Патент 119

Рудольф. Так ставить дело нельзя, господин Блех. Так работать немыслимо. Простите, фрейлейн Анни… Я успокоюсь.

Анни (снимает с него шляпу). Снимем пальто, сядем, закурим…

Рудольф. Простите, простите!.. (Блеху, повышенно.) Агрегаты остановлены. Кочегарки потушены. Заморожена сталь. Рабочие собираются у конторы. Кто-то пустил слух, что сегодня расчет всем…

Блех. Не хочу вас огорчать. Но, боюсь, придется предпринять кое-что решительное.

Рудольф. Закрыть завод?

Блех пожимает плечами.

Не верю! Мировое качество наших моторов. Наши секреты, наши патенты. Нет выхода? Безумие! Не верю…

Блех. Э, никому наши патенты сейчас не нужны, старина.

Рудольф. Не верю.

Блех. Индустрия воткнулась в горло человечеству, как рыбная кость. Американские пасторы кричат, что в машине засел дьявол. Скоро мы все будем рекламировать ручной труд. Человек или машина — кто кого?

Анни. Я видела снимок с мадемуазель Ротшильд за прялкой. Мадемуазель Ротшильд сообщает, что появится в платье, сотканном ее руками.

Блех. Ну, немножечко перехвачено. Человечество, не рассчитав сил, прыгнуло слишком далеко вперед. Оно не в состоянии переварить всей продукции. Стало быть, немного назад, немного — к ручному труду, немножко прикосновения к матери-природе… (Указывая на стеклянную стену.) Мы отгородились стеклянной стеной от этих веточек, простертых к небу, от этих птичек, поющих богу…

Рудольф. Бред, бред! Отказываюсь понимать.

Блех. Мой мальчик, — кризис. Неотвратимый, как стихия, непонятный, как начало вещей.

Рудольф. Завод закрыт. Самоубийство… Господин Блех, у меня осталась только проверка воздушного охлаждения. Ночью я закончил последние чертежи. Это будет грандиознейший переворот в сельском хозяйстве…

Блех. И мы сядем с этим мотором, как дураки. Сельское хозяйство сейчас мечтает о плуге, запряженном добрыми старыми волами. Голубчик, мы построили слишком много фабрик и заводов и расплодили пролетариев вдвое больше, чем нужно.

Рудольф. Значит, всех — на улицу, на панель?.. Что же вы предлагаете нашим рабочим? Голод? Что вы предлагаете человечеству? Назад? В пещеры?

Блех. Человечеству я предложил бы: из двух миллиардов голов — один миллиард изъять из обращения. Уверяю вас, будет просторнее.

Анни. Все-таки жестоко так говорить.

Блех. Да, жестоко. Моровая какая-нибудь язва. Чума вместе с хорошенькой войной была бы неглупой штукой. Довольно слащавости! Честно: ровно половину отдаю за одну такую голову, как Рудольф.

Рудольф. Благодарю вас. Позвольте отказаться.

Блех. Мой мальчик, сердце мое ожесточено. Вся моя забота сейчас (указывая на Анни) — спасти ее…

Анни. Спасти вас, Рудольф, ваш гений.

Рудольф. Вы слишком добры, фрейлейн Блех.

Блех. Э, голубчик, зовите ее просто Анни. Я вас понимаю, старина, — вы человек большой совести. И вы, конечно, предпочли бы разделить участь тех, кто завтра поднимет воротник у биржи безработных.

Рудольф. Да, предпочту. Чем мне теперь жить? Зачем?

Блех. Долг, долг, Рудольф. Долг прежде всего.

Рудольф. Кому я должен? Отечеству? Нации? А! Мы заплатили все долги — за тысячу лет вперед. (Берет шляпу.) Итак, господин Блех, я свободен с этой минуты.

Анни. Рудольф, вы должны тем, кто вас любит, кому вы дороги.

Рудольф. Я дорог разве вон той вороне… Оставим это, фрейлейн Анни. (Идет к двери.)

Анни. Рудольф! (Он останавливается.) Не нужно сердиться на меня. Вы плохо поняли, о чем пели струны. Вы стояли у окна в отвратительном настроении, смотрели на ворон…

Рудольф. Мне не хотелось бы шутить в данную минуту, фрейлейн Блех… Постойте, постойте! (Кладет шляпу.) Кофе было приготовлено для меня?

Анни. А вы предпочли разговаривать с воронами.

Рудольф (стучит ногтем в барометр). Здесь немного жарко. Парник, настоящий парник… (К Анни.) Что случилось — не понимаю.

Анни. Зачем всегда такая настороженность? Вы мнительны. Лучше верить.

Рудольф. Чему?

Заглядывает ей в глаза, она опускает голову.

Анни. Нет, лучше верить.

Блех. Дети, вы поворкуете вечерком. Минуты считаны… Рудольф, завтра, быть может, мы с вами окажемся с поднятыми воротниками. И — надолго, невидимому.

Анни (тихо, испуганно, с мольбой). Папа!..

Блех. Кризис продлится еще три года. Три года бедствий!

Анни (рукой закрывая глаза). Воображаю — так гибнет корабль в ревущих волнах…

Блех. О, нет! Наш корабль выдержит бурю. Иначе…

О, чёрт! Иначе я бы не стал бороться. За три года мы организуем железные силы… Рудольф, вы понимаете, — нужно собраться в клубок. Временно я готов продавать спички на улице… но — Анни. Судьба этой девочки переворачивает мне сердце. Мы, как мужчины, должны сделать все, пойти на все, чтобы она спокойно прожила это страшное время. Что?

Рудольф. Я слушаю.

Блех. На случай окончательной катастрофы мы должны подготовить отступление… У меня есть одна лазейка. Все это сейчас зависит от вас, Рудольф. (Роется в столе.) От имени Анни я буду просить у вас жертвы…

Анни. Анни должна присутствовать? Может быть, ее можно избавить от унижения… (Идет на лестницу, на верхнюю площадку.)

Блех (Рудольфу). Видели — гордость. Ее особенно нужно оберегать… (Достает бумаги.) Мой мальчик, я вас нашел, я вас открыл, дал возможность подняться…

Рудольф. Я всегда помнил это, господин Блех.

Блех. Вы помните хорошо наш договор?

Анни (с верхней площадки). О чем ты спрашиваешь? Рудольф — романтик.

Рудольф. Я никогда ни на минуту не забывал о договоре.

Блех. Вы получаете триста марок в месяц, премии за каждое изобретение и полпроцента от заказов. За это вы обязуетесь передавать все ваши изобретения мне, директору завода, на мое усмотрение.

Рудольф. Да.

Блех. Превосходно. Пункт восьмой гласит: в случае патентования любого из ваших изобретений — патент берется на имя Конрада Блеха. Имя Рудольфа Зейделя в патентах не упоминается. Этот пункт, кажется, наиболее тяжел для вас…

Рудольф. Да.

Блех. Что поделаешь! Уничтожая свою личность, вы подняли завод на колоссальную высоту. Как незаметный солдат, серый герой. Но не думайте, Рудольф, что и мне не тяжела моя миссия — носить на себе чужую славу.

Анни. Рудольф… Примирение и понимание. (Бросает ему цветок.)

Блех (поднимает цветок, подает Рудольфу). Дама — странствующему рыцарю. (Смеется.)

Рудольф (берет цветок, глядит на Анни). Примирение и понимание.

Блех. Так вот: сто восемнадцать патентов Конрада Блеха — это сто восемнадцать гениальных изобретений Зейделя. Не мое — его имя должно греметь по всему свету. И я это сделаю. Я к этому иду.

Анни. Браво, папа! Ты всегда был элегантным человеком.

Блех. Ого, мы еще поживем! Срок договора истекает сегодня. Я предлагаю продлить его еще на три года — на тех же основаниях.

Рудольф. Еще на три года?

Блех. Как раз кризисное время… Голубчик, вне завода и без меня вы будете продавать спички на улице. Вам никто не поверит, что вы автор патентов Блеха.

Рудольф. Еще три года продавать самого себя?

Блех. Дитя мое, все — товар. И гениальность — товар.

Рудольф. Позвольте мне подумать…

Анни свистит на площадке.

Блех. Я принужден быть жестоким, мой дорогой мальчик. Вы сами поблагодарите меня когда-нибудь. Подписывайте.

Анни. Господа, кончайте эту тяжелую сцену!

Рудольф. Хорошо. (Берет перо.)

Блех. Внимательно прочтите приписку к договору.

Рудольф читает. Анни продолжает свистеть.

Рудольф (тихо). Я не могу подписать.

Блех. К ста восемнадцати патентам вы прибавляете еще только один. В чем дело?

Рудольф. Этого патента я не могу отдать, господин Блех.

Блех. Почему?

Рудольф. Ничего лучшего я никогда не создам. Это моя главная, моя капитальная ставка.

Блех. Вздор, вздор! Шутя придумайте сотню еще и не таких штучек.

Рудольф. Шутя? Бессонные ночи, по двадцать сигар в ночь… Шутя! Вы сладко спите, господин Блех. У меня болят глаза, болит мозг. И вам к утреннему кофе — новый гениальный проект на блюде. Гениальный! Пусть это моя высокомерная глупость, — в такой глупости — тоже вдохновение. Я — есть я. Завтра — продавать спички? Пусть нищенство, голодная смерть! Но, понимаете, покуда не высунется язык, хочу повторять: это я, я, не призрак, не аноним, Рудольф Зейдель! Берите все, но этот — сто девятнадцатый — мой. Вы не знаете, о чем я мечтал, работая. Надежда… Хотя бы призрак славы… Призрак свободы… Все-таки я хочу большего, чем триста марок. Анни, мне трудно отказывать. Плюнуть в самого себя… Зачеркнуть…

Анни. Какие тяжелые дни!

Блех. Голубчик, вы все воспринимаете слишком болезненно. Тяжелые времена. Выпьем кофейку.

Анни спускается по лестнице. Звонит телефон.

Блех (бросается к трубке). Биржа!

Анни, спустившись, заваривает кофе в электрическом кофейнике, потом достает из стенного шкафа бутылочку ликера.

Анни. Мне хочется кричать от боли… От боли; и беспомощности.

Блех (в телефон). Берите машину… Мюллер, я говорю, немедленно берите машину. Я жду. (Кладет трубку.) Надежды, кажется, никакой…

Анни. Это — с биржи?

Блех. Да. Общее падение.

Анни. Как же, папа?

Входят Липке и двое служащих.

Липке. Доброе утро, господин Блех.

Блех. Депутация?

Липке. От служащих, господин Блех. Мы собрались в конторе…

Блех. Ну?

Липке. Распространился тревожный слух…

Блех. Что контора не будет платить жалованья, что всех выкинут на улицу?

Липке. О, господин Блех, мы не позволим себе даже подумать о таком ужасе!

Блех. Пойдемте, я поговорю… Мужества, мужества, господа! Что такое — повесили носы? Будьте мужчинами, чёрт возьми!