Мир в ХХ веке

Серьезные перемены были осуществлены в социально-экономической политике. Маленков вернулся к предложениям, высказанным в середине 40-х годов Н.А. Вознесенским о необходимости перенесения центра тяжести на развитие аграрного сектора и легкой промышленности, что могло бы в короткий срок улучшить снабжение населения товарами первой необходимости (к этому времени капиталовложения в сельское хозяйство составляли лишь пятую часть финансирования промышленности). Были приняты меры по возрождению экономических стимулов к труду. Крестьяне восприняли эти шаги с явным одобрением. Не замедлили сказаться и результаты — среднегодовые темпы прироста продукции сельского хозяйства и легкой промышленности вскоре достигли 7 %.

Однако после отстранения Маленкова от дел предложенные им меры были постепенно свернуты, а сам он обвинен в “буржуазно-меньшевистском перерождении”. Но различия экономической политики не могли быть кардинальными и ограничивались как при Маленкове, так и при Хрущеве жесткими рамками коммунистической идеологии: господством государственной (“социалистической”) собственности, централизованным планированием; отсутствием серьезных экономических стимулов к труду. Поэтому большинство экономических новаций 50-х годов сводилось к государственным программам и реорганизации управленческих структур. Однако и эти перемены были весьма результативными. За 1953–1958 гг. прирост продукции сельского хозяйства составил 34 % в сравнении с 1948–1952 гг. В ходе пятой и шестой пятилеток вошли в строй более восьми тысяч крупных промышленных предприятий.

Выплавка чугуна и стали выросла в 5,3 раза, проката — в 6 раз, добыча электроэнергии — в 3, а угля — в 3,4 раза, нефти — в 7,6 раз, газа — в 14 раз. Темпы развития основных отраслей хозяйства в 1956–1958 гг. составили 10–15 % вместо 7,6 % по плану. Основные производственные фонды в промышленности за годы семилетки (1959–1965 гг.) удвоились. Все это свидетельствовало о том, что к началу 60-х годов СССР вступает в качественно новый этап своего развития — были созданы экономические основы индустриального общества, т. е. решена в основных чертах та историческая задача, которая стояла перед страной в начале века.

Это проявилось, в частности:

— в изменении структуры экономики страны (она была теперь уже не аграрной, как в начале века и не индустриально-аграрной, как перед войной, а индустриальной);

— появились новые отрасли производства, отражающие новый уровень индустриального развития (нефтехимия, электроэнергетика, электротехника, производство искусственных материалов и т. п.);

— в ведущих отраслях производства машинный труд заменил ручной;

— выросла энергообеспеченность промышленного и сельскохозяйственного производства;

— выросла производительность труда;

— значительно увеличились темпы экономического развития (при этом темпы экономического роста превысили темпы прироста населения);

— сформировались условия для повышения общеобразовательного уровня населения и культурно-технического уровня работающих;

— значительно увеличился удельный вес городского населения;

— наметился поворот страны к научно-техническому прогрессу (величайшими достижениями на этом пути стали запуск в 1957 г. первого в мире искусственного спутника Земли и первый в истории человечества пилотируемый полет вокруг Земли Ю.А. Гагарина). Однако, как и прежде, новейшие научные достижения и открытия использовались, главным образом, в военно-технической области и почти не влияли на техническую оснащенность производства.

Экономический прорыв сделал возможной проведение сильной социальной политики. Самым ярким социальным достижением 50-х — начала 60-х годов стала программа широкомасштабного жилищного строительства. За 1955–1964 гг. жилой фонд в городах увеличился на 80 %. Это дало возможность переселиться в новые квартиры каждому четвертому жителю страны (54 млн человек). Менялся и сам жилищный стандарт: семьи чаще всего получали не комнаты в коммунальной квартире, а отдельные (хотя и небольшие) квартиры. Быстрыми темпами шло строительство новых школ, больниц и институтов. Они оснащались новыми видами технического оборудования.

Однако по мере нарастания экономических проблем, все более отчетливой становилась тенденция правительства решать возникающие трудности за счет населения. В начале 60-х годов почти на треть были снижены тарифные расценки на производстве. Цены на продукты повседневного спроса выросли на 25–30 %.

Все более отчетливо заявляли о себе и недостатки новой системы управления экономикой. Особенно отчетливо они проявились в сельском хозяйстве. После кратковременного периода подъема 1954–1958 гг. (когда среднегодовые темпы роста его производства составляли 7–8%, а доля капиталовложений достигла 1/3 от всего их объема) ситуация вновь обострилась. Новое падение темпов производства привело к перебоям в снабжении продовольствием. С 1963 г. начались регулярные закупки зерна за границей. Среди причин кризиса аграрной политики КПСС следует назвать прежде всего постепенный отход от принципов материальной заинтересованности крестьянства. Другой причиной стало снижение объемов капиталовложений в аграрный сектор в начале 60-х годов. Неправильное землепользование привело к эрозии почв на целине, отдача от которой упала на 65 %. “Кукурузная эпопея”, в ходе которой площади под эту культуру волевым решением партийного руководства были увеличены вдвое (с 18 до 36 млн га), привела к значительному снижению сбора зерновых. Кроме того в условиях “коммунистического скачка” и развертывания масштабных социальных программ (главным образом, в городах) сельское хозяйство вновь превратилось в “пасынка” экономики, в канал перекачивания средств (теперь уже для нужд “развернутого коммунистического строительства”). Ситуация в сельском хозяйстве начала 60-х годов показала, что ориентированные на изъятие сельскохозяйственной продукции у производителя принципы организации колхозного производства делали невозможным ее расширенное воспроизводство.

Глубинные же причины кризиса советской экономики к середине 60-х годов заключались в начавшемся после ликвидации сталинской системы репрессий разложении традиционной советской экономической и политической модели.

Весьма важные перемены происходили и в национальных отношениях. Предоставление больших прав союзным и автономным республикам, “коренизация” их руководящих кадров ускорили формирование национальных элит.

Все это свидетельствовало о том, что “мобилизационная” модель не только экономической, но и политической системы СССР с созданием основ индустриального общества выполнила свою главную задачу и нуждается в серьезных изменениях.

Отчасти это понимало и высшее руководство, предпринявшее в начале 60-х годов попытки политического реформирования, а в середине 60-х приступившее к реализации серьезной экономической реформы.

Однако довольно скоро эти реформы были свернуты. Политические реформы завершились с отстранением от власти Хрущева в октябре 1964 г. Экономическая же реформа 1965 г. была сведена на нет после “Пражской весны” 1968 г.

Политическое развитие СССР в середине 60-х — середине 80-х годов характеризовалось, главным образом, “контрреформами”, не просто вернувшими реальную силу партийному аппарату, но и еще более усилившими ее и законсервировавшими это новое положение дел.

По сути, партийно-государственный аппарат в эти годы обрел статус нового господствующего сословия, которому не хватало лишь одного — наследования своих полномочий и привилегий. Значительно выросло влияние руководства армии и КГБ на принятие важнейших для страны решений.

Экономическое развитие страны в середине 60-х — середине 80-х годов показало, что директивная модель экономического развития свой ресурс окончательно выработала. Она могла какое-то время развиваться по инерции. Но в историческом плане она была обречена. Самой главной проблемой стала ее невосприимчивость к научно-техническому прогрессу и отвлечение огромных средств для развития военно-промышленного комплекса. В то время как ведущие страны Запада в начале 70-х годов вступили в эпоху перехода к информационному обществу, СССР так и не сумел до конца завершить переход к обществу индустриальному. Назревала угроза нового стадиального отставания страны от индустриально развитых держав мира.

Наряду с экономическими проблемами, нарастали предпосылки для духовного кризиса советского общества. Его главной предпосылкой стал кризис официальной идеологии, а наиболее ярким проявлением — движение диссидентов.

Назревал и кризис в межнациональных отношениях, проявившийся в росте национальных движений практически во всех союзных республиках СССР.

Вместо своевременного и внимательного анализа складывающейся ситуации власти взяли на вооружение концепцию “развитого социализма”, в основе которой лежал вывод о бесконфликтности развития общества, отсутствии в нем реальных противоречий и проблем. Она была настолько туманна и непонятна даже самим партийным лидерам и идеологам, что долго объяснять причины неудач в строительстве коммунизма не могла. Разрыв между заявлениями партийных идеологов и реалиями жизни были настолько велики, что весьма скоро у людей угасла не просто вера в конечную цель (коммунизм), но и был утрачен идейный стимул к труду (экономического же не было и прежде).

Кризис в обществе к середине 80-х годов принял системный характер. Необходимы были срочные и эффективные меры по его преодолению. Начавшаяся в 1985 г. с приходом М.С. Горбачева “перестройка” стала последней попыткой социалистического реформирования советского общества.

В качестве стратегической задачи новое руководство страны определило курс на ускорение социально-экономического развития страны. При отсутствии экономических стимулов к труду нужно было задействовать стремление людей к изменению общества (“человеческого фактора”, как отмечалось в официальных документах). А это, в свою очередь, требовало обновления обветшалой идеологии. Задача построения коммунизма была объявлена “несвоевременной” и отнесена на неопределенный срок (а, по существу, снята с повестки дня). В качестве главной партийной задачи теперь значилось “совершенствование социализма”. Более общими, неконкретными стали и партийные установки.

Первая развернутая экономическая программа появилась лишь летом 1987 г. Она нацеливала на расширение самостоятельности предприятий на принципах хозрасчета и самофинансирования; постепенное возрождение частного сектора экономики; отказ от монополии внешней торговли; возможность закрытия убыточных предприятий; создание банковской сети. Однако предприятия получали право вести самостоятельную экономическую деятельность лишь после выполнения обязательного государственного заказа, а министерства поспешили установить госзаказ практически на весь объем производства. Сохранялись также централизованная система снабжения предприятий материальными ресурсами и госконтроль над системой ценообразования. Все это не давало предприятиям реальной возможности самостоятельной экономической деятельности. Тем не менее одним из немногих результатов этой реформы стало начало формирования частного сектора в экономике. Началась и легализация “теневой” экономики, в которой заметное место заняли и представители номенклатуры, скопившие немалые средства на коррупции и казнокрадстве. По самым скромным подсчетам, ежегодно частный сектор “отмывал” до 90 млрд руб. В стремлении показать населению результативность реформ, власти постоянно шли на увеличение заработной платы, которая стала расти темпами, опережающими возможности производства (в 1985 г. средняя зарплата составляла 190 руб., а в 1991 г. — 530 руб.). В результате неудовлетворенный спрос населения на товары и услуги в 1990 г. составил 165 млрд рублей (275 млрд долларов по официальному курсу). С прилавков магазинов исчезли товары.

Ухудшавшаяся с каждым днем ситуация в экономике вынудила власти в 1990 г. объявить как о главной задаче о переходе к рыночной экономике. Это вызвало всплеск разногласий в высшем партийном руководстве. Поскольку союзное правительство затягивало решение этой задачи, республики Союза начали разрабатывать собственные программы экономических преобразований. Руководство РСФСР поддержало программу С.С. Шаталина и Г.А. Явлинского, предполагавшую обеспечить переход к рынку за 500 дней. Ее основу составляла стремительная приватизация государственных предприятий и значительное ограничение экономических полномочий Центра. После отказа Президента СССР Горбачева одобрить эту программу руководство России (Б.Н. Ельцин, избранный в 1991 г. Президентом РСФСР) объявило, что начинает реализацию этой программы в одностороннем порядке. Причем она означала уже не частичное обновление прежней экономической системы, а ее полный демонтаж.

Главными причинами неудач экономического реформирования в годы “перестройки” стали: непрерывные корректировки принимаемых экономических реформ; промедление в осуществлении уже принятых решений; начало демонтажа прежней вертикали управления экономикой без создания новых механизмов управления; отставание процессов экономического реформирования от быстрых перемен в политической и духовной сферах жизни; обострение проблемы национального сепаратизма и ослабление роли Центра; активизация политической борьбы вокруг путей экономического развития страны; утрата населением веры в способность Горбачева добиться реальных перемен к лучшему.

К лету 1991 г. экономические реформы Горбачева потерпели окончательный крах.

Таким образом, советская экономика в своем развитии в 1985–1991 гг. прошла сложный путь от планово-директивной модели к рыночной. Это означало полный демонтаж системы управления экономикой, работавшей десятки лет. Однако и экономической системы, основанной на материальном стимулировании производителя создать так и не удалось. В результате прежние структуры управления оказались разрушены, а новые созданы не были. Коллапс советской экономики в этих условиях был неизбежен.

Главным достижением в духовной сфере в годы “перестройки” стало зарождение свободы слова и независимых средств массовой информации. Они во многом обусловили необратимость начавшихся в обществе перемен. В то же время, эти годы были отмечены самым серьезным кризисом коммунистической идеологии, приведшим к возрождению идейного плюрализма и ренессансу либеральных идейных ценностей и политической доктрины.

Перемены в политической системе общества на первых порах не планировались. Вместо них, как и прежде, начались кадровые перемещения номенклатурных работников (в короткий срок были заменены на своих постах половина членов Политбюро, 70 % руководителей обкомов КПСС, более 50 % министров союзного правительства). Однако результат этих передвижений мало сказался на общей ситуации в стране.

Перелом в ней наступил летом 1988 г., когда было объявлено о начале политической реформы. Главной ее идеей стала попытка соединить несовместимое: классическую советскую политическую модель, предполагавшую единовластие Советов — с либеральной, опирающейся на разделение властей. Главным пунктом реформы стало перераспределение властных полномочий от партийных структур к советским, создаваемым в ходе относительно свободных выборов. Это было самым сильным ударом по номенклатуре за все годы ее существования, так как подрывало сами основы ее существования. К тому же вслед за этим Горбачев отправил в отставку из 460 членов и кандидатов в члены ЦК КПСС сразу 110 человек, а также заменил почти 85 % руководящих кадров аппарата ЦК — опоры системы управления. Но именно эти решения не только лишали Горбачева поддержки номенклатуры, но и вынуждали ее захватить в личную собственность то, что прежде находилось в ее управлении.

В 1988 г. начался процесс возрождения многопартийности в СССР, а в следующем — выборы народных депутатов СССР. Начали формироваться предпосылки для раскола КПСС — в ней весной 1990 г. оформились несколько “платформ”, по сути являвшихся первыми после 1921 г. фракциями. Начался массовый выход из КПСС (она в короткий срок сократилась с 19 до 15 млн человек). На III Съезде народных депутатов СССР (март 1990 г.) были приняты два важных решения: отменена 6-я статья Конституции СССР 1977 г. (закреплявшая “руководящую и направляющую роль” КПСС в обществе) и проведены выборы первого Президента СССР (им стал Горбачев).

Демократизация общественной жизни не могла не коснуться сферы межнациональных отношений. Годами копившиеся проблемы, которые власти долго старались не замечать, проявились в резких формах сразу, как только повеяло свободой.

Лидеры национальных движений, стремясь обеспечить себе массовую поддержку, делали особый упор на то, что их республики и народы “кормят Россию” и союзный Центр. По мере углубления экономического кризиса это вселяло в сознание людей мысль о том, что их процветание может быть обеспечено лишь в результате выхода из состава СССР. Для партийной же верхушки республик создавалась исключительная возможность для обеспечения быстрой карьеры и благосостояния. “Команда Горбачева” оказалась не готова предложить пути выхода из “национального тупика” и потому постоянно медлила и опаздывала с принятием решений. Ситуация постепенно начинала выходить из-под контроля.

Обстановка еще более осложнилась после проведения в начале 1990 г. выборов в союзных республиках на основе нового избирательного закона. Почти везде победу одержали лидеры национальных движений. Партийное руководство республик предпочло поддержать их, рассчитывая остаться у власти.

Начался “парад суверенитетов”: 9 марта декларацию о суверенитете принял Верховный Совет Грузии, 11 марта — Литвы, 30 марта — Эстония, 4 мая — Латвии, 12 июня — РСФСР, 20 июня — Узбекистана, 23 июня — Молдавии, 16 июля — Украины, 27 июля — Белоруссии.

Реакция Горбачева поначалу была резкой. В отношении Литвы, например, были приняты экономические санкции. Однако с помощью Запада она сумела выстоять. В условиях разлада между Центром и республиками в роли арбитров между ними попытались предложить себя лидеры западных стран — США, ФРГ, Франции. Все это заставило Горбачева с большим опозданием объявить о начале разработки нового союзного договора.

Разработка нового союзного договора началась летом 1990 г. Против пересмотра основ Союзного договора 1922 г. выступило большинство членов Политбюро и руководства Верховного Совета СССР. Поэтому Горбачев начал бороться против них с помощью избранного Председателем Верховного Совета РСФСР Б.Н. Ельцина и руководителей других союзных республик.

17 марта 1991 г. был проведен референдум о судьбе СССР. 76 % населения огромной страны высказались за сохранение единого государства. Летом 1991 г. состоялись первые в истории России выборы президента. В ходе избирательной кампании ведущий кандидат от “демократов” Ельцин активно разыгрывал “национальную карту”, предлагая региональным лидерам России брать суверенитета столько, сколько ни “смогут съесть”. Это во многом обеспечило ему победу на выборах. Позиции Горбачева еще более ослабли. Нараставшие экономические сложности требовали ускорить разработку нового союзного договора. В этом теперь уже в первую очередь было заинтересовано союзное руководство. Летом Горбачев согласился на все условия и требования, предъявленные союзными республиками. По проекту нового договора СССР должен был превратиться в Союз Суверенных Государств, в состав которого на равных условиях входили бы как бывшие союзные, так и автономные республики. По форме объединения это была скорее конфедерация. Предполагалось и формирование новых союзных органов власти. Подписание договора было назначено на 20 августа 1991 г.

Часть высших руководителей СССР восприняла подготовку подписания нового союзного договора как угрозу существованию единого государства и попыталась его предотвратить.

В отсутствие Горбачева в Москве, в ночь на 19 августа был создан Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП) во главе с вице-президентом Г.И. Янаевым, ГКЧП ввел в отдельных районах страны чрезвычайное положение; объявил расформированными структуры власти, действовавшие вопреки Конституции 1977 г.; приостановил деятельность оппозиционных партий; запретил проведение митингов и демонстраций; установил контроль над средствами массовой информации; ввел войска в Москву.

Утром 19 августа руководство РСФСР выступило с обращением к гражданам республики, в котором расценило действия ГКЧП как государственный переворот и объявило их незаконными. По призыву Президента России тысячи москвичей заняли оборону вокруг здания Верховного Совета, чтобы предотвратить его предполагаемый штурм войсками. 21 августа начала работу сессия Верховного Совета РСФСР, поддержавшая руководство республики. В тот же день Президент СССР Горбачев возвратился в Москву, а члены ГКЧП были арестованы.

Попытка членов ГКЧП “спасти” СССР привела к прямо противоположному результату — распад единой страны ускорился.

21 августа о независимости объявили Латвия и Эстония, 24 августа — Украина, 25 августа — Белоруссия, 27 августа — Молдавия, 30 августа — Азербайджан, 31 августа — Узбекистан и Киргизия, 9 сентября — Таджикистан, 23 сентября — Армения, 27 октября — Туркмения. Скомпрометированный в августе союзный Центр оказался никому не нужен.

Теперь уже речь могла идти лишь о создании конфедерации. 5 сентября V Внеочередной Съезд народных депутатов СССР фактически заявил о самороспуске и передаче властных полномочий Государственному Совету СССР, в составе руководителей республик. Горбачев как глава единого государства оказался лишним. 6 сентября Госсовет СССР признал независимость Латвии, Литвы и Эстонии. Это было началом реального распада СССР.

8 декабря в Беловежской пуще (Белоруссия) собрались Президент России Ельцин, Председатель Верховного Совета Украины Л.М. Кравчук и Председатель Верховного Совета Белоруссии С.С. Шушкевич. Они объявили о денонсации Союзного договора 1922 г. и прекращении существования СССР. Вместо него создавалось Содружество Независимых Государств (СНГ), объединившее первоначально И бывших союзных республик (без Прибалтики и Грузии). 27 декабря Горбачев заявил об отставке. СССР прекратил существование.

Сложный путь за 1953–1991 гг. проделала и внешняя политика СССР. В ней можно выделить несколько наиболее важных этапов. Первый (1953 — конец 60-х годов) характерен сменой внешнеполитической концепции и ее идеологического обеспечения. От жесткой конфронтации с Западом СССР перешел к концепции мирного сосуществования. С достижением военно-стратегического паритета СССР и США в конце 60-х годов начинается второй этап (70-е годы), главным содержанием которого становится разрядка международной напряженности. При этом советские лидеры считали, что согласие США перейти к разрядке продиктовано ослаблением их позиций в мире. США же полагали, что разложение тоталитарных режимов в Восточной Европе может произойти лишь в условиях ослабления внешней угрозы и разрядки напряженности. Третий этап начался после ввода советских войск в Афганистан в конце 1979 г. и продолжался вплоть до середины 80-х годов. Он был характерен новым витком жесткого противостояния СССР и США. Наконец, четвертый этап связан с реализацией внешнеполитической концепции “нового мышления”. Он завершился вместе с распадом СССР в конце 1991 г., а его итогом стали, с одной стороны, ослабление угрозы мировой термоядерной войны, а с другой — распад биполярной системы международных отношений и серьезное изменение геостратегического положения России.

90-е годы стали поворотными в истории России. Был сделан значительный шаг к построению рыночной экономики: в короткий срок оформился рынок труда, жилья, продовольствия и фондовый. Конвертируемой валютой стал рубль. Приватизация привела к передаче в частную собственность десятков тысяч предприятий. Начал формироваться отечественный средний класс — основа стабильности любого общества. Вместе с тем переходный период вызвал немало сложностей, связанных, главным образом, с падением объемов производства и развитием социальной сферы. Смена общественного строя привела, как и в других странах, к социальной дифференциации.

Главным событием в политической жизни страны в 90-е годы стал демонтаж системы власти Советов. Вместо полновластия Советов в основу государственного устройства была положена идея разделения властей, что впервые закреплено в Конституции России. Государственные и местные органы власти стали впервые избираться путем всеобщего, равного, прямого и тайного голосования. Однако эти процессы шли медленнее, чем можно было ожидать, главным образом, из-за отсутствия развитых демократических традиций.

Радикальные изменения произошли в духовной сфере. Большинство населения впервые приняло за основу демократические ценностные ориентации. Вступило в сознательную жизнь первое поколение, сформировавшееся уже в посткоммунистическую эпоху.

Внешняя политика страны заметно ослабила международную напряженность, создала предпосылки для масштабного ядерного разоружения, сделала нашу страну впервые за многие годы органичной частью мирового сообщества.

В результате, к началу XXI в. сложились объективные предпосылки для постепенного перехода России к информационному обществу.

США в XX веке: тенденции экономического, социального и политического развития

(В.В. Согрин)

В сознании очень многих XX столетие вошло в историю в качестве “американского века”. Но отношение к стране, давшей имя XX в., во всем мире неоднозначно, равно как противоречив и неоднозначен сам американский исторический опыт. Примером крайностей и противоречий является и восприятие Америки современным российским обществом. Впрочем, так было не всегда: еще лет 15 назад отношение нашего общества к США было весьма гомогенным и остро критическим.

Уместно напомнить, что советская идеологическая доктрина, определявшая восприятие Соединенных Штатов как в общественных науках, так и в общественном сознании, укладывала американский опыт XX в. в концепцию общего кризиса капитализма, разделявшегося на три крупных этапа. При этом каждый новый этап по глубине кризиса — экономического, социально-политического, духовного — намного превосходил предшествующий. По злой иронии истории на третьем этапе общего кризиса капитализма, начавшегося, согласно советской пропаганде, с 60-х годов, произошел совершенно непредвиденный ею крах системы “реального социализма”, а возникшие на его месте постсоциалистические общества избрали образцом для подражания капиталистический мир во главе с Соединенными Штатами.

Эта поразительная метаморфоза в восприятии США произросла на советской почве во второй половине 80-х годов. Провозглашенный тогда М.С. Горбачевым и советским руководством курс на модернизацию постепенно включил в себя ряд демократических и либеральных ценностей, приравненных к общечеловеческим. Поскольку классическим воплощением этих ценностей была западная цивилизация, и в первую очередь их лидер — Соединенные Штаты Америки, постольку прежнее негативное восприятие США весьма быстро сменилось позитивным. Затем, особенно после выхода на историческую авансцену и утверждения в качестве ведущей политической силы радикально-демократического движения, позитивные оценки США переросли в апологетические. США были объявлены российскими ультрареформаторами образцом для подражания.

Новый разительный поворот в отношении россиян к США произошел после 1991 г. Запущенная в том году в России радикально-либеральная модернизация принесла неожиданные, а для многих драматические и даже трагические результаты. Обещания радикалов перестроить страну по западным образцам, обеспечить ей быстрое процветание обнаружили свой полный утопизм. В России ожили и стали набирать силу коммунистическая и националистическая идеологии, начавшие вновь формировать негативное отношение к США. Росту антиамериканских настроений способствовало как открытое притязание США на роль мирового гегемона, так и их желание отодвинуть Россию на задворки мировой политики. Соотношение антиамерикански и проамерикански настроенных россиян стало меняться в пользу первых.

Современные российские идеологии и общественно-политическое сознание заключают вызов профессиональной американистике: соперничающим и взаимоисключающим друг друга мифам важно противопоставить объективные, сбалансированные, выверенные исторической практикой оценки американского опыта. При этом наиболее точные оценки могут быть отобраны в результате дискуссий и непрекращающихся исследований, реализуемых в научных публикациях.

* * *

В настоящей работе предпринята попытка обобщения и синтеза внутриполитического развития США в XX в. На протяжении столетия американские внутриполитические тенденции не оставались неизменными, они обновлялись и подчас весьма существенно. Возникает вопрос о тех исторических вехах, которые оказали наиболее серьезное воздействие на изменение качественных характеристик американского общества. В отечественной историографии главной среди таких вех называлась Октябрьская революция 1917 г. в России, разделившая мир на системы социализма и капитализма, а вслед за ней ставились две мировые войны, научно-техническая революция и одна собственно американская веха — “новый курс” 30-х годов. На рубеже XX и XXI столетий значение и соотношение этих вех нуждается, на мой взгляд, в новом осмыслении. Не отрицая значения ни одной из них, полагаю все же, что в изменении внутриполитического облика США главная роль принадлежала “новому курсу” 30-х годов. (Что касается внешнеполитического опыта США и их роли на мировой арене, то здесь оценки могут быть иными, но их вынесение выходит за рамки данной работы.) Новый курс разделил внутриполитическую историю США XX в. на два крупных периода, радикально изменив облик и соотношение магистральных общественно-исторических тенденций. Кратко различие между двумя эпохами внутриполитической истории США, разделенными 1933 г., когда был запущен рузвельтовский “новый курс”, можно определить следующим образом. Если до 1933 г. американское общество в целом развивалось по классическим канонам капитализма, то после этого года происходит процесс радикальной трансформации и этих канонов, и самого капитализма. Определявшее трансформацию активное вмешательство общества и государства в процессы частнокапиталистического производства, накопления и распределения зародилось еще раньше, но только после 1933 г. приобрело системообразующий характер, стало, если воспользоваться хорошо знакомой нам марксистской терминологией, не надстройкой капитализма, а вошло в его базис. Именно 1933-й год высвободил в полной мере те резервы самосохранения и прогрессирующего развития капиталистического общества, которые не были предвидены Марксом. При этом противоречия капиталистического общества, раскрытые Марксом, не были отменены вообще, но они были трансформированы и заблокированы таким образом, что Марксов антикапиталистический прогноз оказался устаревшим.

В синтетической картине американского внутриполитического развития XX столетия принципиально важно, таким образом, выявление сходства и различия общественно-исторических тенденций первой и двух последних третей века. Что касается тенденций первой трети века, то их зарождение и оформление относится еще к последней четверти предшествующего столетия. А тот период, в свою очередь, стал воплощением последствий американской Гражданской войны и Реконструкции, которые в нашей исторической литературе в совокупности именуют (и эта оценка не представляется мне устаревшей) “второй американской революцией”. По своим идеологическим замыслам и непосредственным результатам она была яркой либерально-демократической революцией, но ее долговременные последствия оказались весьма противоречивыми. Одним из таких последствий явилось оформление новой властной элиты, которая-то (а это бывает в случае со многими революциями) и присвоила себе главные плоды революционного переустройства Америки. Эта властная элита, костяк которой составили капиталистические нувориши и в первую очередь зарождавшаяся корпоративная буржуазия, быстро подчинила себе Республиканскую партию, превратившуюся в последней четверти XIX в. из выразительницы общенародных, глубоко демократических принципов в элитарно-капиталистический альянс. Республиканская партия, доминировавшая на американской политической сцене с 1860 по 1930 г. (за этот период ее представители выиграли 14 из 18 президентских выборов), стала главным архитектором чисто капиталистической корпоративной Америки, пришедшей на смену гибридному буржуазно-рабовладельческому обществу.

Триумф корпоративной экономики составил одну из главных исторических тенденций США конца XIX — первой трети XX в. Среди исследователей традиционно дискутируется вопрос относительно следствий реструктуризации и монополизации американской экономики после Гражданской войны. Представляется, что корректный ответ на этот вопрос требует различать как минимум три следствия — экономическое, социальное и политическое. Что касается экономического следствия, то оно характеризовалось впечатляющими достижениями корпоративной Америки. К 1900 г. США прочно стали главной промышленной державой мира. За последние три десятилетия XIX в. протяженность железных дорог в стране увеличилась в 7 раз, производство чугуна — в 8, добыча угля — в 10, выплавка стали — в 15 раз. Ведущая роль в экономических достижениях принадлежала корпорациям Рокфеллера, Карнеги, Форда и, конечно, железнодорожным королям, в большинстве своем типичным нуворишам.

Глубоко противоречиво социальное следствие монополизации. В ходе ее сложилась новая социально-экономическая элита, разрыв между которой и основной массой населения постоянно углублялся. Резко возросшее национальное богатство Америки (валовый национальный продукт увеличился с 1870 по 1900 г. в три раза при росте населения в 2,3 раза) распределялся крайне неравномерно. Реальные доходы промышленных рабочих, руками которых создавались новые богатства, выросли за 30 лет в 1,4 раза — цифра несоизмеримая с тысячекратным ростом состояний владельцев корпораций[507].

Противоречия характеризовали политические тенденции эпохи монополизации. С одной стороны, сохранялись все демократические политические институты и конституционные нормы предшествующих периодов. К ним добавились и некоторые демократические нововведения, в первую очередь австралийская система голосования. С другой — в южных штатах с конца XIX в. были введены избирательный налог и ценз грамотности, лишившие большинство негров права голоса, одного из главных завоеваний Гражданской войны. Не менее важным в процессе развития политической власти было то, что новые богатства дали экономической элите дополнительные рычаги воздействия на властный механизм. При этом она пыталась активно как никогда непосредственно внедриться в политическую власть. Согласно новейшим данным, социально-экономическая элита постоянно наращивала уровень своего представительства в верхнем эшелоне исполнительной власти и дипломатической службы: 1861–1877 гг. — 81 %; 1877–1897 гг. — 86,8 %; 1897–1913 — 91,7 %[508]. Представители и выдвиженцы (менеджеры и юристы) корпоративного капитала абсолютно преобладали в исполнительных, законодательных и судебных органах власти в периоды правления как Республиканской, так и Демократической партии.

Роль самих партий в рассматриваемый период также резко возросла, и многие исследователи называют его периодом партийного правления. В эволюции двух главных партий выделились следующие важные тенденции: во-первых, обе партии оказались в финансовом и организационно-функциональном отношениях тесно привязаны к корпоративному капиталу, во-вторых, в их руководстве и организации практической деятельности возобладали методы, характерные для бизнеса. Последняя тенденция стала обозначаться как боссизм: партийные боссы среди и республиканцев, и демократов прибрали к своим рукам власть, сравнимую с властью промышленных и финансовых магнатов в бизнесе. Идеологические и политические различия между партиями сузились как никогда. Географически Республиканская партия доминировала в северных, а Демократическая партия — в южных штатах.

Среди трех ветвей государственной власти наибольшим весом пользовалась законодательная. А в ней на главную роль выдвинулся сенат. В рядах американской элиты сенаторы пользовались таким же престижем, как владельцы промышленных и финансовых корпораций. Последние и сами устремились в сенат, так что на рубеже XIX–XX вв. последний стал известен как “клуб миллионеров”. Наряду с финансово-промышленными магнатами в сенате выделялась группа партийных боссов (подчас они и сами были миллионерами и адвокатами крупных корпораций). Боссы-сенаторы рассматривали президента США как свою креатуру и слугу, а большинство президентов не покушались на фактическое распределение полномочий между исполнительной властью и сенатом.

В конце XIX — начале XX в. интересы бизнеса активно поддерживались судебной ветвью власти. Многие историки сходятся в том, что именно судебные интерпретации наполняли в тот период реальным содержанием американские законы, при этом последние испытывали порой поразительные метаморфозы. Классическим стал пример 14-й поправки к федеральной Конституции США. Одобренная в 1868 г., она провозглашала, что “ни один штат не может лишить кого-либо жизни, свободы или имущества без надлежащей правовой процедуры”. Формально поправка предназначалась для защиты гражданских и политических прав освобожденных негров, судебные же органы стали использовать ее в целях пресечь попытки властей штатов как на Юге, так и на Севере, ущемить интересы бизнеса. При этом позиция Верховного суда, как и судебной власти в целом, определялась откровенным идеологическим мотивом: процветание частного бизнеса является основой процветания Соединенных Штатов в целом, интересы же бизнеса, а следовательно и США, будут обеспечены наилучшим образом, если государство в своей экономической и социальной политике будет следовать принципу “невмешательства” в “естественный” ход событий.

Олигархические тенденции в общественно-политической жизни США серьезно ослабили значение демократических институтов и традиций. Во весь рост встал вопрос: сможет ли американская демократия доказать свою жизнеспособность и изменить баланс социально-политических сил? История дала на него противоречивый ответ: между “олигархами” и демократией развернулась острая схватка, склонявшая чашу весов то в одну, то в другую сторону. В начале XX в. силы демократии, перейдя в контратаку на корпоративный капитал и партийных боссов сумели добиться ощутимого успеха. В стране началась “прогрессивная эра” (это название прочно закрепилось и в истории, и в исторической науке), которая охватила 1900–1914 гг., ознаменовалась многими реформами и стала как бы репетицией “нового курса”.

Исследователи “прогрессивной эры” по-разному оценивали ее историческое значение. Либеральные авторы склонялись к тому, что прогрессизм объединил перед лицом угрозы экономического и политического господства корпораций разные слои общества, а во главе выступила просвещенная его часть, включая Т. Рузвельта и В. Вильсона. От реформ выиграла нация в целом. “Левые” историки и политологи утверждали, что прогрессистские реформы были результатом целенаправленных усилий той части правящей элиты, которая с помощью либеральной политики хотела упрочить (и упрочила) свое классовое господство. На мой взгляд, односторонность присуща как либеральной, так и “левой” интерпретациям. Прогрессистские реформы в действительности явились следствием активности как минимум трех социальных сил, серьезно различавшихся и мотивами и целями. Симбиоз их усилий сложился стихийно и даже вопреки их желаниям, но демократия от этого оказалась в выигрыше.

Первой среди этих сил были радикальные движения от популистов до социалистов, нацелившиеся на глубокие антимонополистические преобразования, а также развитие “прямой демократии”. То был период наивысшего успеха радикализма в американской истории, с которым не могут сравниться даже “красные” 30-е и “бурные” 60-е. Популистская партия 90-х годов XIX в. и Социалистическая партия начала XX в. собирали на президентских выборах до 10 % голосов избирателей и воспринимались как реальная угроза двухпартийной системе. Трудно представить, чтобы без их радикального “вызова” реформистский “ответ” со стороны просвещенной части истеблишмента во главе с Т. Рузвельтом и В. Вильсоном был бы столь основателен.

Второй силой оказалось либеральное политическое течение. Оно было представлено американской интеллигенцией (от интеллектуалов типа Л. Уорда, Р. Илая, Л. Брандейса и Г. Кроули до армии “разгребателей грязи” из журналистской среды), массой избирателей из средних слоев общества, а также тех политиков из главных партий типа Р.М. Лафоллетта, которые искренне хотели возвысить общество над корпорациями. Либерализм в своем развитии основывался на принципах гуманизма, демократии и эгалитаризма, которые были заложены еще Т. Джефферсоном, Б. Франклином, Т. Пейном и закреплены во времена А. Линкольна. В отношении радикализма либералы занимали критическую позицию, но то была позиция не тотального отрицания, а спора-диалога, продемонстрировавшая желание и способность либералов воспринимать от радикализма (в том числе и социализма) ряд критических оценок капитализма и позитивных программ, способных возвысить демократию и ограничить власть корпораций и элит. В результате произошло оформление социального либерализма, который составил магистральную линию развития всего американского либерализма в XX в.

Третьей силой, способствовавшей успеху прогрессистских реформ, была просвещенная часть экономической и политической элиты США, мотивы которой носили по преимуществу охранительный характер. С их стороны принятие социально-политических реформ означало согласие на такое изменение общественного договора с нацией, при котором уступки демократии, нижним и средним слоям становились одновременно гарантией сохранения социальных основ американского миропорядка. Такой маневр невозможно назвать обманом, ибо уступки и реформы имели реальное значение. Скорее это был компромисс, от которого элита выиграла больше, чем проиграла. Как показывают факты, магистральная тенденция экономического развития США в “прогрессивную эру” не только не пресеклась, но даже упрочилась: в последний год пребывания у власти реформатора В. Вильсона состояния ведущих американских монополий в среднем были в два-три раза выше, чем в год его прихода к власти[509]. Социальный мир с средним и нижним классами оказался для элит экономически выгоднее конфронтации.

Традиционная партийно-политическая система после определенной перенастройки проявила гибкость и маневренность, позволившие канализировать разнообразные по характеру протестные движения в русло конституционно-законодательных реформ, осуществленных властями федерации и штатов. Демократическая партия первой включила в свою платформу требования, разделявшиеся всеми протестными движениями, ив 1912 г. сумела одержать победу на президентских выборах. Менее влиятельными оказались сторонники реформ в Республиканской партии: им не удалось преодолеть сопротивления консервативного большинства, ив 1912 г. они вынуждены были выделиться в самостоятельную Прогрессивную партию, во главе которой оказался Т. Рузвельт. На президентских выборах того же года Прогрессивная партия заняла второе место, а республиканцы оказались оттесненными на третье. После этого прогрессистские преобразования достигли кульминационной точки.

Наибольших успехов прогрессисты добились в области политических реформ. Важнейшей среди них оказалась 17-я поправка к Конституции 1913 г., передавшая избрание сенаторов от легислатур штатов рядовым избирателям. Реформа определенно способствовала снижению коррупции и влияния боссизма. С 1898 по 1918 г. 22 штата внесли поправки в свои конституции, наделявшие избирателей правом законодательной инициативы и референдума в рамках собственных штатов, причем в 12 случаях избиратели получили право вносить поправки в конституции штатов. К 1917 г. 44 штата одобрили законы о прямых первичных выборах, предоставлявшие самим избирателям право выдвигать кандидатов на выборные должности. Правда, речь шла в основном о должностях на уровне штатов. Что касается закона о прямых первичных выборах кандидатов в президенты, то он был одобрен в половине штатов (в восьми из них закон в период с 1918 по 1945 г. был отменен). В 1907 г. Конгресс США одобрил первый федеральный закон о порядке финансирования избирательных кампаний, по которому в праве на это отказывалось корпорациям и банкам. В 1910 г. Конгресс потребовал от депутатов обнародовать источники финансирования своих избирательных кампаний, а в 1911 г. впервые ограничил их объемы. Завершающей политической реформой “прогрессивной эры” стала 19-я поправка к федеральной Конституции, предоставившая избирательное право женщинам.

Среди демократических социально-экономических мер выделялась 16-я поправка к Конституции США 1913 г., вводившая федеральный подоходный налог. Был принят ряд антимонополистических законов, среди них закон Хэпберна 1906 г., включавший пункт о максимальных тарифных ставках на железнодорожном транспорте. Закон Клейтона 1914 г., расширявший трактовку антимонополистической практики, одновременно запрещал рассматривать в качестве монополий профсоюзные объединения, что активно практиковалось прежде американскими судами. В большинстве штатов были приняты первые, весьма умеренные (в сравнении, скажем, с английскими) законы о социальном страховании.

Из трех ветвей государственной власти с прогрессистских позиций выступала по преимуществу власть исполнительная. В годы президентств Т. Рузвельта (1901–1909) и В. Вильсона (1913–1921) произошло изменение соотношения сил исполнительной и законодательной властей в пользу первой. Сократились властные возможности лидеров партийных фракций в обеих палатах, так что после 1913 г., по заключению американских ученых, “в большинстве случаев реальным лидером Конгресса выступал хозяин Белого дома”[510].

Прогрессивная эра пресеклась в годы первой мировой войны. Тому было несколько основных причин. Первая и самая очевидная заключается в том, что войны плохо совмещаются с демократическими нововведениями. Национализм, патриотизм и мессианизм, расцветшие в США в период мировой войны, оттеснили внутренние демократические преобразования далеко на задний план. Другая причина состояла в том, что начавшаяся на исходе войны русская большевистская революция серьезно напугала своим радикализмом и возможностью экспансии большинство американцев, способствуя быстрому нарастанию в США консервативных настроений. Наконец, третья причина угасания реформаторства заключалась в том, что США того времени в отличие от эпохи “нового курса” 30-х годов не сталкивались с угрозой экономической катастрофы, которая бы не позволила либералам и просвещенной части элиты расслабиться и прекратить методичное радикальное врачевание капитализма. Напротив, экономические дела в США шли очень неплохо, а первая мировая война (впрочем, как и вторая) только укрепила американское экономическое благополучие. Из первой мировой войны США вышли крупнейшим мировым кредитором. Промышленность вообще развивалась по восходящей линии, к концу 20-х годов на ее долю приходилось 48 % мирового производства. Особенно успешно действовали крупные корпорации, которые к 20-м годам реабилитировали себя в глазах нации за грехи эпохи сколачивания финансово-промышленных империй. Естественным образом произошла реставрация индивидуалистического капитализма.

20-е годы стали периодом триумфа (но, как выяснилось позднее, и “пирровой победы”) индивидуалистического капитализма. Одной из основ его распространения стало экономическое благополучие 20-х, вошедших в историю как десятилетие “просперити”. Разве не являлся объективным показателем благосостояния Америки показатель выпуска автомобилей — 5,4 млн ежегодно в конце десятилетия, которые теперь могли приобретать не только богатые, но и средние американцы? После 1920 г. избиратели неизменно отдавали предпочтение Республиканской партии: три ее консервативных лидера У. Гардинг, К. Кулидж и Г. Гувер последовательно сменяли друг друга на президентском посту. Своего рода символом упрочившегося политического влияния крупного бизнеса явилось одиннадцатилетнее (с 1921 по 1932 г.) пребывание на посту министра финансов мультимиллионера Э. Меллона. Чтобы занять этот пост, Меллон должен был выйти в отставку из руководства 51 корпорации, но его деятельность на новом посту многократно искупила эту жертву, принеся многомиллиардные прибыли всему большому бизнесу. В 1921 г. по его инициативе ставка налога на доходы, превышавшие 1 млн долл., была снижена с 66 до 50, а в 1926 г. до 20 процентов.

В отношении корпораций прекратилось использование антимонополистических законов, которые были нейтрализованы Верховным судом с помощью принципа “разумности” предпринимательских объединений. Республиканская партия вернула к жизни сверхвысокие протекционистские тарифы, которые, как и в конце XIX в., были объявлены одной из основ процветания национальной промышленности. Президент США Г. Гувер, апостол индивидуализма, отвергая социальное законодательство, доказывал, что цели трудящихся должны достигаться исключительно посредством добровольных соглашений между трудом и капиталом. Он называл это “просвещенным индивидуализмом”. Индивидуалистическое кредо было воспринято в то десятилетие и Демократической партией, отказавшейся от либерально-реформистских постулатов “прогрессивной эры”.

* * *

Гром прогремел в 1929 г., а через четыре года страна лежала в экономических руинах. Банки рухнули в 47 из 48 штатов. Промышленное производство упало на одну треть, а безработица составила 25 %. Таковы были последствия беспрецедентного мирового экономического кризиса. Один из современников назвал только что минувшее десятилетие “просперити” “раем для дураков”. Избранный в 1932 г. президентом США Ф.Д. Рузвельт взялся выяснить и устранить причины мифического процветания и реального краха.

Рузвельт раскрывал причины экономического краха с помощью понятий и фраз, удивительно схожих с марксовыми (но имени самого Маркса он не упоминал, как и не принимал Марксова приговора капитализму, полагая, что последний может быть спасен при помощи радикальных реформ). Главную причину американского краха он усматривал в противоречии между общественным характером производства и частным способом присвоения. Лидер Демократической партии указывал, что быстрый рост производительности труда и товарной продукции, наблюдавшиеся в Америке 20-х годов, не подкреплялись радикальным налогообложением корпораций и перераспределением стремительно возраставших прибылей в пользу большинства общества. Производительные мощности нации беспрерывно увеличивались, а ее потребительские возможности в силу эгоизма монополий оставались неизменными. В таких условиях перепроизводство и безработица, экономический крах стали неизбежными. Далее следовал принципиальный реформаторский лозунг Рузвельта: усилия правительства должны быть направлены на радикальное преобразование сферы распределения, утверждение распределительной справедливости[511].

Радикальная реформа сферы распределения, направленная на расширение покупательной способности основной массы населения, образно обозначалась самим Рузвельтом как “заправка насоса”. В научной литературе эта модель и совокупность включаемых в нее мероприятий стала обозначаться как “экономика спроса”, а с ее теоретическим обоснованием выступило направление, названное кейнсианским, а впоследствии левокейнсианским. Созданию “экономики спроса” способствовал закон о справедливых условиях труда 1938 г., который установил нижний предел заработной платы для рабочих тех отраслей, которые попадали под федеральную юрисдикцию. Покупательную способность населения расширяли законы 1935 г. о социальном страховании по старости и безработице. Достижению этой цели способствовал закон Вагнера 1935 г., закреплявший право рабочих на заключение коллективного договора, забастовку и “закрытый цех” (т. е. прием на работу только членов профсоюза). “Экономику спроса” стимулировала созданная правительством система общественных работ для остронуждающихся и безработных американцев, которая обеспечила занятость более 10 млн человек и на которую из федерального бюджета было затрачено в 1932–1941 гг. 16 млрд долл.

Одним из главных источников расширения покупательной способности нижних слоев и одновременно механизмом перераспределения национального дохода между различными классами стал государственный бюджет. Основная тяжесть его формирования возлагалась на верхний класс: государственные налоги на крупные состояния в период рузвельтовского “нового курса” были увеличены более чем в три раза, а налог на особо крупные богатства достиг рекордной отметки в 75 %[512]. Но и эти суперналоги не покрывали потребностей правительства по расширению покупательной способности населения, которая превращалась в основное средство борьбы с кризисом перепроизводства. В этой ситуации Рузвельт не побоялся пожертвовать одним из основополагающих постулатов классического капитализма, либерализма и Демократической партии — бездефицитного бюджета. С 1932 по 1940 г. ежегодные государственные расходы выросли в 2,5 раза, а бюджетный дефицит вошел в норму государственной политики. За тот же период промышленное производство увеличилось на 60 %. Было бы преувеличением объяснять экономическое оздоровление только “заправкой насоса”, но и отрицать ее огромную позитивную роль невозможно.

Впечатляющим оказалось вмешательство правительства Рузвельта в производственную сферу и финансово-кредитные отношения. 16 июня 1933 г. был одобрен закон о восстановлении промышленности, по которому предприятия под эгидой и контролем со стороны государства принимали кодексы “честной конкуренции” — своеобразные нормативы, определявшие объемы сырья и производимой продукции, цены на товары и размер заработной платы, которые бы предотвращали дальнейшие остановки производства и позволяли рабочим поддерживать сносное существование. Всего кодексами “честной конкуренции” оказалось охвачено 99 % национальной промышленности. 12 мая 1933 г. был принят аналогичный закон по регулированию аграрного сектора. В денежно-финансовой сфере расширялись полномочия Федеральной резервной системы, созданной еще В. Вильсоном в 1913 г., вводилось страхование частных вкладов размером до 5 тыс. долл., создавалась комиссия по торговле акциями, взявшая под контроль фондовые биржи, осуществлялось рефинансирование долгов, отвечавшее интересам как должников, так и кредиторов, провозглашались отказ от золотого стандарта и девальвация доллара.

Глубина и объем государственного регулирования производства, финансов и распределения означали радикальную перестройку капиталистической системы США и приравнивались многими к третьей американской революции. Рузвельтовская модель и ее составные части сохранились, но далеко не в равной степени, на протяжении всей последующей американской истории.

Наименьшее развитие в дальнейшем получило прямое государственное вмешательство в производственный процесс, как и регулирование цен и заработной платы. В годы второй мировой войны правительство США подвергло жесткой регламентации цены и заработную плату в сталелитейной отрасли. В начале 60-х годов правительство Дж. Кеннеди пресекло попытки повышения цен в сталелитейной отрасли и установило потолок “неинфляционного повышения заработной платы” в 3,2 % в год. Самая же известная попытка государственного регулирования цен и заработной платы была предпринята правительством Р. Никсона в 1971–1974 гг. Целью было ограничение инфляции на уровне не более 2,5 % в год. Однако никсоновская “новая экономическая политика” провалилась: в 1973 г. инфляция повысилась до 8,2, а в 1974 г. — до 12 %, достигнув самого высокого уровня со времени окончания второй мировой войны. После этого правительство США к попыткам прямого регулирования цен и заработной платы не обращалось.

Гораздо более активно, объемно и успешно проводилась государственная политика по “заправке насоса”, т. е. расширению покупательной способности по преимуществу низших слоев населения. После введения в 1938 г. минимального уровня почасовой заработной платы в 25 центов он в последующем повышался 20 раз, а законом 1991 г. определен в 4,25 долл. Социальные расходы особенно резко выросли в 60-е годы: тогда в рамках объявленной президентом Л. Джонсоном программы “Войны с бедностью” была определена официальная черта бедности и десяткам миллионов американцев, оказавшимся ниже ее, стали выплачиваться пособия и выдаваться продовольственные талоны. С 1965 г. были запущены государственные программы финансирования медицинских услуг престарелым (старше 65 лет) и малоимущим американцам. В целом же ежегодные федеральные расходы на “человеческие ресурсы” (как они обозначаются в государственном бюджете) или на “социальное благосостояние” (как они определяются некоторыми исследователями) увеличились за 60 лет после “нового курса” с 4 млрд до почти 1 трлн долларов и составляли в конце XX в. 60 % государственных расходов[513].

После реформ Рузвельта постоянно расширялось государственное регулирование финансовой сферы. Принципиальное значение для ее развития имела деятельность в 50-е годы республиканского правительства Д. Эйзенхауэра, сменившего демократов после их двадцатилетнего пребывания у власти. Поначалу Эйзенхауэр отменил многие меры государственного экономического контроля и даже ликвидировал Реконструктивную финансовую корпорацию. Но уже кризис 1953–1954 гг. возродил государственное регулирование. Как отмечали отечественные американисты Н.В. Сивачев и Е.Ф. Язьков, “еще более активно были пущены в ход все три основных элемента банковской (денежной) политики: понижение обязательного уровня резервов в банках Федеральной резервной системы с целью поощрения выхода денежных средств на рынок, сокращение учетной ставки для облегчения доступа к кредиту, наконец, открытые рыночные операции с выбрасыванием правительством на рынок своих валютных запасов во имя активизации деловой жизни”[514]. Кроме того Эйзенхауэр применил в качестве антикризисных мер сокращение налогов на корпорации и личные доходы. В дальнейшем они заняли прочное место в арсенале мер по антикризисному регулированию и стимулированию экономического роста.

Деятельность Эйзенхауэра важна и тем, что она заложила основу консенсуса и преемственности в восприятии и использовании Республиканской и Демократической партиями основополагающих современных мер государственного социально-экономического регулирования. Вместе с тем она выявила и различия между ними в выборе стратегии и тех или иных методов подобного регулирования. Правительства от Демократической партии в целом сохраняли приверженность “экономике спроса”, что означало особое внимание к мерам, направленным на расширение покупательной способности основной массы американцев. Правительства же от Республиканской партии отдали приоритет мерам, направленным на развитие “экономики предложения”, означающей стимулирование конкурентоспособных и производственных возможностей американского капитализма.

Концепция “экономики предложения” получила законченный вид в 70-80-е годы в связи с выходом на политическую арену неоконсерватизма. Свободный рынок и свободная конкуренция объявлялись им самым надежным средством обеспечения экономического роста, воспроизводства и распределения рабочей силы, а государственному регулированию вменялось в обязанность обеспечение благоприятных возможностей этой конкуренции, в первую очередь, если воспользоваться определением одного из неоконсерваторов, “создание и расширение рынков”[515]. Наиболее полное практическое воплощение концепция “экономики предложения” получила в деятельности президента США 80-х годов Р. Рейгана. Существенное снижение его администрацией налогов на бизнес способствовало его оживлению, созданию миллионов новых рабочих мест, смягчению безработицы. Улучшились показатели американской промышленности на мировом рынке. Следуя монетаристской концепции, его правительство сократило “впрыскивание” денег в обращение, что имело непосредственное отношение к резкому снижению инфляции (с 18 % накануне прихода Рейгана к власти до 3,5–4 % в годы его президентства).

Концепции “экономики спроса” и “экономики предложения” при их кажущейся несовместимости являлись на деле двумя взаимодополняющими стратегиями государственного воздействия на экономику. Стратегия “экономики предложения” выступала как орудие экономического роста, сопровождаемого углублением социального неравенства, а стратегия “экономики спроса” зарекомендовала себя как средство перераспределения национального дохода в целях расширения покупательной способности основной массы населения. Оборотной стороной стратегии “экономики спроса” являлось углубление бюджетного дефицита и снижение возможностей частнокапиталистического накопления, в результате чего ей в определенный момент вновь предпочитают “экономику предложения”.

Поддержание и развитие конкурентоспособности американской экономики и особенно поддержка тех отраслей, которые обеспечивают ведущую позицию и прибыли на мировом рынке, составляло приоритет всех современных американских правительств независимо от их партийной принадлежности. В выработке соответствующей этим задачам стратегии американского государства многие исследователи выделяют особо 60-е годы, которые, по определению В.Г. Клинова, “вошли в американскую историю как классический период целенаправленных и скоординированных действий государства, частного сектора и творческой мысли ведущих экономистов, пришедших на работу в администрацию Дж. Кеннеди-Л. Джонсона, по стимулированию экономического роста”[516]. Именно в 60-е гг. США добились превосходства над другими индустриальными странами в стратегических направлениях научно-технической революции, прежде всего в создании и применении электронно-вычислительных машин. В 1959 г. в США действовало 2034 ЭВМ, а в 1969 г. около 56 тыс. В странах Западной Европы и Японии вместе взятых в 1969 г. функционировало только 24 тыс. ЭВМ. В 1969 г. США затратили на производство ЭВМ в 2,5 раза больше средств (4,2 млрд долл.), чем Япония, ФРГ, Франция и Англия вместе взятые. 30 лет спустя превосходство США над главными конкурентами в важнейшей отрасли электронно-информационной эпохи еще более упрочилось. (В 1997 г. США произвели 16 из 20 самых быстрых в мире ЭВМ, а Япония — 4.) В 80-90-е годы на США пришлось 40 % всех мировых инвестиций в компьютеризацию, и в конце XX в. компьютеров в этой стране на одного занятого было в шесть раз больше, чем в Западной Европе или Японии.

Государственная экономическая политика повлияла на изменение характера циклического развития капиталистического производства: со времен Ф.Д. Рузвельта падение производства ни разу (за исключением послевоенных 1945–1947 гг.) не превышало одного года, а в количественном выражении (за исключением опять-таки послевоенного 1946 г.) было мизерным. Приведу все спады производства в США начиная с 1934 г.: 1938 — 4,5 %, 1945 — 1,9 %, 1946 — 19 %, 1947 — 2,8 %, 1954 — 1,3 %, 1958 — 0,8 %, 1970 — 0,3 %, 1974 — 0,5 %, 1975 — 1,3 %, 1980 — 0,2 %, 1982 — 2,5 %. При этом спады производства в текущем долларовом исчислении, а не в условно неизменных долларах имели место только три раза[517]. Темпы экономического роста в каждое из десятилетий новейшей истории намного превышали эти спады, и за 60 лет со времен Рузвельта ВВП в США увеличился почти в 9 раз. Правда вплоть до 90-х годов США по темпам экономического прироста несколько уступали другим индустриально развитым странам, но в конце века они вышли на первое место в мире и по этому показателю.