История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 2

Говоря так, я открываю мою хрустальную коробочку и высыпаю ее содержимое себе в рот, затем я говорю:

– Еще два раза, и я умру от любви к вам. Таким образом, вы будете отомщены за мою скрытность. Прощайте, мадам.

Она меня окликает, велит сесть и говорит, чтобы я не делал глупостей, которые причинят ей горе, потому что я знаю, что она меня любит, и это не из-за моих снадобий.

– И чтобы вы были уверены, – говорит она, – что вам это не понадобится, вот вам залог моей нежности.

С этими словами она прижимается своими губами к моим и отрывается от них, только когда стало необходимо перевести дыхание. Очнувшись от экстаза, я бросаюсь к ее ногам и со слезами признательности от затопившей меня радости говорю ей, что если она обещает меня простить, я поведаю ей о своем преступлении.

– Преступлении? Вы меня поражаете. Я вас прощаю. Говорите мне все, поскорее.

– Все. Мои драже замешаны на ваших волосах, измельченных в пудру. Вот на моей руке браслет, на котором ваши волосы образуют наши имена, и вот на моей шее шнурок, на котором я повешусь, если вы не будете больше меня любить. Вот все мои преступления. Я не совершил бы ни одного из них, если бы не обожал вас.

Она смеется, она поднимает меня, она говорит, что действительно я самый преступный из всех людей, она осушает мои слезы и заверяет, что я не повешусь никогда.

После этого разговора, во время которого любовь дала мне вкусить первый раз нектар поцелуя моей богини, у меня хватило силы вести себя наедине с ней совсем другим образом. Она видела, что я горю, и, будучи, возможно, сама пылающей, восхищалась силой, которую я проявлял, воздерживаясь от атаки.

– Как вам удается, – говорит мне она однажды, – владеть собой?

– После сладости поцелуя, которой вы одарили меня в полной мере, я понял, что должен стремиться только к тому, что происходит от вашего полного согласия. Вы не можете себе представить, какова была сладость этого поцелуя.

– Как это я не могу представить его сладость? Неблагодарный. Кто из нас двоих решился на этот поцелуй?

– Вы правы, мой ангел, ни тот, ни другой; это любовь.

– Да, мой дорогой друг, любовь, сокровища которой неисчерпаемы.

Не говоря больше ни слова, мы погрузились в их изобилие; она так тесно прижала меня к груди, что я не чувствовал своих рук. Несмотря на это неудобство, я был счастлив. В конце этой чудесной борьбы я спросил у нее, не собираемся ли мы остаться в этом положении навсегда.

– Навсегда, мой дорогой друг, и ничего другого. Любовь это дитя, которое следует успокаивать шутками, излишнее питание может ее убить.

– Я знаю это лучше, чем вы. Хотят чего-то большего, и если добиваются этого, то отказываются. Чувство засыхает. Оставьте мне надежду.

– Надейтесь, если так хотите.

– Что бы я делал без этого? Я бы не надеялся, если бы не знал, что у вас есть сердце.

– Кстати! Вы помните день, когда, будучи в гневе, вы мне сказали, что у меня есть только разум, думая сказать мне что-то очень обидное? Ах! Как я смеялась потом, размышляя об этом. Да, мой дорогой, у меня есть сердце, и если бы не это сердце, я не была бы сейчас так счастлива. Останемся же в счастье, в котором теперь пребываем, и будем довольны, не желая большего.

Подчиняясь этому правилу и становясь все более влюбленным, я полагался на природу, которая всегда сильнее в отдаленной перспективе, чем предубеждения. Но, вопреки природе, сама фортуна помогла мне достичь желаемого. Что обязательно приводит к несчастью. Итак, вот история.

М-м Ф., прогуливаясь под руку с г-ном Д. Р. в саду, так сильно зашибла ногу о ветки розового куста, что образовалась двухдюймовая рана на лодыжке. Г-н Д. Р. зажал ей кровоточащую рану платком, а я, увидев их из окна, выбежал из дома, приведя что-то вроде паланкина, несомого двумя слугами.

Раны на ноге очень опасны на Корфу; если не обеспечить за ними хороший уход, они не залечиваются. Часто приходится прибегать к ампутации.

Хирург приговорил ее к постели, и моя счастливая роль свелась к тому, чтобы быть все время в ее распоряжении. Я все время видел ее, но частые визиты в первые три дня не оставляли мне возможности остаться с ней наедине. Вечерами, когда все уходили, мы ужинали, ее муж уходил, затем через час – г-н Д. Р., и приличие требовало, чтобы я ушел тоже. Мне было лучше до ее ранения, говорил я ей в шутку, но на другой день она нашла мне развлечение.

Старый хирург приходил каждый день в пять часов утра лечить ее рану, при этом присутствовала одна горничная. Когда приходил хирург, я шел в ночном колпаке к этой горничной, чтобы первым узнать, как себя чувствует моя богиня.

На другой день, после короткого обсуждения, горничная пришла сказать, чтобы я зашел, когда хирург делает перевязку.

– Я прошу вас посмотреть, правда ли, что моя нога менее красная.

– Чтобы это понять, мадам, я должен был бы видеть ее и вчера.

– Это правда. Мне больно и я боюсь рожистого воспаления.

– Не бойтесь ничего, мадам, – говорит старый Махаон, соблюдайте постельный режим, и я уверен, что вы выздоровеете.

Он отошел к столу у окна, чтобы приготовить влажную повязку, горничная пошла за бельем, а я спросил, замечает ли он уплотнения в мягких тканях ноги и не поднимается ли краснота выше, к бедру; задавая эти вопросы, естественно, я сопровождал их движениями рук и глаз; я не нащупывал затвердений, и не замечал покраснений, но нежная больная со смеющимся видом приподняла быстро простыню, позволив мне сорвать со своих губ поцелуй, нежность которого мне необходимо было ощутить после четырех дней диеты. После этого поцелуя я облизал ее рану, будучи уверен, что мой язык ее набальзамирует; но пришла горничная и вынудила меня прекратить это нежное лечение, которое мой амур-медик в этот момент мне представил как непогрешимое.

Оставшись наедине с ней, горя желанием, я заклинал ее по крайней мере дать счастье моим глазам.

– Я не могу скрыть от вас удовольствие, которое испытывает моя душа при виде вашей прекрасной ноги и трети бедра; но, мой ангел, я чувствую себя униженным, когда вижу, что мое наслаждение ворованное.

– Возможно, ты ошибаешься.

На другой день, после ухода хирурга, она попросила меня поправить ей изголовье и подушки и, напрягаясь, чтобы облегчить мне дело, взялась за свое покрывало, чтобы приподнять его. Находясь позади нее, я увидел две колонны слоновой кости, образующие стороны пирамиды, между которыми я в этот момент рад был бы испустить свой последний вздох. Ревнивая простыня укрывала от моих алчных взоров вершину: в этом вожделенном углу сконцентрировались все мои желания. Моя мимолетная радость была удовлетворена тем, что мой идол не счел слишком затянувшимся процесс оправления ее подушек.

Окончив, я, отрешенный, бросился в кресло. Я созерцал этот божественный объект, вполне безыскусно доставивший мне наслаждение, которое в то же время обещало мне другое, высшее.

– О чем вы думаете? – говорит она.

– О счастье, которое я испытываю.

– Вы жестокий человек.

– Нет, я не жестокий, потому что, любя меня, вы не должны краснеть, проявляя ко мне снисходительность. Подумайте также о том, что любя вас совершенной любовью, я не должен считать, что случайно вижу эти очаровательные прелести, потому что если бы я так считал, то должен был бы думать, что ничтожество, подлец, недостойный человек мог бы случайно получить то же счастье, которым я наслаждаюсь. Позвольте же мне выразить благодарность за то, какой радостью наполнило меня этим утром лишь одно из моих чувств. Можете ли вы сердиться на мои глаза?

– Да.

– Вырвите их.

На следующий день, после ухода хирурга, она отправила горничную делать покупки.

– Ах! – сказала она мне, – она забыла сменить мне рубашку.

– О! Позвольте, я ее заменю.

– Охотно, но учти, что при этом не должно повториться то, что проделали твои глаза.

– Согласен.

Она расшнуровывает корсет, снимает его, затем спускает вниз рубашку и велит передать ей свежую. Я был как в экстазе, любуясь этой прекрасной ее третью.

– Передай же мне мою рубашку. Она на маленьком столике.

– Где?

– Там, в ногах кровати. Я сама ее возьму.

Она нагибается и тянется к маленькому столику, позволяя мне видеть лучшую часть того, чем мне хотелось бы обладать; и она не торопится. Я чувствую, что умираю. Я беру из ее рук рубашку, и она видит мои руки, трясущиеся как у паралитика. Она испытывает ко мне жалость, но проявляет ее только к моим глазам: она предоставляет им все свои прелести, и они опьянены новым достижением. Я вижу, что она со вниманием воспринимает мое восхищение и сама получает удовольствие от собственной красоты. Наконец, она наклоняет голову и я передаю ей рубашку; но при этом падаю на нее, сжимая ее в объятиях, и она возвращает меня к жизни, позволяя пожирать ее поцелуями и не препятствуя моим рукам прикасаться к тому, что глаза видели только снаружи. Наши уста слипаются друг с другом, и мы остаемся в таком положении неподвижными, не переводя дыхания, пребывая несколько мгновений в любовном обмороке, не насыщающем наших желаний, но достаточно нежном, чтобы вызвать их исход. Она сохраняет такое положение, которое делает невозможным мое проникновение в святилище; и она все время заботится о том, чтобы воспрепятствовать моим рукам предпринимать что-либо, могущее сломить ее оборону.

Глава VI

Ужасное несчастье, которое меня угнетает. Охлаждение любви. Мой отъезд с Корфу и возвращение в Венецию. Я покидаю военную службу и становлюсь скрипачом.

Ее рана зарубцевалась, и приблизилось время, когда, сойдя с постели, она должна была вернуться к своему привычному укладу.

Г-н Ренье, генеральный командующий галерами, приказал возвратиться в Гуэн. Г-н Ф. отправился туда накануне и приказал мне отплыть рано утром на фелуке. Ужиная наедине с мадам, я горевал, что завтра не увижу ее.

– Отомстим, – сказала она, – и проведем ночь, болтая. Идите в вашу комнату и возвращайтесь сюда через комнату мужа. Вот ключи. Приходите, когда увидите, что горничная от меня ушла.

Я в точности исполнил ее приказание, и вот, мы вдвоем и впереди у нас пять часов. Это было в июне, жара была обжигающая; она лежала; я сжал ее в своих объятиях, она – меня; но, подчиняясь тирании жестокого самоограничения, она решила, что я не должен получить наслаждение, и что она должна быть в таких же условиях. Мои упреки, мои мольбы, все слова, что я использовал, были тщетны. Любовь должна вытерпеть, когда ее ограничивают, и посмеяться над гнетом суровых законов, которым ее подчиняют; несмотря ни на что, мы достигаем сладкого кризиса, который ее успокаивает.

В восхищении наши глаза, наши уста открылись одновременно, и наши головы потянулись друг к другу, чтобы погрузиться в восторг упоения, которым сияли наши лица. Наши желания возродились, и мы готовы были их удовлетворить; я увидел, что ее взгляд обратился на мое сокровище, полностью выставленное на обозрение: мне показалось, что она готова вознегодовать; но вот, отбросив прочь все, что могло притушить мое пламя и уменьшить удовольствие, она устремилась ко мне. Мне показалось, что это более, чем ярость – я увидел неистовство. Я делил с ней ее ярость – мне казалось, что не в силах человеческих сжимать друг друга в объятиях сильнее, но в решающий момент она напряглась и ускользнула от меня, и, нежная, смеющаяся, рукой, показавшейся мне ледяной, утолила мое пламя, которое, если бы его сдерживать, могло разорвать препятствия.

– Дорогая, ты вся в поту.

– Осуши меня.

– Боже! Как ты прекрасна! Я сейчас умру от наслаждения, которое ты со мной не разделила. Позволь же мне, желанная, доставить тебе такое же полное счастье. Любовь оставила меня в живых лишь для того, чтобы я смог умереть вновь, но лишь в том раю, куда ты меня все время не пускаешь.

– Ах, дорогой друг! Там раскаленная печь. Как может твой палец там находиться и не сгореть в пламени, которое меня пожирает? Ах! Мой друг! Остановись. Сожми меня изо всех сил. Приблизься к самой гробнице, но не смей туда войти; ты можешь заменить ее всем, что у меня есть, моим сердцем, моей душой. Боже! Вот, сейчас… Прими это своими губами и дай мне твое.

Молчание было более продолжительным; но неполнота наслаждения приводила меня в отчаяние.

– Как ты можешь об этом сожалеть, – говорила она, – ведь это воздержание делает нашу любовь нескончаемой. Я люблю тебя уже четверть часа и сейчас люблю еще больше, чем вначале: я любила бы тебя меньше, если бы ты исчерпал наслаждение, утолив все мои желания.

– Ты обманываешься, моя дорогая, желания – это настоящее наказание, наказание, которое нас убивало бы, если бы надежда не смягчала его смертоносную силу. Адские кары, полагаю, состоят именно в тщетных желаниях.

– Но желания приходят всегда вместе с надеждой.

– Нет. В аду нет надежды.

– Тогда нет и желаний, потому что невозможно, если ты не сумасшедший, желать без надежды.

– Тогда ответь мне. Если ты желаешь быть вся моей, и если ты надеешься на это, как же ты можешь препятствовать своему собственному желанию? Ты должна перестать, дорогой мой друг, ослеплять себя софизмами. Станем же вполне счастливы и будем уверены – сколько бы мы ни завершали наши желания наслаждением, они возродятся вновь.

– То, что я наблюдаю, убеждает меня в обратном. Вот ты бодр. Если бы ты проник в роковую гробницу, знаю по опыту, ты бы не возродился больше к жизни или возродился только через длительное время.

– Ах, мой дорогой друг! Перестань, перестань, прошу тебя, ссылаться на свой опыт. Ты никогда не знала любви. То, что ты называешь своей гробницей, – это настоящий дом наслаждений: лишь пребывание там может придать им бессмертие. Это, наконец, подлинный рай. Позволь мне туда войти, мой ангел, и я обещаю тебе, что ты умрешь; но ты поймешь, что есть большая разница между этой смертью от любви и такой же смертью в браке. Если последнее – это облегчение в жизни, то в любви испускают дух от радости. Избавься от заблуждения, дорогая, и будь уверена, что после того, как мы вкусим полное наслаждение, мы снова полюбим друг друга.

– Прекрасно. Я хотела бы верить всему, что ты говоришь; Но подождем. В ожидании предадимся всем тем шалостям, что могут развлечь наши чувства; ограничим наши возможности. Съешь меня, но позволь мне также делать с тобой, что я хочу; И если эта ночь покажется нам слишком короткой, мы переживем это в уверенности, что наша любовь еще предоставит нам новую.

– А если наша взаимная любовь откроется?

– Разве мы делаем из этого тайну? Все видят, что мы любим друг друга; и те, кто полагает, что мы не достигли счастья, не должны начать думать иначе. Постараемся, чтобы нас никогда не застали на месте преступления; но небо и природа должны нас защитить; когда любят как мы – это не преступление. Сколько я себя знаю, я всегда была охвачена любовным чувством. Когда я видела мужчину, я испытывала наслаждение, видя существо, являющееся моей половинкой, рожденное для меня, как я рождена для него, и мне не терпелось соединиться с ним узами брака. Мне казалось, что то, что называют любовью, придет после соединения, и я была поражена, что мой муж, сделав меня женщиной, прояснил для меня положение вещей только через страдание, не возместив его никаким наслаждением. Я подумала, что мои представления из монастыря исходили из более значительного источника. Так случилось, что мы стали лишь добрыми друзьями, очень холодными, крайне редко ложащимися вместе и не интересующимися друг другом; несмотря на это, живущими довольно согласно, поскольку, когда он хочет меня, я всегда в его распоряжении; однако, поскольку рацион не приправлен любовью, он находит его безвкусным; он прибегает к нему, лишь когда испытывает в том потребность. Когда я поняла, что ты меня любишь, я этому обрадовалась и пользовалась любой возможностью влюбить тебя в себя еще больше, будучи уверенной, со своей стороны, что сама не полюблю тебя никогда; но когда я увидела, что ошибаюсь, и что тоже влюбляюсь в тебя, я стала дурно с тобой обращаться, как бы наказывая тебя за то, что чувствовала сама. Твое терпение и твое противодействие меня удивили, позволяя одновременно понять и мою неправоту, и после первого поцелуя я уже не была самой себе хозяйкой. Я не знала, что поцелуй может возыметь такие большие последствия. Я осознала, что могу быть счастлива, только сделав счастливым тебя. Это меня успокоило и понравилось, и я окончательно познала этой ночью, что счастлива только с тобой.

– Это, моя дорогая, самое тонкое из всех любовных ощущений, но ты не сможешь сделать меня вполне счастливым, если не решишься поселить меня здесь.

– Здесь – нет. Но в твоем распоряжении улицы и павильоны. Разве я не прелесть!

Мы провели остаток ночи, предаваясь всем неистовствам, к которым нас толкали наши желания; я, со своей стороны, делал все, к чему побуждала меня она, тщетно пытаясь этим компенсировать ей ее воздержание.

С первым проблеском дня я должен был ее покинуть, чтобы отправиться на Гуэн; и она плакала от счастья, видя, что я покидаю ее непобежденным. Она думала, что такое сверхъестественно.

После этой ночи, такой обильной наслаждениями, прошло десять или двенадцать дней, в течение которых мы не могли найти ни малейшей возможности пригасить пламя, которое нас сжигало, когда со мной произошло фатальное несчастье.

Г-н Ф. после ужина и после отъезда г-на Д. Р. сказал своей жене, в моем присутствии, что после того, как напишет два небольших письма, придет лечь с ней. Едва он вышел, она села в изножии кровати; она смотрит на меня, я бросаюсь ей в объятия, сгорая от любви; она отдается мне, она позволяет мне проникнуть в святыню, и моя душа, наконец, погружается в счастье; но это длится только одно мгновение. Она доставляет мне лишь минуту неизъяснимого наслаждения, дозволив обладание сокровищем. Она внезапно ускользает, оттолкнув меня, вскакивает и бросается с растерянным видом в кресло. Недвижный и удивленный, я смотрю на нее, дрожа, пытаясь понять, отчего произошло это движение, противное природе, и слышу, как она говорит мне, глядя на меня глазами, пылающими любовью:

– Мой дорогой друг, мы теряем друг друга.

– Почему теряем? Вы убиваете меня. Увы! Я чувствую, что умираю. Вы меня, наверное, больше не увидите.

После этих слов, я выхожу из комнаты, из дома и направляюсь на эспланаду в поисках свежего воздуха, чувствуя, что, положительно, умираю. Человек, сам не испытавший жестокости подобного момента, не может себе его представить, и я не берусь его описать.

Находясь в ужасной растерянности, я слышу, как меня окликают из окна; я отзываюсь, подхожу и в ясном свете луны вижу на балконе Мелулу.

– Что вы делаете здесь в такой час? – говорю я ей.

– Я одна, и мне не хочется спать. Поднимайтесь ко мне на минутку.

Эта Мелула была ксантиотка – куртизанка, своей необычайной красотой завораживавшая уже четыре месяца весь Корфу. Все, видевшие ее, прославляли ее очарование; только и говорили, что о ней. Я видел ее несколько раз и находил, что в красоте она уступает м-м Ф., правда, я не был в нее влюблен. В 1790 году в Дрездене я видел женщину, показавшуюся мне истинным портретом Мелулы. Ее звали Магнус; два – три года спустя она умерла.

Мелула отвела меня в сладострастно обставленную комнату, где, упрекнув в том, что я единственный, кто никогда еще ее не навещал и кто ею пренебрегает, и единственный, кого она хотела бы видеть среди своих друзей, сказала, что она меня задерживает, что я от нее не ускользну, и что она намерена мне отомстить. Моя холодность ее не смутила. Дока в своем ремесле, она раскинула передо мной свои чары, она завладела мной, и я как тряпка позволил утянуть себя в бездну. Ее красота в сотню раз уступала красоте дивной женщины, которой я наносил оскорбление, но презренная, которую ад поместил там, чтобы исполнилась моя черная судьба, пошла на приступ в тот момент, когда я уже не владел собой.

Это была не любовь, здесь не действовали ни фантазия, ни достоинства объекта, которые не могли, разумеется, покорить меня, сбить меня с пути, – но лишь безразличие, слабость и снисходительность в момент, когда мой ангел меня оскорбил своим капризом, который, если бы я не был обиженным на нее негодяем, должен был бы сделать меня влюбленным вдвойне. Мелула, уверенная, что понравилась мне, отпустила меня через два часа, наотрез отказавшись от золота, которое я ей предложил. Я отправился спать, проклиная ее и ненавидя себя. Проведя четыре часа в полусне, я оделся и пошел к монсеньору, который меня вызвал. Выполнив его поручение, я вернулся в дом, зашел к мадам, застал ее за туалетом и поздоровался через зеркало. Я увидел в ее лице веселость и спокойствие чистосердечия и невинности. Ее прекрасные глаза встретились с моими и я вдруг увидел, что ее небесное лицо затуманилось облаком грусти. Она опустила веки, не говоря ни слова; мгновение спустя она подняла на меня глаза, как будто чтобы понять меня и прочесть что-то в моей душе. Она вышла в молчании, которое нарушила, лишь оставшись со мной наедине.

– Никаких выдумок, дорогой друг, ни от меня, ни от вас. Я была поражена вчера вечером, когда вы ушли, я поняла, что то, что я сделала, могло вызвать в темпераменте мужчины опасное потрясение. Я решила на будущее поступать только по-доброму. Я представила себе, что вы пошли подышать воздухом; я вас не осуждала. Чтобы убедиться, я подошла к окну и провела там целый час, не видя света в вашей комнате. Когда монсеньор ушел, я пошла спать, переживая, что вас нет. Досадуя на то, что сделала, влюбленная, я спала очень плохо и мало. Утром монсеньор приказал унтер-офицеру передать вам, что хочет с вами переговорить, и я слышала, что тот ответил, что вы еще спите, так как поздно вернулись. Я не ревную, потому что знаю, что вы любите только меня.

Этим утром, думая о вас, я собиралась сказать вам о своем раскаянии; я увидела вас входящим ко мне, я посмотрела на вас, и мне показалось, что я вижу другого человека. Я снова размышляю о вас, и моя душа, вопреки мне, читает, что вы виноваты передо мной, униженной, оскорбленной. Скажите мне сейчас, дорогой друг, правильно ли я прочла; скажите мне во имя любви правду; и если вы меня предали, скажите об этом без увертки. Я понимаю, что я являюсь причиной всего, я себя не прощаю, но вы, вы должны быть уверены в прощении.

В моей жизни я сталкивался с тяжелой необходимостью говорить неправду женщинам, которых любил; но мог ли я после таких слов, имея честную душу, солгать этому ангелу? Настолько я был неспособен ей солгать, что, захваченный чувством, мог ей отвечать, только вытерев слезы.

– Дорогой друг, ты плачешь. Скажи же мне скорее, сделал ли ты меня несчастной. Какую черную месть приготовил ты мне, в любом случае неспособной тебе ответить? Я не могу причинить тебе горе в невинности моего влюбленного сердца.

– Я и не думал о мести, потому что мое сердце никогда не переставало вас обожать. Это моя низость меня вовлекла в совершение преступления, которое делает меня недостойным ваших милостей на всю оставшуюся жизнь.

– Ты совершил что-то ужасное.

– Я провел два часа в распутстве, в котором моя душа являлась только свидетелем моей печали, моих угрызений совести и моей вины.

– Печальный и угнетаемый угрызениями! Я этому верю. Это моя ошибка, дорогой друг, это я должна просить у тебя прощения.

Видя ее слезы, я не мог больше сдерживать потока своих. Великая душа! Чудесная душа, способная оправдать подлейшего из людей. Найдя в себе силы признать себя единственно виновной во всем, она заставила меня использовать весь свой ум, убеждая ее, что, если она сочтет меня человеком, действительно достойным ее любви, такого больше никогда не повторится. И это было правдой.

Мы провели день спокойно, замкнув в сердцах нашу печаль. Она хотела узнать все обстоятельства этой достойной сожаления истории, и заверила меня, что мы должны воспринимать это происшествие как фатальное, поскольку, сказала она, такое могло случиться и с самым разумным человеком. Поскольку меня можно только пожалеть, она не должна из-за этого любить меня меньше. Мы были уверены, что наша нежность найдет возможности проявиться снова. Но справедливое небо не позволило этого. Я был приговорен и должен был понести наказание.