Помоги проекту - поделись книгой:
У живущих на юге Прикамья русских было принято на Пасху украшать божницы и дома хвойными (обычно пихтовыми) ветками. В Чернушинском районе такие украшения объясняли тем, что «Иисус Христос, когда воскрес, тоже шёл в рай по еловым веткам»[681]. Конечно, вечнозелёные деревья являются в некотором смысле также и символами жизни, но, судя по всему, именно привычная для народа погребальная символика хвойных ветвей могла сказаться на таком обыкновении.
Хвойные растения у многих народов – и древних, и современных – имели отношение к погребально-поминальной символике[682]. Впрочем, надо иметь в виду, что срубленные деревца ели либо же еловые ветки могли использоваться для обозначения пути в самых разных ситуациях, не обязательно погребально-поминальных. Например, в России в XVIII–XIX вв. ими было принято украшать масленичные горки[683].
Идея указания покойному его дороги повлияла на самые разные погребальные обычаи. Кое-где у русского населения горнозаводских посёлков Урала в XIX в. на поминках перед выходом из-за стола подавали так называемый «белый кисель» из муки и мёда, который, как говорили, должен был «торить дорогу» покойному[684].
У чувашей-язычников Альметьевского района Татарстана было принято сразу после кончины кидать яйцо в сторону кладбища, чтобы душа покойного знала туда дорогу. А когда покойника подносили к кладбищу, то бросали в специально отведённом месте в овраг взятый из печки-каменки в бане горячий камень, чтобы покойнику «была добрая дорога». Заботились и о том, чтобы умерший знал верный путь – и, конечно же, не в дом, не к живым, а к воде: как только могила была закопана, один из родственников спускался к ручью и пускал по воде нитку. Это означало, что он указывал ему путь к воде[685].
У некоторых групп хантов при похоронах убивали собаку на могиле, объясняя, что она человеку дорогу показывает[686]. Вообще у обских угров специфическое отношение к собакам. Они явно воспринимались как существа особые, мифологически значимые. Их часто приносили в жертву. (При этом в повседневной жизни о собаках зачастую заботились не слишком.) У иранцев, мифология которых оказала значительное влияние на традиционную культуру угорских народов, собаки тоже являлись важными ритуально-мифологическими существами. Известен, например, иранский крылатый пёс Сэнмурв (к которому, по всей видимости, восходит такое языческое божество Руси из пантеона князя Владимира, как Симаргл[687]). Так что путь покойному в «иной мир» у хантов именно собака и прокладывала, ведь она хорошо знала дорогу туда.
В русской народной традиции «наводили дорогу» не только мёртвому для его «последнего пути». На Русском Севере была, к примеру, такая молодёжная шалость: «простилали» (или «протрясали») дорожку между домами девушки и ухаживавшего за нею парня, насыпая сажу, золу, солому, выставляя в ряд поленья, чтобы было заметно, «кто ково любит»[688]. Так что «наведение дороги» могло быть игровым, и в этом случае она должна была стать явственно видимой.
Итак, погребальная обрядовая практика «показывания дороги» покойному широко распространена у народов Евразии и, судя по всему, очень архаична. Она восходит к древнейшим представлениям о долгом и трудном пути, который предстоит умершему человеку. «Показывали дорогу» покойному для того, чтоб она стала последней, завершённой и чтобы заодно заградить ему, принадлежащему отныне к «иному миру», путь назад, в мир живых. Эта обрядовая практика моделировала пространство в соответствии с традицией, в которой миры живых и мёртвых взаимопроницаемы, они контактируют меж собой и вообще расположены в пространственном отношении поблизости, но в сущностном смысле – весьма далеки и чужды друг другу.
Предосторожности на последнем пути
Движение похоронной процессии сопровождалось особыми мерами ритуальной предосторожности. Слишком важен был «последний путь». Нужно было сделать всё, как полагается, чтобы мёртвый человек благополучно перешёл в «иной мир», а живые при этом никак не пострадали.
У сибирских казаков, вынося гроб вперёд ногами, объясняли это так: «Чтоб назад дороги не видел / не знал». Траурная процессия двигалась медленно, останавливаясь на перекрёстках дорог, и при этом непременно запрещалось переходить дорогу похоронному шествию или смотреть на него из окна[689].
В Полесье переходить дорогу похоронной процессии нельзя было ни в коем случае. И встреча с такой процессией, как правило, означала, что вскорости будет ещё один покойник[690].
У украинцев переходить дорогу, когда несут или везут гроб с покойником, небезопасно: у такого человека могут появиться наросты и шишки на теле – «гугли». Кое-где в Харьковской, Сумской и Полтавской областях считается, что к похоронной процессии нужно поворачиваться боком – её можно только провожать взглядом, а встречаться с ней или смотреть прямо на неё нельзя[691].
В с. Чамзинка Инзенского района Ульяновской области во время движения похоронной процессии случилось вроде бы незначительное происшествие: «Метрах в пятидесяти от процессии дорогу переходит женщина. Певчие настораживаются. Васса Михайловна (читалка) говорит, что нельзя переходить дорогу похоронной процессии: это плохая примета»[692].
На Балканах, в Карпатах, а также в Полесье хорошо известно поверье, согласно которому умерший человек мог сделаться «ходячим» покойником, если дорогу похоронной процессии перейдёт или перелетит животное. Также стереглись, чтоб через лежащего в гробу покойника не перескочило домашнее животное – последствия были бы столь же плачевными[693].
Традиционный запрет пересекать дорогу покойному (то есть погребальной процессии), от чего с человеком могли случиться всякие болезни и неприятности, в наше время иной раз переосмысляется. Например, это может казаться невежливым по отношению к покойнику. В Астраханской области записан такой рассказ: «Переходить дорогу покойнику нельзя. Это неуважение. Говорят: ему и так тяжело будет по ступенькам подниматься, а ему ещё и дорогу переходить. Если живой человек хочет куда-то ехать и ему перешла дорогу кошка, то, говорят, пути не будет. Так и здесь: перейти дорогу покойнику – значит пожелать ему худшего»[694]. Когда информант разъяснял этот обычай, ему сразу приходило на ум сопоставление с кошкой. Похоже, что устойчиво сохраняющийся, укоренившийся в народном мировосприятии образ зловещей, пересекающей человеку путь кошки подкрепляет и оживляет представление о вредоносности и невежливости всякого пересечения пути кому бы то ни было – хоть бы и покойнику.
У карел на похоронах делали так. Во время движения погребальной процессии справа на конскую дугу навешивали платок или полотенце, чтобы все встречные, видя это, сворачивали в сторону. Ведь путь для покойника должен быть свободным. А после этот платок оставляли на кладбище, вешая на крест[695]. Кроме того, что платок или полотенце служили в этом случае опознавательными знаками похорон, эти предметы вообще ассоциировались с дорогой у многих народов: уподобление дороги и ткани (даже отдельной нити) было обычным. Причём такие ассоциации известны в том числе и при погребальных и поминальных обрядах: например, при вывешивании за окно избы обрядового полотенца для покойника[696]. Писатель И. С. Соколов-Микитов (1892–1975) в автобиографической повести «Детство» вспоминал, как они ехали однажды с отцом летом по Смоленщине: «В деревнях пахнет навозом, дымком. В некоторых избах под окнами белеют холщовые полотенца. Это значит, что здесь был покойник, закончивший своё земное бытие человек. Странным, страшным кажется мне старинный языческий обычай. “Сорок дён душенька по родному дому тоскует, – вспоминаю разговоры баб, – прилетит, хлебца откушает, водички напьётся, ручником утрётся!” Но и волнуют, разжигая воображение, эти народные поверья»[697]. У русских жителей Прикамья было принято на Радоницу приглашать покойных предков («родителей») в гости. В старинном описании этого обычая говорилось: «В окошко вывешивается полотенце, по которому должны подниматься в избу и обратно родители»[698]. В Полесье, в с. Присно Ветковского района Гомельской области в 1982 г. собирателями было записано пояснение, что полотенца надо класть покойнику в гроб, чтобы он утирался, а под бок – полотно: «это яго дарога будэ…»[699] Кое-где в центральной России при опускании гроба в могилу бросали туда же длинный отрез материи, чтобы он стал на том свете ровной дорогой, по которой отправится покойный. В подобной ситуации использовали также выражения «сшить дорогу», «дорогу зашивать»[700]. Нижегородские крестьяне сразу после смерти человека на наружную стену его дома вывешивали на сорок дней кусок холста, объясняя это тем, что душа покойного, которая всё это время блуждает возле своего жилища, сможет вытереть слёзы. Там же, при выносе тела из ворот дома в церковь для отпевания, человек, который нёс перед гробом икону или крест, непременно должен был подать первому встречному «исконку» – лоскут холста. Считалось, что такая милостыня дойдёт к престолу Божию наперёд души умершего и, умилостив Бога, проложит душе путь, сделавшись чем-то вроде моста «чрез неминуемую реку огненную»[701]. Когда втайне (например, ночью) оставляют такую милостыню возле колодца либо у «скита», где живут «старенькие бабушки», то это можно расценивать как архаичную практику дарообмена с «иным миром» и «высшими силами». А. А. Плотникова, изучившая эту практику русских старообрядцев Румынии, писала: «Полагали, что нитка служит символом дороги, пути, следуя которому подающий тайную милостыню спасётся и избавится от своего горя. По другим сведениям, нитка “вытягивает” человека из тюрьмы, если он попал туда незаслуженно, на том свете – из ада…»[702] Бесермяне во время прощания с умершим раздавали присутствующим нити через гроб, по одной или по три. И говорили: «По ним умерший на тот свет переходит»; «Пусть дорогой ему будут. Умершие на том свете его примут»; «Пусть дорога будет прямой, как нитки»[703].
А у русских, живущих в Архангельской области по берегам Кенозера, было обыкновение хоронить покойных на островах. Летом тела перевозили на вёсельной лодке, а зимой – на лошадях. При этом примечали, как идёт лодка – спокойно ли, не приостанавливается, не начинает ли тонуть. Следили и за ходом лошади. Вот как рассказывала об этом местная старожилка Н. П. Спицына: «Покойнику, что не ладно, так лодка или лошадь вдруг и станут. Одна лодка шла, остановилась, так сказали: “Вышибем тебя!” – так лодка пошла. Когда станет лодка, надо сказать: “Дай нам покою, чтоб не ходить с тобой”»[704].
В Вятском крае фольклористы из Московского университета отмечали такие обычаи: «К кладбищу похоронная процессия движется медленно, стараясь не останавливаться по пути (в противном случае в доме, у которого произошла остановка, вскоре кто-то умрёт). Исключение делается только для прежнего места жительства умершего. Категорически запрещается обгонять скорбное шествие, переходить ему дорогу или возвращаться с полпути»[705].
И в наши дни сохраняются некоторые древние представления об особенностях похоронного пути. Прощаясь с покойным, близкие люди желают ему доброго пути (предполагается, что он ещё может всё слышать). С кладбища, как и в прежние времена, нужно идти другой дорогой – не той, по которой туда пришли. Поскольку современные городские кладбища обычно находятся далеко, за городской чертой, и добираются туда на транспорте, то и возвращаться оттуда можно только той же самой автомобильной дорогой. Тогда говорят, что идти другой дорогой – означает идти от могилы по другим аллеям и тропам кладбища до того места, где стоит автобус[706].
Вот и в похоронных причитаниях путь покойника в «иной мир» рисуется длинным. А в поминальных причитаниях говорится об обратном, коротком пути – с кладбища домой[707].
По заключению Г. А. Левинтона, путешествие на «тот свет» или в иные разновидности нечеловеческого пространства представлялось так: долгий и трудный путь туда – краткий лёгкий путь обратно (хотя встречается и обратное соотношение). К примеру, в европейской волшебной сказке бывает подчеркнут быстрый, но опасный путь туда и при этом никогда не описывается возвращение оттуда. Эта особенность сказочного пространства отразилась в позднейшей европейской литературе путешествий, прежде всего в жанре утопии, где очень часто путь в небывалую страну и путь обратно осуществлялись разными способами[708].
Впрочем, не только на пути с кладбища домой, но и при регулярном посещении живыми кладбища, при «гостевании» там, люди должны были двигаться наоборот – иначе, чем в обычной обстановке, среди живых. На Русском Севере, в Пинежье, «кадили» на кладбище и «угощали» покойников «против солнца обязательно»[709].
Иногда умершему высказывали пожелание, чтобы дорога была «скатертью»[710]. Ведь путь предстоял долгий, трудный. А само это выражение некогда являлось вполне приемлемым напутственным благопожеланием.
Получается, что путь туда, в «иной мир», и путь обратно различны и в погребальных обрядах, и в фольклоре. Это давние, устойчивые представления различных народов. А вообще при движении похоронной процессии – на «последнем пути» умершего – всё было строго регламентировано. Особенно опасались задержки, непредвиденной остановки. Такое воспринималось как проявление чужой, опасной силы. Это могло нарушить ритуальный сценарий и грозило опасностью – прежде всего, для живых. Сходным образом и при свадебных разъездах старались мчаться как можно быстрее, а всякое торможение расценивалось весьма негативно.
Запрягать на «том свете»
Согласно материалам, собранным В. Е. Добровольской, в Гороховецком районе Владимирской области ещё совсем недавно было такое обыкновение. На сороковой день после смерти человека его близкие выглядывали за занавеску в окно. Если видели тройку лошадей и покойного, который ими правит, то это был знак, что его душа попала в рай. А когда могли разглядеть, что его самого, как коня, погоняют, – это дурной знак: он отправился в ад. Говорили: «И значит – если его погоняют, то значит в ад, а если он погоняет, то значит в рай»[711].
Если это редкостное гадание было в действительности сколько-нибудь распространённым, то его можно сопоставить с известным народным убеждением, что на утопленниках да удавленниках черти «воду возят». Выходит, те мертвецы, смерть которых осознавалась как «неправильная», греховная, «не своя», – они в аду, и там их используют как тягловых животных.
Не так давно Г. Ю. Смирнова обратилась к интересной теме – она постаралась объяснить происхождение расхожих выражений вроде «воду возить (на ком-либо)» и т. п. Обычно указывали, что, согласно старинным славянским народным представлениям, именно таким бывало наказание грешников (например, самоубийц) на «том свете» – на них, дескать, черти воду возят, как на лошадях. Ссылаясь же на один из популярных мифологических словарей, Смирнова утверждала, будто в картинах славянского ада этакого загробного наказания грешников нет. И если так, то тогда, по её мнению, образные выражения могут восходить к речи охотников: о плохо «работающих по дичи», медлительных псах говорили, что они «будто воду возят»[712].
Выявленные Смирновой сравнения дурных охотничьих собак с водовозными животными понятны: та лошадь, что тянет тяжёлые бочки с водой – она не резвый скакун, а скорее старый мерин, вот и тащится еле-еле со своим грузом. Однако из этого ещё не следует, будто бы и сами такие выражения происходят из речи охотников. В конце концов, на собаках (тем более на охотничьих – гончих да легавых) у нас не только не возили воду, но и вообще ничего никогда не перевозили. Так что причины для столь странного сближения нерадивого охотничьего пса с сердитым и недовольным жизнью человеком непонятны: мотив «воду возить» к собаке вовсе не применим, попросту нет оснований для уподобления. Охотники, может, и бранили так своих собак, но уже тогда, когда такие образные выражения вошли в повседневный речевой обиход и стали неотъемлемой частью русской фразеологии. Поскольку эти выражения уже издавна были широко распространены и явно не ограничивались узкими профессионально-сословными рамками, то, если поискать как следует, наверняка обнаружится, что они бытовали не только в речи охотников, но и в разговорах военных, священнослужителей, бурлаков, разбойников…
Всё же славянские поверья о таком наказании самоубийц на «том свете» хорошо известны. Надо только обратиться хотя бы к обширному справочному изданию, которое суммирует многочисленные и основательные работы исследователей народной традиции: «С[амоубийцы] пополняют ряды “заложных” покойников и поступают в услужение к нечистой силе: черти используют С[амоубийц] как лошадей, возят на них воду,
При этом очевидно, что мотив «черти на самоубийцах воду возят» – это лишь вариант более общей мифологической темы наказания самоубийц. Главное в этом наказании – использование человека (после смерти, разумеется) в качестве вьючного животного или скакуна, то есть уподобление человека животному и эксплуатация его в таком качестве. Известно, что у славян были широко распространены представления о переселении душ умерших людей в животных. Домашний скот являлся посредником между живыми людьми и их предками[714]. А ярмо (хомут) в традиционной народной культуре славян воспринималось как своего рода канал связи с «тем светом»[715].
На Урале рассказывали, что на «том свете» все самоубийцы ходят в хомутах[716] – как бы запряжёнными. И про удавленника говорили, что он «чёрту баран» (добавляя иногда: «уже ободран»). И значит, тоже уподобляли такого мертвеца покорному домашнему животному. Ранний по времени пример использования такого выражения – в книге И. Т. Посошкова «Завещание отеческое», законченной в 1719 г. Посошков, обращаясь к сыну, который в будущем мог бы стать солдатом, предостерегал его от того, чтоб «какие заговоры у себя имети». Он писал: «Аще заговоры иметь будеши, то з Богом вражду возъимееши, понеже въместо Бога будеши у себя имети заговоры. И аще с теми заговоры убьют тебя, то будеши ты
Итак, образные выражения о том, что на ком-либо «воду возят», действительно, могут восходить к идеям о посмертном наказании, когда мертвец приравнивался к домашнему животному.
Во многих местах, а особенно на Украине, были распространены былички о том, как ведьмы по ночам ездят на людях, оборачивая их лошадьми (этот сюжет известен по повести Н. В. Гоголя «Вий») или же просто используя как своеобразное средство передвижения[718]. А в Вятской губернии такое рассказывали про вещиц – баб-колдуний, которые могли принимать сорочий облик. Вещицы умели накидывать на спящего уздечку и разъезжать на человеке, как на лошади[719]. Известен, так сказать, и оборотный сюжет: ловкий и хитрый фольклорный герой (например, солдат) превращал ведьму в лошадь и ездил на ней. Или же он заставлял лешего перевозить себя в Петербург (тоже гоголевская тема)[720].
Это отражает представление о престижности езды на конях – в противоположность униженному положению того, кто везёт. И вообще лошадь в восточнославянской народной традиции воспринималась как животное трудной судьбы: она много и тяжко работает, на ней «пашут», её «заездили»… Такие ассоциации определялись прежде всего тем, что лошади у народов лесной и лесостепной зоны Евразии были основными пахотными животными. Скажем, на Украине тягловыми и пахотными животными, наряду с лошадьми, были волы, и те ассоциации, мотивы, образы тяжкой работы, что у нас связаны с лошадью, там переходили и на быков с волами. А вот древние греки пахали на быках и волах, лошади же им служили для передвижения, войны, спорта, охоты. Лошади у греков стоили дорого, обладать ими было престижным уделом аристократов и богачей. Они казались изящными и благородными. Множество имён, образованных от греческого слова «(х)иппос» (конь), – всё имена аристократические и, как правило, мужские: Гиппий, Гиппарх, Гиппократ, Гиппоник и т. д.
Если лошадь у славян воспринималась как животное обыкновенное, непрестижное, хозяйственное, трудящееся, то тем более возмутительным и унижающим представлялся хомут на человеке. Взнуздать человека, запрячь его в повозку означало лишить его человеческого облика, символически уравнять с бессловесной тварью. Так поступали летописные обры со дулебскими «женами»: злодеи запрягали женщин завоёванного племени вместо лошадей и волов. («Обры» – это воинственные авары, жившие во времена раннего Средневековья в Восточной и Центральной Европе. Согласно русской летописи, за гордыню Бог истребил их всех до единого. В память о наказании нечестивцев оставалась на Руси поговорка: «погибоша аки обре».)
И о разных прочих врагах, во всякие позднейшие эпохи, проносились слухи, будто они издевательски запрягали покорённых ими людей. В рукописном дневнике тверского купца Михаила Тюльпина, который был назван им «Летописью о событиях в Твери 1762–1823», включены известия о войске Наполеона в Москве. Тюльпин писал: «…А для доставления в кремль съестныхъ припасовъ всякого рода и чтобы рускихъ обоего пола не разбирая ни состояния ни летъ, употреблять вместо лошадей»[721].
Вот и создатели российского фильма «Царь» (2009 г., реж. П. С. Лунгин) зачем-то решили продемонстрировать на экране Ивана Грозного, выезжающего на повозке, в которую запряжены боярские дочери – девушки из лучших столичных семей. Православный царь – а ведёт себя (точнее, везут его), как обрин поганый, Богом истреблённый. Что и говорить, такой киношный образ запоминается…
В древней Италии, где в I тыс. до н. э. ж или индоевропейские народы, отдалённо родственные славянам, был такой воинский ритуал: побеждённых врагов, сложивших оружие и сдавшихся, заставляли проходить «под игом». Прямо на месте битвы втыкали два копья, а сверху, поперёк, прикрепляли третье, делая тем самым что-то вроде ворот. Это и было позорное «иго» (лат. «jugum»), под которым одного за другим прогоняли сдавшихся воинов. Слово «jugum» означало ярмо, хомут, парную запряжку волов, а в переносном смысле – рабство. То есть прошедшие «под игом» разгромленные враги, став пленниками, уподоблялись рабочей скотине, да ещё «говорящему скоту» – рабам. Кстати, показательно, что однокоренным существительным «conjunx» римляне называли супруга или супругу. Древнеримские супруги – буквально: «сопряжённые», «соединённые», «одноупряжники». Так же обстояло дело и с соответствующими древнегреческими терминами. Да и славянское существительное «супруг» строится по той же модели, оно родственно глаголу «запрягать». Интересно, что символика прочного супружеского скрепления и соединения возродилась в недавние годы в обычае навешивать в день свадьбы замок на мосту, а ключ от него выбрасывать. У некоторых людей этот новый обычай вызывает неприятные ощущения: мол, это как-то слишком уж навсегда, да чуть ли не насильно…[722]
Для тех, кто говорит «словами», то есть для славян, уподобление бессловесному домашнему скоту было особенно оскорбительным. В русском народном праве надевание хомута и запрягание в повозку применялось, например, в случаях воровства и прелюбодейства. Это означало символическое исключение виновного из человеческого коллектива путём соотнесения его с миром животных[723].
Фольклорно-мифологические аспекты, связанные с мотивом, так сказать, загробного оскотинивания, то есть уподобления мертвеца домашнему животному, указывают также на значение темы движения в погребальной практике и в мифологии «иного мира».
Заключение
Дорога развёртывает всё новые виды и картины. Для человека, который умеет читать эту книгу, она говорит много.
Быстротекущее время меняет сознание человека. Нам уже не близки заботы путешественника той эпохи, когда обычным было передвижение на лошадях. Мы по-иному мерим пространство и время, иначе структурируем мир.
Перечитываем классиков, не очень вникая в знакомые строки.
«Зима!.. Крестьянин, торжествуя, // На дровнях обновляет путь…» С чего это он торжествует? Мы, став почти всепогодными, не умеем разделить его радость, когда мороз сковал, наконец, непроезжую грязь, а выпавший снег позволил сменить неуклюжую телегу на лёгкие сани.
«…Многое вспомнишь родное далёкое, // Слушая рокот колёс непрестанный, // Глядя задумчиво в небо широкое». Грёзы одинокого путешественника. Что всплывает в душе человека при таком монотонном движении? А что испытывают при многодневной тряске его спина и бока?
Путь бывал долог и непрост. Чего следовало опасаться? Какие возникали препоны?
Опасностями порождались страхи, страхами – потребность в самозащите. Существовала сложная система поведения, со своими обычаями и ритуалами.
Фольклорные тексты и обрядовые действия соотносятся с путём не только как с пространственной протяжённостью. Он оборачивается метафорой вроде «последнего пути». И в этом качестве полотно дороги вплетено в языковую ткань.
Многое прояснится, если представить вживе ту давнюю дорожную действительность. Это почти невозможно – мы неизбежно видим прошедшее из современности. И всё-таки…
Список сокращений
ГАКО – Государственный архив Кировской области
ЖС – Живая старина
ЛАА – Личный архив автора
РР – Русская речь
СД-1 – Славянские древности: этнолингвистический словарь / под ред. Н. И. Толстого. М.: Международные отношения, 1995. Т. 1: А – Г
СД-2 – Славянские древности: этнолингвистический словарь / под общ. ред. Н. И. Толстого. М.: Международные отношения, 1999. Т. 2: Д – К (Крошки)
СД-3 – Славянские древности: этнолингвистический словарь / под ред. Н. И. Толстого. М.: Международные отношения, 2004. Т. 3: К (Круг) – П (Перепёлка)
СД-4 – Славянские древности: этнолингвистический словарь / под общ. ред. Н. И. Толстого. М.: Международные отношения, 2009. Т. 4: П (Переправа через воду) – С (Сито)
СД-5 – Славянские древности: этнолингвистический словарь / под общ. ред. Н. И. Толстого. М.: Международные отношения, 2012. Т. 5: С (Сказка) – Я (Ящерица)
ТК – Традиционная культура
Поделиться книгой: