Помоги проекту - поделись книгой:
В избе наступила тишина. Молча отец поднялся с лавки и начал молиться иконам, подавая пример и остальной семье. Окончив поклоны, он обратился к сыну…» Напутствовав парня и даже прослезившись, старик благословил его медной иконой и дал её в дорогу. Петруня прощался с семьёй и зашедшими односельчанами, пробираясь к выходу, где его поджидали сани[394].
В другом очерке Максимова, написанном чуть позже и также вошедшем в книгу «Лесная глушь» – «Питерщик (похождения кулачка)», сходная ситуация обрисована подробнее. Семнадцатилетнего деревенского парня Петрована семья тоже провожала в Питер. Вот его уже совсем собрали. «Отец благословил сына створчатым медным образом и запихнул ему этот образ за пазуху. Старуха передала ему мешок с подорожниками и низко поклонилась; невестка присоединила свои рыданья к причитаньям старухи». И только в самый последний момент, перед тем, как выйти во двор, все на минутку сели. Максимов описывал это так: «Но вот наступила и минута разлуки, которую обставляет русский человек, по старому завету отцов и дедов, везде одинаково: когда дорожный человек оделся потеплее и туго-натуго подпоясался кушаком, все находившиеся в избе присели. Недолго длилось молчание: все, вставши с мест, молились на тябло (полочку для икон. –
Мемуаристка А. Мельникова, детство которой пришлось ещё на крепостническое время, вспоминала, как начинался зимний переезд из родительского поместья в Курск, до которого было 75 вёрст. Вставали рано утром. В столовой уже расхаживал отец, прихлёбывая крепкий чай и отдавая распоряжения. «Скоро приходит и мать в дорожном костюме, садится пить кофе…» Затем буфетчик Николай докладывает, что лошади готовы. «Общая суета… все спешат в залу. “Ну, теперь всё доброе да садится!” – серьёзно возглашает отец, садясь; за ним садятся все. Несколько секунд длится глубокое молчание; затем встают, крестясь на образ, и идут вниз, в переднюю, окончательно укутываться и размещаться по экипажам»[396].
В начале романа И. А. Гончарова «Обыкновенная история» (1847) подробно описано отправление молодого героя, Александра Адуева, в Петербург из отдалённого поместья его матери, Анны Павловны. Весь дом (кроме самого героя) пробудился рано, заканчивали сборы. Зашёл кое-кто из соседей, пришёл и священник. И вот всё готово. «Прежде всего отслужили молебен…» И уже потом «сели за стол». Причём уселись завтракать, а не просто перехватить чего-нибудь «на дорожку» либо «на посошок». «Кончился завтрак. Ямщик уже давно заложил повозку. Её подвезли к крыльцу. Люди (разумеется, слуги. –
«Наконец настала роковая минута. Помолились ещё.
– Сядьте, сядьте все! – повелевал Антон Иваныч, – извольте сесть, Александр Фёдорыч! и ты, Евсей, сядь. Сядь же, сядь! – И сам боком, на секунду, едва присел на стул. – Ну, теперь с богом!
Вот тут-то Анна Павловна заревела и повисла на шею Александру.
– Прощай, прощай, мой друг! – слышалось среди рыданий, – увижу ли я тебя?..»
Прощание всё затягивалось, и отъезд задержался ещё на полчаса[397].
Итак, сперва – завтрак, а уже потом, когда всё готово и все в сборе, нужно было «присесть на минутку». В автобиографической повести П. П. Бажова «Дальнее – близкое» рассказывалось, как героя, десятилетнего мальчика, в конце 1880-х гг. провожали из родительского дома в Сысертском горном округе на учёбу в Екатеринбург. Сперва вся семья сидела за трапезой. «Но вот эта тоскливая еда кончилась. Выйдя из-за стола, снова сели – перед дорогой, перекрестились и стали “выноситься”»[398].
Значит, «присесть на дорожку» надо было уже после того, как посидели за столом. И наконец, даже те описания, что были приведены выше, свидетельствуют: обычай «присесть» бывал связан не только с отправлением в путь, он совершался «перед начатием какого-нибудь важного дела». Такое дело, действительно, могло начинаться отходом или отъездом из дома, но отнюдь не всегда.
Очевидно, не менее важной частью обычая является непременно сопутствующее моменту краткое общее молчание. Ритуальное молчание – это особенное, знаковое поведение, которое соотносится со сферой потустороннего. Причём оно в народной культуре нередко бывало условием, определявшим начало или конец какого-либо дела. У разных славянских народов хранить молчание должен был тот, кто первый раз в году отправлялся на рыбалку или выезжал в поле сеять; кто вёл корову на случку с быком; кто замешивал тесто для обрядовых хлебов к празднику; кто завершал жатву. Молчание также являлось необходимым условием удачного завершения эзотерического обряда, гадания или лечебной процедуры[399]. Так что обычай «присесть на дорожку» при непременном недолгом молчании стоит в одном ряду с прочими значимыми случаями ритуального молчания, когда ощущалась сакральность ситуации, предопределявшей начало и ход всего предприятия.
Ещё одно объяснение приводил специалист по научному атеизму и борец с суевериями М. И. Шахнович: «Обычай, о котором вспоминает песня: “Присядем, друзья, перед дальней дорогой, пусть лёгким окажется путь!” – возник под влиянием веры в то, что в минуту молчания домовой учит уезжающих, присевших перед отъездом, как вернуться невредимыми домой». И следом он уточнял своё мнение: «Конечно, сейчас нет ничего зазорного в обычае посидеть несколько минут перед дорогой и вспомнить, всё ли взято с собой»[400]. Разумеется, такое объяснение, в стиле учёности XVIII–XIX вв., исходит из недоказуемого и чересчур конкретного предположения. Да и сам этот стиль рационалистического толкования, сопряжённого с вразумлением заблуждающихся простецов, с разделением «верного», «допустимого», «вредного», – напоминает о веке Просвещения.
Судя по имеющимся описаниям, в той ситуации прежде всего затворяли двери, прикрывали печные заслонки, то есть заботились о том, чтобы нигде в этот важный момент не зияло отверстие, которое мифологически осмыслялось как выход в опасный, внешний мир. Этот «иной мир» представлялся находящимся вне жилого помещения или же на границах его: в подполье, на чердаке, за окном, за печью, в печи или по ту сторону печной трубы. Отверстая печная труба была особенно опасна[401]. Знаток вятского крестьянства Г. Е. Верещагин записал сказание, по которому чёрт выдумал пиво и спирт именно в трубе. Верещагин прокомментировал это так: «Здесь, говорят, хранятся и книги чернокнижников и волшебников; через трубу же входят и выходят и колдуны, и разные оборотни – враги добрых людей… Словом, труба, по представлению народа, служит, так сказать, вратами адских слуг. В трубу кричат и желающие приворожить любимых особ. Считая трубу вратами нечистой силы, простолюдин перед грозой прежде всего считает нужным, благословясь, закрыть трубу»[402]. А обычай перед отправлением в дорогу закрывать печное отверстие заслонкой засвидетельствован и в других местностях. Так, по данным конца XX в., поступали, например, жители д. Бартоломеевки Ветковского района Гомельской области Белоруссии[403].
Дорожное перемещение, как видно, приравнивалось к трудному и важному делу, приступая к которому требовалось воззвать к Богу. Проделывали это при благоговейном молчании домочадцев и огородившись от тех пространств, откуда могло вторгнуться в освящённый и обжитой домашний мир внешнее зло. В соответствии с архаическим мировосприятием путешествие и было перемещением по такому, потенциально опасному, пространству.
А. К. Байбурин, изучая славянские ритуалы, связанные с домом, указывал, что всем действиям у входа (выхода) из жилища «приписывается высокая степень семиотичности». По его мнению, самый простой вариант интерпретации таких обрядовых действий – это предположение, что здесь мы имеем дело «с пространственно-временным противопоставлением начало – конец пребывания в жилище». И далее: «Характерным способом маркирования начала (входа) и конца (выхода) является остановка перед порогом дома, часто сопровождаемая краткой молитвой, особенно при входе в чужой дом («без бога – ни до порога»), а с другой стороны, ср. обычай присаживания перед дальней дорогой»[404]. Таким образом, согласно Байбурину, этот обычай означал ритуализованую выделенность, так сказать, инициальной ситуации, связанной с началом пути.
«Omne principium difficile est, – говаривали древние римляне. – Всякое начало трудно». «Лиха беда начало» – толкуют о том же русские. Потому и трудно, что начало очень ужответственно. А «доброе начало полдела откачало». В обычае «присесть на дорожку» выражается древняя, сохраняющаяся поныне, «магия начала».
Кошка чёрная и серая
Уже говорилось, что, по сведениям Н. Г. Кибардина, на Вятке «перед начатием какого-нибудь важного дела» (в том числе – отправляясь в путь) нужно было кошку выгонять из переднего угла, где висели иконы[405]. Её обычно считали животным «нечистым». В с. Усть-Цильма Коми края строго следили, чтобы беременной женщине не перебежала дорогу кошка – это предвещало тяжёлые роды. По словам исследовавшей усть-цилемскую народную традицию Т. И. Дроновой, там «в кризисных ситуациях говорили: “Кошка – помощник смерти”»[406]. Особенно опасной представлялась кошка чёрного цвета. А у чехов считалось, что перебежавшая человеку дорогу чёрная кошка – к смерти этого человека[407].
Согласно русским поверьям, чёрные собака и кошка оберегали дом от молнии, хотя их присутствие в доме во время грозы было нежелательным и опасным. Поляки и македонцы тоже выгоняли их из дома при грозе. А. В. Гура приводил эти примеры, указывая, что собака и кошка чёрного цвета имели отношение к грому. А ещё, по его утверждению, «подобные воззрения обусловлены способностью чёрта обращаться в этих животных, скрываться в них от грома»[408].
В Прикамье, в Соликамском уезде на время моления перед выходом жениха, родителей и крёстных на сговор в дом невесты «кошки изгоняются из избы», а в Чердынском уезде в доме жениха перед молением накануне выхода на девишник к невесте «запираются все двери, как в доме, так и в сенях, запираются даже ворота, изгоняются кошки и собаки, перед иконами зажигаются свечи». Г. Н. Чагин, приведя эти сведения в своей книге о мировоззрении и традиционной обрядности уральских крестьян, писал далее: «Так поступали, очевидно, потому, что кошка в представлениях людей была связана с какой-то враждебной человеку силой. Зная это, можно понять подлинный смысл широко бытующего выражения “между ними кошка пробежала”. Под кошкой подразумевается нечистый дух, вызывающий ссору между людьми»[409]. Это толкование достаточно распространённое. Вот и М. И. Шахнович судил, в общем, так же: «Подлинный смысл выражения: “Между ними кошка пробежала” – состоит в том, что под кошкой подразумевается чёрт-оборотень, который становится между людьми и вызывает ссору»[410]. Даже вятский художник А. В. Фищев (1875–1965), который с молодости увлекался этнографией и фольклористикой, затем организовывал сельские музеи, делал зарисовки на темы повседневной крестьянской жизни, писал, вспоминая прежнюю жизнь в Вятском крае: «Оказывается, эта примета произошла из веры невежественных людей прошлого в оборотней, т. е. людей, превратившихся по своей воле или под влиянием чар колдуна в какое-нибудь животное – кошку, собаку, волка или птицу. ‹…› Увидит человек перебегающую дорогу чёрную кошку и думает: “А кто его знает, может быть, это бежит оборотень или сама ведьма, лучше вернуться, от греха подальше, а то ведь дорогу пересекла!”»[411] И по мнению лингвистов, оба известных фразеологических оборота: «чёрная кошка дорогу перебежала
Действительно, имеются сведения, что в кошку, по народным представлениям, мог превращаться некий «дух» или «чёрт-оборотень». К примеру, у белорусов, согласно И. А. Швед, «особенно маркируются животные чёрной масти». По её наблюдениям, «из группы животных, в которых превращается чёрт, выделяются чёрные кот, козёл, баран, собака». Да и не только чёрт. «Значительное место в белорусской традиции занимают представления о том, что любое чёрное домашнее животное – ипостась ведьмы, чародея либо их душ. В виде чёрного животного (в частности, собаки, кошки, поросёнка либо курицы) нечистая сила покидает тело умирающего колдуна. Это животное предписывается сразу убить, проткнув осиновым колом… Особенно подчёркивалась опасность контакта с чёрными кошками, в которых якобы живут ведьмы, “вінаватыя” перед чёртом… т. е. его должницы. Чёрным котам отсекали хвосты, полагая, что там находится нечистая сила. Верили, что в каждой шерстинке чёрной кошки сидит по болезни… Чёрные кот или собака часто считаются причиной испуга детей»[413].
Однако под «кошкой» в этих случаях всё же обычно подразумевается именно кошка, а не воплотившиеся в неё «дух» или «нечистая сила». В конце концов, если бы имелся в виду оборотень, то в народной речи можно было бы встретить варианты этого выражения с упоминанием ведьмы-оборотня, чёрта, беса, нечисти и т. п. Просто сама кошка – животное «нечистое». В системе мифологического мировоззрения этот зверёк представлялся скорее негативно. Кошка ассоциировалась с домом и женщиной, а собака – с двором, внешней средой и, соответственно, с мужчиной: «Кошка на печке, пёс на крылечке», «Кошка да баба завсегда в избе, а мужик да собака завсегда на дворе»[414]. Ассоциации кошачьей породы с женским началом, очевидно, повлияли на восприятие кошек как животных потенциально вредоносных (кошка – ведьма). Нижегородские старообрядцы, у которых слово «пёс» характеризовало животное именно как «нечистое», «поганое» (в отличие от более нейтрального слова «собака»), могли сказать: «Кошка – она пёс»[415]. В свадебной обрядности Урала, у верхнекамских старообрядцев, отмечен такой способ уберечься от возможного проявления колдовской порчи: опытный дружка, оберегавший молодых, рекомендовал им держать под столом ноги вместе, чтобы кошка не прошла[416]. Значит, если она там прошмыгнёт, то может жениха с невестой рассорить-разлучить и саму свадьбу расстроить – будут они «как кошка с собакой». Русские жители Уржумского уезда Вятской губернии во второй половине XIX в. следили, чтобы между женихом и невестой не пробегала кошка. Вот как писал об этом В. К. Магницкий: «Во время рукобитья между женихом и невестой пробежит кошка (в буквальном смысле) – всё дело расстроится»[417]. Характерна оговорка: «в буквальном смысле». И это как раз тот случай, который демонстрирует происхождение устойчивого выражения о ссоре – мол, между ними «(чёрная) кошка пробежала». Крестьяне Николаевского прихода Слободского уезда Вятской губернии в те же времена полагали, будто собака – «диавольского рода». Они считали, что если «кошка, собака или другое животное пробежит между ногами человека, это значит – оно отняло всё счастие у него…»[418]. У белорусов добиться того, чтобы жизнь молодых стала плохой, можно было, протянув кота (обычно чёрного) за задние лапы через дорогу, по которой жениху с невестой предстояло ехать на венчание. Объясняли такое действие тем, что «кот – гэта нешта плахое», вот молодые всю жизнь драться и будут. И обычно приписывали это колдовство девушке, брошенной женихом ради другой[419]. Тут заметно отношение к чёрному коту как к символу несчастья, скорби, разлуки, да и своеобразное обрядовое «преграждение пути».
В прежнее время простые люди обычно старались не принимать такие позы, чтобы приходилось широко раздвигать ноги. Например, в конце XIX в. в Балахнинском уезде Нижегородской губернии, стоя на молитве, тесно сдвигали ноги, особенно пятки, «чтобы бес не проскочил между ног и не причинил соблазна в уме и сердце»[420]. В Вятском крае в XX в. советовали не пускать кошку между ног. Говорили, что иначе счастья не будет[421].
Вот и порчу навести на молодых можно было, пройдя между ними. Представление это старинное. Известно, что уже в XVI–XVII вв. на русских свадьбах наблюдали, чтобы никто не переходил пути между женихом и невестой либо между верховым конём жениха и санями невесты[422]. Так было, например, в 1626 г. на свадьбе царя Михаила Фёдоровича с Евдокией Стрешневой. Тогда «царицыны дети» (это такой особый придворный чин) «берегли» дорогу молодых, «чтоб никто межгосударя и государыни пути не переходил»[423]. В Грязовецком уезде Вологодской губернии при благословении молодых перед выездом в церковь на венчание «наречённая сваха» вставала позади них, держа в одной руке их одежду, и зорко следила, чтоб они встали как можно теснее, ближе друг к другу, чтобы никто не мог между ними пройти[424]. В Вятском крае знали: нельзя, чтобы кто-нибудь садился между женихом и невестой. В Лузском районе фольклористы из Московского университета записали такой рассказ: «Одна так свадьбу испортила: села между молодыми-то в машину – дак ладу в семье и не было». А в Уржумском районе жених с невестой непременно от венца ехали вместе, на одних санях (хотя к венчанию они должны были приезжать на разных). И после венчания им рекомендовалось ходить за руку, чтобы между ними не мог проскочить колдун и наслать порчу[425]. У русских жителей северных районов Удмуртии до сих пор на свадьбе руки жениха и невесты перевязывают полотенцем, тем самым прочно присоединяя их друг к другу в важный момент свадебного действа. Учёные по-разному это истолковывают, замечая или «переход» в иной социальный статус, или же коммуникативно-обменную роль ритуала («присоединение двух родов»). А сами информанты говорят, что это способ защиты жениха и невесты от чужого влияния и предохранение их от возможного разъединения в будущем. Объясняют, в частности, так: чтоб не прошёл межних кто, не «испортил» их[426].
Всё это позволяет уточнить: когда при начале столь важного дела, как сватовство, запирались в доме, присаживались и прогоняли находившихся в доме кошек (да и собак тоже), то, действительно, могли опасаться, что в обличии животного окажется ведьма. Но не всякая кошка – ведьма…
Когда представление о нечистой, ведьминской природе кошки (преимущественно чёрной кошки) соединяется с убеждением в том, что нехорошо пересекать чужой путь, то так вот и появляется расхожее, живучее суеверие, будто перебежавшая дорогу чёрная кошка способна навредить, и потому лучше этой дорогой дальше уже не идти. Хотя и возвращаться назад, в дом, откуда ты вышел, тоже не следует: вернёшься – так ужточно «пути не будет».
Поверье о зловещей чёрной кошке известно многим народам. Например, сибирские татары точно так же остерегались пересекающей путь чёрной кошки, как и русские[427]. Однако в Великобритании долгое время считалось, что если чёрная кошка пересекает дорогу или входит в дом, то это к удаче, и специалисты-фелинологи бывают вынуждены как-то объяснять это необычное представление[428].
Впрочем, чёрный цвет кошки при этом был всё же не обязателен – видимо, важнее для этой приметы кошка сама по себе, а не цвет её шерсти. Г. Е. Верещагин в начале XX в. записал такое поверье удмуртов: «Кот пересечёт дорогу – не будет счастья»[429]. И такого рода примеров о зловредности пересекающей дорогу кошки – вне зависимости от её масти – у разных народов немало.
В середине 1770-х гг. княгиня Е. Р. Дашкова, давняя знакомица императрицы Екатерины II, после временной размолвки с государыней, встретилась с нею. Вот как, судя по воспоминаниям Дашковой, это происходило:
«…Я была очень довольна, что императрица не вынудила меня полностью порвать с ней, и, едва переступив порог, протянула ей руку, попросила дать свою для поцелуя и забыть всё происшедшее в последние дни.
– Но в самом деле, княгиня… – начала было она.
Я помешала ей продолжать, приведя тривиальную русскую поговорку: «
Возможно, эта цитата и на самом деле является отголоском «тривиальной русской поговорки» о пробежавшей между какими-либо людьми серой кошке – с подходящим к случаю добавлением, что «не надо звать её назад». Правда, это добавление, кажется, не соответствует смыслу народного речения: дело ведь не в том, что само по себе присутствие кошки означает недоброжелательство. В народных представлениях значимым является движение кошки, когда она пересекает кому-либо дорогу или же пробегает между людьми. С такой точки зрения звать ли назад или не звать – и то и другое нелепо. А потому и вся описанная Дашковой речевая ситуация может быть слишком далёкой от ситуаций, распространённых в те времена в народе. Тогда и серый цвет кошки – это, возможно, всего лишь случайная импровизация.
Однако же имеются иные примеры с упоминанием «серой кошки». В романе П. И. Мельникова-Печерского «В лесах» (1850-1870-е гг.) в этом контексте тоже упомянута кошка серая: «Жили они после того три десятка лет ладно и совестно; никогда промежих серая кошка не пробегала»[431]. И в рассказе М. Л. Михайлова из деревенской жизни «Шёлковый платок» (1859) есть такая фраза о злой свекрови: «Чуть не с первого дня, как вошла Настя в Иванову избу, стала Семёновна раздумывать, как бы ей серой кошкой промежсына и невестки пройти»[432].
Почему же она если не чёрная, то серая? Видимо, потому же, отчего и фольклорный волк «серый». Именно таков цвет большинства кошек – они дымчатые, серо-полосатые. Чёрных (ну, или белых, рыжих, «трёхшёрстных») меньше.
Так что, похоже, кошка всякой масти – и зловещая чёрная, и обычная серая – бывала опасна, ссорила людей. А в наше время, в современном русском языке, совсем уже, кажется, забылись фразеологические кошки иного цвета, кроме чёрных[433].
Даже близкое присутствие кошки считалось неподходящим для лошадей. Знаток русских обычаев В. И. Даль писал: «Ямщик… ни за что не повезёт барыню с кошкой, уверяя, чтоот кошки лошади худеют; от табаку, напротив, лошади добреют, и потому табак для них кладь желанная. Извозчики, с коими рядились для отвоза из Ромна шерсти и табаку, за провоз последнего делали маленькую уступку»[434]. Т. П. Пассек вспоминала, как она в 1828 г. ехала в кибитке вместе со своей домашней наставницей мадам Брант, направляясь в Москву. «Вблизи Москвы, на одной из станций, мне очень понравилась красивая, игривая кошечка, и я выпросила её себе у хозяев. M-me Брант восстала и руками и ногами: “Кошка, говорит, в дороге беду накличет и лошади станут”»[435]. Интересно, что в этом случае простонародной примете следовала дама иностранного происхождения. Впрочем, такого рода приметы, поверья, запреты и суеверия быстро переходят от одного народа или одной социальной группы к иному народу и другой группе людей, распространяясь весьма споро. Скажем, вот это поверье, что кошку никак нельзя везти лошадьми, известно не только у восточных славян, но и у юж ных[436]. Ну, а девушка тогда всё же довезла кошку до Москвы, припрятав её. И ничего дурного с ними в пути не случилось.
Даль предполагал, что нелюбовь ямщиков к кошкам, очевидно, связана с особенностями кошачьей натуры, но как именно, не знал. Может, оттого и пояснял он свою смутную догадку несколько невнятно: «Если верить другому поверью, что чепрак из барсовой кожи вреден для лошади, то можно допустить однородное влияние кошки; я говорю только, что подобное дело сбыточно, хотя и совсем вероятно. Так, например, известное влияние кошки же на змею весьма замечательно: змея не боится самой злой собаки, напротив, самая злая и смелая собака сильно пугается змей; но лишь только подойдёт к ней кошка, как змея мгновенно свёртывается в клубок и, схоронив голову, лежит не смея дохнуть, не бежит, не защищается, и кошка смело её грызёт»[437]. В общем, по Далю, получается так, будто многие кошачьи – и домашние киски, и свирепые дикие барсы – по таинственной природе своей обладают могущественным воздействием на других животных.
Скорее же всего, в этом случае имеет значение распространённое в традиционной культуре негативное восприятие всего женского (недаром там у Даля упомянута «барыня», которая «с кошкой»)[438]. К женской сфере относилась в том числе и кошка, которая в народе явственно ассоциировалась с женским началом[439]. Такое восприятие актуализировалось при передвижении. Например, известно типичное и широко распространённое поверье, будто женщина на корабле, при движении по морю, – к несчастью. С другой стороны, всё мужское обычно расценивалось как положительное, тем более в таком сугубо маскулинном занятии, как извоз и уход за лошадьми. Например, у болгар гости, пришедшие на празднование «родин», оставляли в семье новорождённого деньги и произносили пожелание, чтобы девочке купили прялку, а мальчику – лошадку, тем самым предопределяя их будущую деятельность[440]. А табак, который, если верить Далю, для лошадей «кладь желанная», – это именно мужской атрибут. Он нравился и тем мифологическим «хозяевам», что представлялись в мужском обличии (например, табаком могли одаривать водяного).
Как-то раз император Николай I плыл на корабле. При нём, кроме прочей свиты, находился его друг, генерал А. Х. Бенкендорф. Впоследствии Николай вспоминал, что там же была и какая-то кошка, а Бенкендорф, дескать, очень боится кошек[441]. Император, конечно, шутил. Курьёз состоял в том, что храбрый боевой генерал, всесильный шеф жандармов робел при виде кошки. Но очень может быть, что дело не в боязни либо отвращении. Женщина на корабле – это дурное предзнаменование, вот и кошка тоже могла восприниматься подобным же образом. А уж вправду ли Бенкендорф тогда испугался кошки – бог весть…
Русские жители Водлозерья до сих пор считают, что если чужая кошка, особенно чёрная, перебежит дорогу перед идущим человеком, то «пути не будет». Собравший их поверья и обычаи К. К. Логинов писал: «В наши дни в таких случаях ждут, пока мимо пройдёт человек, который эту кошку не видел, либо тот, кому это безразлично. Когда времени на ожидание нет, складывают указательный и средний пальцы в косой крест или указательный и большой в
Интересно, что, например, встреча с чёрной собакой могла не иметь таких негативных последствий. У удмуртов, приметы и поверья которых схожи с русскими, «предвестником неудачи воспринимался… чёрный кот, перешедший дорогу (ведь это мог быть колдун-оборотень), тогда как встреча с чёрной собакой вселяла надежду на успех»[443]. А у русских жителей Пинежья во второй половине XX в. отмечено поверье, что если встретить на дороге собаку, путь будет хорошим, если же кошку – плохим[444].
В стихотворении Евгения Карасёва «Новый отрядный» есть такой эпизод: ехидничающий зэк спрашивает нового отрядного – молодого худосочного начальничка, который, дескать, всерьёз пытался «воспитывать» заключенных из своего отряда: «Гражданин начальник, а сами что вы сделали стоящего в жизни?»
Это стихотворение, разумеется, романтизирует описываемую ситуацию, в соответствии с обычным у самодеятельных поэтов поэтическим шаблоном. Но всё-таки оно показательно – как пример, с очевидностью выявляющий убеждённость современных людей (и зэков, и их надзирателей-воспитателей) в реальной опасности идущей через дорогу кошки.
В недавнее время отмечены городские легенды о зловещих кошках. В Замоскворечье рассказывали про кошек, которые свободно проходили сквозь стены. Оказавшийся на их пути мог лишиться рассудка. С. И. Дмитриева сравнивала это новейшее городское поверье с традиционными быличками, в которых злые силы колдуньи могли воплощаться в чёрных кошках[446]. Однако примечательно и то, что в московских городских легендах акцентируется путь кошек, на котором человеку лучше не оказываться. И такая особенность – не менее традиционный фольклорный мотив. Кроме того, на недавние поверья о зловещих кошках могли повлиять легенды середины XX в. о таинственных и неуловимых бандах, которые в городском фольклоре были известны под общим названием «Чёрная кошка».
Поверье, сходное с современной приметой о кошке, бытовало некогда у древних греков. Учёный IV–III вв. до н. э. Феофраст, приведя примеры поведения суеверного человека, отмечал в качестве типичного: «И если ласка перебежит дорогу, то (суеверный. –
В романе Ф. М. Достоевского «Униженные и оскорблённые» (1861) простодушному молодому князю Алёше Валковскому, в которого была влюблена Наташа Ихменева, не понравилось упоминание о чёрной кошке, прозвучавшее в словах Наташи. Она говорила Алёше, что его отец, интриган Валковский-старший, старался исподволь разладить их любовь:
«– Да, Алёша, – продолжала она с тяжким чувством. – Теперь он прошёл между нами и нарушил весь наш мир, на всю жизнь. Ты всегда в меня верил больше, чем во всех; теперь же он влил в твоё сердце подозрение против меня, недоверие, ты винишь меня, он взял у меня половину твоего сердца. Чёрная
– Не говори так, Наташа. Зачем ты говоришь: “чёрная кошка”? – Он огорчился выражением» (курсив автора. –
Образ этот в середине XIX в. был в России понятен и простолюдинам, и аристократам. Но вот сравнение родного отца с чёрной кошкой, которая, подобно злой колдунье, может рассорить любящих, сыну казалось обидным…
Заяц на дороге
Опасались перебежавшего дорогу или же встреченного на пути зайца. Такие приметы и поверья известны у славян повсеместно. Это неоднократно отмечалось в специальной литературе, например в работах А. В. Гуры[449]. Скажем, в популярном в XVIII и начале XIX в. справочнике М. Д. Чулкова (1743–1793) сказано: «…Добра не предвещает, когда перебежит через дорогу заяц или другое животное»[450]. Интересно, что заяц тут на первом месте, и уже потом добавлено про какое-либо иное животное. А. В. Гура отмечал: «Эта примета, также связанная с восприятием зайца как существа нечистого и опасного, в недавнем прошлом имела такую же популярность, как сейчас примета о чёрной кошке»[451].
Вятский лесник, охотник и литератор Владимир Морозов образно описал народные представления о зайцах, которые пересекают человеку путь:
«Сравнялся день с ночью, и зайцы на радостях умишком тронулись. Белый день на дворе, а им как будто никакого указа нет. Меж ивовых кустов скачут, играют в пятнашки-догонялки. Лапами друг дружку по спинам лупят, договариваются, кому водить следующему. Туда-сюда шастают, путь-дорогу пересекают.
Известное дело: перебежит заяц человеку дорогу – можно дальше и вовсе не ходить. Не то что, там, удачи или успеха в задуманном деле – совсем пути не будет.
Ну да и ты будь не лыком шит, кричи сразу против них, ушканов ушлых, отворотное слово. Едва мелькнёт впереди через тропинку куцый хвост, тут же ему вослед и гаркни:
– Тебе, косой, пень да колода, а мне путь да дорога!
Заворачивай обратно свою удачу, не дай ей угнаться по свежему пахучему следу. А то ведь заплутает её хитрый зверёк, истреплет о частые гребни еловых сучьев, утопит в глубоких сугробах.
Удача-то, она тебе и самому, надо думать, пригодится»[452].
В повести Д. Н. Мамина-Сибиряка «Доброе старое время» (1889, из цикла «Уральские рассказы»), где речь шла о временах ещё до отмены крепостного права, есть эпизод, когда по зимней дороге мчалось несколько саней. И вот – типичная реакция ехавшей там старушки:
«В одном месте заяц бойко пересёк дорогу, отковылял немного в сторону и присел под ёлкой. Улитушка так и ахнула.
– Ох, неладно дело… – шептала она, творя молитву и отплёвываясь на левую сторону. – Чтобы ему пусто было, треклятому! Обождал бы, а то прямо через дорогу. Ох, не быть добру…»[453]
А в рассказе Мамина-Сибиряка «На перевале: из осенних мотивов» (1887, из цикла «Сибирские рассказы») – концовка такая: «В одном месте нам дорогу перебежал заяц – это уже окончательно взволновало Ивана Василича, и он сердито начал отплёвываться»[454].
У Н. А. Некрасова в поэме «Мороз, Красный нос» (1862–1863) крестьянка Дарья, похоронив мужа, вынуждена одна ехать в лес по дрова в сильный мороз. Ей и без того тяжко, а тут ещё заяц: «Заяц спрыгнул из-под кочи, // Заинька, стой! не посмей // Перебежать мне дорогу!» Вроде бы обошлось: «В лес укатил, слава богу…»[455] Но из зимнего леса, из владений Мороза, вдовица ведь так и не вернулась.
В рассказе Н. С. Лескова «Пугало» (1885), который написан от первого лица, по его детским, «гостомельским» воспоминаниям (от названия реки в Орловской губернии), есть эпизод, когда группа детей и подростков едет по весенней дороге:
«А в это же время из-под талой межи выскочил заяц и, пробежав через дорогу, понёсся по полю.
– Фуй, чтоб тебе пусто было! – закричали вслед ему Аннушки.
Они все знали, что встреча с зайцем к добру никогда не бывает».
Малолетний герой, который правил лошадью, струсил, упустил вожжи – и повозка перевернулась. Поскольку ехали они к тому загадочному лесу, где нелюдимо обитал некий странный человек, которого уже считали прямо-таки колдуном-оборотнем, то решено было, что это не иначе как его козни[456].
А вот как начинается опубликованная в 1886 г. юмореска А. П. Чехова «Ночь перед судом (рассказ подсудимого)»:
«– Быть, барин, беде! – сказал ямщик, оборачиваясь ко мне и указывая кнутом на зайца, перебегавшего нам дорогу.
Я и без зайца знал, что будущее моё отчаянное. Ехал я в с-ий окружной суд, где должен был сесть на скамью подсудимых за двоежёнство»[457]. Интересно в связи с этим и то, что заяц в народных поверьях имеет отношение к свадьбе.
Когда же Чехов в 1890 г., направляясь на Сахалин, проезжал по Томской губернии, то в письме домашним от 14–17 мая он отмечал: «Зайцы, которых здесь не едят и не стреляют, ничтоже сумняся стоят на задних лапках и, вздёрнув уши, любопытным взором провожают едущих. Они так часто перебегают дорогу, что это здесь не считается дурною приметой»[458]. Зайчатиной и вправду кое-где по России пренебрегали. Но действительно ли в тех местах Сибири не знали о такой примете, неведомо. Может быть, Чехов сам этак обобщил да и прописал.
Обрисовавший верования крестьян Орловской губернии А. И. Иванов приводил в своём очерке пару услышанных там в конце XIX в. колоритных быличек о зайце, что пересёк людям дорогу и навлёк на них беду. Первую из них он предварил замечанием: «А вот ещё рассказ про зайца: это был не заяц, а чёрт»[459].
Этнограф и священник Г. Е. Верещагин (1851–1930) записал от вятчанина Василия Звонова такую быличку: «Лежу я однажды у горна на фабрике и вижу. Идет к горну ребёнок 2–3 лет на вид… Я перекрестился и сказал: “Господи благослови”, и ребёнок, сделавшись зайцем, прыгнул в горн и исчез. Это видели и другие»[460].
Горн – промышленная печь, температуры в которой достигают очень больших значений. Вот туда-то, в огонь, и бросилось странное существо в обличии зайца. Характерна всегдашняя готовность углядеть в зайце нечистую силу. Именно так – зверёк казался воплощением нечисти, исчадием злой, «иномирной» силы.
В старой литературе сохранился интересный рассказ о зайце, который стал причиной гибели молодого придворного Екатерины II. Писатель и историк XIX в. М. И. Пыляев в своих очерках о прошлом окрестностей Петербурга упоминал о кладбищенской церкви Казанской Божьей Матери в Царском Селе. В связи с этим он цитировал священника Иоанна Смирницкого, который так писал «об устроении царскосельского кладбища»: «Известный флигель-адъютант императрицы Екатерины II, граф Алек. Дмитриевич Ланской, выехал однажды на охоту, и когда проезжал по здешней местности, то выбежавший из кустарников заяц испугал его лошадь, которая сбила Ланского с себя, и он, страшно ушибленный, вскоре скончался; императрица, видевшая всё это с балкона своего дворца, распорядилась устроить тут церковь и кладбище». Пыляев прокомментировал рассказ священника: «Предание это неверно. А. Д. Ланской (род. 1758 г., умер 25 июня 1784 г.), камергер, генерал-адъютант Екатерины II, пользовавшийся благоволением государыни, сильно опечаленной его раннею смертью, умер от слишком сильного приёма секретного лекарства, известного в медицине под именем Aphrodisiacum»[461]. Действительно, «предание» это выглядит малодостоверным: императрица с балкона дворца видит охотившегося придворного, который погибает от внезапно выскочившего зайца… Если же Пыляев прав, то тем интереснее эта полуфольклорная история о несущем гибель зайце.
Опасение встретить на пути зайца нередко и у других народов.
В середине XIX в. среди украинцев Литинского уезда Ковенской губернии отмечено поверье, что заяц сотворён чёртом и служит ему «передовым». И если заяц перебежит кому-либо дорогу, то с этим человеком будет несчастье. «Увидев зайца, перебегающего дорогу, нужно сейчас же выбросить из повозки клок сена. Утверждают, что в таком случае заяц сейчас же возвратится назад»[462].
У живущих на средней Печоре коми ипостась души, называвшаяся «ур
Среди сибирских татар бытовало поверье, что если дорогу перебежит заяц, значит, в ближайшее время произойдёт что-то нехорошее[464]. У различных групп тюркоязычных алтайцев отправление на охоту считалось важным делом и обставлялось многими обычаями и ритуальными запретами. Дурным знаком было, если дорогу пересечёт кто-либо (особенно женщина) или же переползёт змея; нельзя было пересекать чужой лыжный след, возвращаться назад, шутить, заговаривать с кем-либо по пути. Иногда даже выезжали с заряжённым ружьём, чтобы сразу застрелить зайца, если он станет перебегать дорогу[465]. А у болгар-мусульман, равно как и у родственных им групп населения в Турции, есть обыкновение, встретив зайца, сворачивать с дороги. Повстречав зайца, никогда не говорили: «Я видел зайца». Надо было говорить: «Я видел волка», потому что волк означал спасение и успех[466]. У охотников-белорусов была примета: если волк перебежит дорогу – хороший знак, а если заяц – плохой[467]. В заметках писательницы К. Авдеевой (Е. А. Авдеева, 1789–1865) отмечено: «В дороге, когда едете полем или лесом, и перебежит дорогу волк, почитается к добру, а если лисица или заяц, к неуспеху либо к какой-нибудь помехе в делах»[468]. У Авдеевой используются преимущественно сибирские материалы.
Следовательно, заяц иной раз мог оказаться даже более зловещим, чем сам волк. Вот и другие промысловики, русские старообрядцы на Чудском озере, занимавшиеся там рыбной ловлей, знали, что нельзя поминать зайца – в сетях будет пусто[469].
Действительно, заяц у славян представлялся животным, имевшим демонические свойства, «нечистым» и опасным. Он связан с лешим, чёртом или какой-нибудь «нечистой силой». Потому и встреча с ним бывала более опасной, чем даже с волком; пересекавший путь волк – к добру. Лешие, по распространенным поверьям, имели свою скотину, состоявшую из обитавших в лесу зверей – прежде всего, зайцев. Заяц мог оказаться оборотнем, он становился вихрем, а «нечисть» в заячьем облике стремилась перебежать дорогу охотнику или свадебному поезду[470].
В Прикамье записан такой народный рассказ: «Мужик репу караулил. Заяц прибежал. Он его, значит: “Понеси тя лешак!” К нему скоро лешак и пришел с кузовом: “Давай садись”. ‹…› Это такая легенда ходила, что нельзя, когда заяц бежит, его к лешему посылать, а то он тебя унесёт»[471]. Само это вырвавшееся проклятие вослед зайцу очень показательно: мол, надо бы, чтоб пронесло этого зловредного зверька мимо и без ущерба! Но история, собственно, о том, как мужик не учёл прочной связи зайца и лешего, за что и поплатился.
А иной раз в народе прямо утверждали, что леший оборачивается зайцем. Н. Я. Неклепаев, собравший в 1880–1890-х гг. этнографические материалы о русских жителях Западной Сибири, писал: «Иногда леший принимает вид собаки или зайца, и если в таком виде перескочит через дорогу, то может “скрасть дорогу”», то есть путник или проезжающий потеряют путь и заблудятся»[472]. Русские в Карелии считают, что леший может показываться в виде лесного зверя. Вот как об этом писал К. К. Логинов: «Зайцем же или медведем лешие людям видятся довольно часто. В этих зверей они будто бы оборачиваются запросто, например участвуя в выпасе крестьянского скота согласно договору с пастухом. Заяц, перебежавший дорогу путника, – это верная примета того, что леший затуманит людям разум, заставит кружить по лесным тропинкам и дорожкам»[473].
Почему в виде зайца или иного животного, пересекавшего человеку дорогу и навлекавшего тем самым несчастье, представлялся именно леший? Прежде всего, очевидно, потому, что в наших условиях человечьи пути-дороги слишком часто проходили по лесу или же вблизи него, то есть через владения лешего. И главное: именно лесной «хозяин» (уподобляясь, очевидно, подвластному ему зверью) сам любил проходить по собственным тропам, пугая тех, кто по неопытности или по невнимательности располагался на них для отдыха. Среди прочих мифологических персонажей именно леший более всех был связан с передвижением, с лесными тропами, с путями-дорогами[474].
Согласно широко известной (и, кстати, распространявшейся самим поэтом версии), А. С. Пушкин, собираясь в декабре 1825 г. выехать из с. Михайловского в Петербург, прервал свой путь из-за зайца. А ведь он поспел бы как раз к выступлению декабристов, со многими из которых был дружен. То ли один, то ли даже два зайца перебежали ему дорогу. По некоторым свидетельствам, в дополнение к этому несчастному предзнаменованию, уже тронувшаяся в путь повозка на выезде из ворот встретила шедшего проститься с отъезжающим барином священника – а это тоже дурная примета[475].
Известно, что Пушкин разделял распространённые суеверия и терпеть не мог, когда путь ему пересекал заяц или священник. Это отразилось и в собственных его письмах, и в воспоминаниях о нём. Главный герой его повести «Дубровский» (1833) считал попа несчастливым предзнаменованием. Героиня романа «Евгений Онегин» (писавшегося Пушкиным с 1823 по 1831 г.) Татьяна Ларина, «русская душою», тоже была суеверна:
14 сентября 1833 г., в письме жене из Симбирска, по дороге в Оренбург для сбора материалов о восстании Пугачёва, Пушкин рассказывал о происшествии, случившемся «третьего дня, ночью», едва он выехал из Симбирска: «Только выехал на большую дорогу, заяц перебежал мне её. Чорт его побери, дорого бы дал я, чтоб его затравить. На третьей станции стали закладывать мне лошадей – гляжу, нет ямщиков – один слеп, другой пьян и спрятался. Пошумев изо всей мочи, решился я возвратиться и ехать другой дорогой…» И он тогда вернулся в Симбирск! Дело, конечно, не только в зайце, но и в неудобствах именно этой дороги. Описав свои злоключения, Пушкин добавил: «Дорого бы дал я, чтоб быть борзой собакой; ужэтого зайца я бы отыскал. Теперь опять еду другим трактом. Авось без приключений»[477]. А на обратном пути из Оренбургского края, добравшись до Болдина, он сообщал жене в первом же письме, от 2 октября: «Въехав в границы Болдинские, встретил я попов, и так же озлился на них, как на симбирского зайца. Недаром все эти встречи»[478].
Вот и тогда, в 1825-м – то ли поп, то ли заяц… Пожалуй, это самые частые и общеизвестные вестники несчастья, которые могли встретиться путнику на дороге. Составители статистического отчёта о русских жителях Котельничского уезда Вятской губернии в 1850 г. указывали на этакое суеверие: идя на охоту и рыбалку, не поминают ни священника, ни зайца. И «ежели охотник на пути встретит священника или заяц перебежит ему дорогу, он ворочается домой и в этот день уже не решается идти на охоту»[479]. А в романе И. С. Тургенева «Дым» (опубликованном в 1867 г.) главный герой Литвинов видел сон, где фантасмагорически слились перебегающий дорогу заяц и рязанский священник, умевший лечить наведённую порчу (о нём повествовал в письме отец Литвинова): «…Уже священник, “мастер против порчи”, два раза в виде очень прыткого зайца с бородой и косичкой перебежал ему дорогу…»[480]
Впрочем, заяц рядом с Пушкиным – это как-то колоритнее. Зверьку, спасшему для России её лучшего поэта, благодарные потомки в декабре 2000 г. поставили памятник (автор – А. А. Великанов). Изваяние, правда, небольшое и съёмное. Зато этот памятник, установленный к 175-летию события и к годовщине восстания декабристов (то есть в самом конце красиво обозначенного года), по мысли создателей, должен был оказаться последним памятником тысячелетия![481]
Близкие по смыслу поверья о зайце на дороге были и у живших в пределах государства Российского финно-угорских и тюркских народов. Вот выразительное свидетельство «о суеверии» черемисов (марийцев) Верхотурского уезда (это на Урале), датированное 1738-м г.: «Ежели кто из них пойдет на какой промысел, а встречю ему попадет мужеск пол или женской с порозжею какою посудою, или птица жолна или заец навстречю или поперег дороги, то он воротится и на промысел того дня не пойдет. И почитают то себе за несчастие, что и в промыслу тому добычи не будет. А в счастии никакого примечания не знают»[482]. Удмурты, отправляясь на сватовство, молились, чтобы дорога была хорошей, чтобы по пути не встретился «человек со злыми глазами», «человек с тяжёлыми ногами», «с пустыми вёдрами идущий за водою». А если путь пересекал заяц, то они и вовсе поворачивали назад, «так как подобное пересечение пути, по их мнению, всегда влечёт за собой не только неудачу, но даже какое-нибудь большое несчастье»[483]. Чуваши боялись и перебегавшей дорогу кошки. Для них это была не просто дурная примета: они знали, что в таком случае человек может заболеть. А перебегающий дорогу заяц, по представлениям северных чувашей, означает неуспех в задуманном человеком деле. В застольной чувашской песне об этом пелось так:
В общем, заяц – животное, которое ассоциировалось с опасным «иным миром» и мифологическими «хозяевами» леса. Всякое же пересечение пути перед идущим человеком считалось нежелательным и даже вредоносным. Два этих представления стали основой распространённых примет и поверий, согласно которым перебежавший дорогу заяц – не к добру.
Примета о зловещем зайце на дороге, как известно, дожила до нашего времени. Вот что писал в 1970-х гг. учёный-историк Н. Н. Улащик в книге о своей родине – белорусской д. Вицковщине, которая до революции входила в Минский повет (примерно соответствует русскому уезду): «Суеверия в конце XIX в. в какой-то мере поддерживал поп. Он утверждал, что чёрт и ведьма – это пустяки, их нет, но вот если жених с невестой едут венчаться, а заяц перебежит дорогу, то необходимо повернуть обратно и свадьбу отложить». И добавлял далее: «Такого случая, чтобы заяц перебежал дорогу свадьбе, не случалось, но думаю, что если бы это и произошло, то свадьбы всё же не отложили бы – слишком уж много для этого было затрачено средств и усилий»[485]. А писатель Викентий Вересаев в заметках «Супруги (пунктирный портрет)» (1940, из цикла «Невыдуманные рассказы о прошлом») приводил рассуждение некой женщины: «Никогда я не могла понять, как это люди верят во всякие предрассудки. Ну, я понимаю: тринадцать человек за столом, три свечи, заяц перебежал дорогу… А всякие там предрассудки… Не понимаю»[486].
Вестники несчастья
Вообще же перечень пересекающих дорогу вестников несчастья весьма обширен. Судя по всему, не столь существенным бывало даже, кто именно перебегает путь – важнее сам факт, что путь кем-то перейдён.
Поделиться книгой: