи проникли в начале столетия, вместе с новым притоком иммигрантов, хлынувшим из Европы после англо-бурской войны. Накануне и во время первой мировой войны марксистские группы и кружки возникали в крупнейших городах — в Йоханнесбурге, Кейптауне и Дурбане. В 1915 г. группа социалистов-интернационалистов, выделившаяся из южноафриканской Лейбористской партии, создала Интернациональную социалистическую лигу[642]. На ее основе, после объединения с другими группами, в 1921 г. возникла Коммунистическая партия Южной Африки.
Эту партию сразу же приняли в Коммунистический Интернационал. Коминтерн стремился активизировать в Африке антиколониальные и антиимпериалистические настроения. С этой целью представители нескольких африканских стран были вовлечены в создание Антиимпериалистической лиги (ее учредительный съезд состоялся в Брюсселе в 1927 г.). Африканцы обучались в политических учебных заведениях Коминтерна: в Международной Ленинской школе и в Коммунистическом университете трудящихся Востока (КУТВ). В Африку направлялись эмиссары Коминтерна.
Коммунистическая партия Южной Африки оставалась в течение нескольких десятилетий единственной компартией в Тропической и Южной Африке. Она была создана представителями белой интеллигенции и профсоюзных активистов, по преимуществу недавних выходцев из Европы, но вскоре в нее стали вступать и африканцы.
Несомненной заслугой этой партии является ее борьба против белого расизма. Однако, подчиняясь указаниям Коминтерна, она в первой половине 30-х годов заняла сектантские позиции, сосредоточила внимание не на реальных проблемах Африки, а на борьбе с “троцкизмом”, “оппортунизмом”, с социал-демократическими настроениями, и отказывалась от сотрудничества с массовыми организациями. Эта тенденция выправилась лишь накануне и во время второй мировой войны.
Во Второй мировой войне
На африканской земле произошло одно из первых столкновений с фашизмом, предшествовавших второй мировой войне: захват Италией Эфиопии в 1936 г.
В годы второй мировой войны военные действия в Тропической Африке велись только на территории Эфиопии, Эритреи и Итальянского Сомали. В 1941 г. английские войска вместе с эфиопскими партизанами и при активном участии сомалийцев заняли территории этих стран. В других странах Тропической и Южной Африки военных действий не велось. Но в армии метрополий были мобилизованы сотни тысяч африканцев. Еще большему числу людей приходилось обслуживать войска, работать на военные нужды. Африканцы сражались в Северной Африке, в Западной Европе, на Ближнем Востоке, в Бирме и в Малайе. На территории французских колоний шла борьба между вишистами и сторонниками “Свободной Франции”, не приводившая, правда, как правило, к военным столкновениям.
Политика метрополий по отношению к участию африканцев в войне была двойственной. Стремясь использовать людские ресурсы Африки как можно полнее, европейцы в то же время боялись допускать африканцев к современным видам оружия. Большинство мобилизованных африканцев служили во вспомогательных войсках, но многие все же прошли и полную боевую подготовку, получили военные специальности радистов, связистов, водителей и т. д.
Путь к деколонизации
Изменение характера антиколониальной борьбы сказалось в первые же послевоенные месяцы. В октябре 1945 г. в Манчестере состоялся V Панафриканский конгресс. Он знаменовал собой наступление качественно нового этапа в борьбе африканских народов. Африку представляло неизмеримо больше стран и организаций, чем на предыдущих конгрессах. Среди 200 участников были Кваме Нкрума, Джомо Кениата, Хастингс Банда — впоследствии президенты Золотого Берега, Кении и Ньясаленда, южноафриканский писатель Питер Абрахамс и видные общественные деятели. Председательствовал на большинстве заседаний Уильям Дюбуа, которого называли “отцом панафриканизма”.
Победа антигитлеровской коалиции окрылила участников конгресса надеждой на перемены во всем мире. Антиколониальный и антиимпериалистический дух возобладал на конгрессе.
Было обсуждено положение во всех регионах Африки и во многих африканских странах. Среди резолюций наибольшее значение имели три: “Вызов колониальным державам”, “Обращение к рабочим, крестьянам и интеллигенции колониальных стран” и “Меморандум к ООН”. Конгресс выступил с новыми, революционными требованиями и сформулировал их как в масштабе континента, так и конкретно для всех крупнейших регионов и стран.
Поделиться книгой: