По памяти и с натуры

А он говорит:

— Если вы настолько недисциплинированны, вам надо бояться не львов, а вышестоящих инстанций!

Ну, я вас спрашиваю: можно разговаривать с таким бюрократом? Я махнул рукой и пошел… пошел… Куда пошел? В местком пошел. А куда же?

Я думал так: профсоюзная организация должна заступиться за трудящегося — членские взносы у меня заплачены, марки наклеены вдоль и поперек. Куда же еще идти? А у нас такой председатель месткома: он терпеть не может ссориться с начальством. Он меня выслушал и говорит:

— Понимаешь ли, формально они правы. Тебя перебрасывают из одного отдела в другой. Только и всего. Ничего страшного.

Я говорю:

— Какой же это отдел? Это — клетка!

— А ты, — говорит, — не сразу их принимай, а по одному льву, по два в день.

Я говорю:

— Да мне пол-льва в день — во… за глаза хватит!.. Да у нас охрана труда есть или нету?! Вы хоть от диких зверей меня можете охранить?!

— А мы тебя в клетку не пустим без пистолета или железного лома.

Я говорю:

— Значит, мне надо взять этот лом и застрелиться около клетки — да?

— А ты пойди, присмотрись.

— К кому это «присмотрись»?!

— Ко львам.

А я вообще такой человек: если увижу надпись «Здесь злая собака», я уже по этой улице не пойду. А тут — львы. И я к ним должен «присматриваться»…

Ну, доплелся я до конюшни, посмотрел на них… Правда, они все в клетках. И спят. Один только лев не спал. Он это… мяукал… Мне от одного мяуканья плохо стало. А тут, знаете, старик сторож прибирает, подметает клетку, будто там не львы спят, а белые мыши.

Я ему говорю:

— Папаша, вы давно за ними ходите?

— Да, почитай, годов тридцать…

— Правду это толкуют, что лев — благородное животное?

Он говорит:

— Какое там благородное! Только и знаешь, что клетку убирать за ними!

Я говорю:

— Нет, я не о том. Меня интересует: они при вас кого-нибудь… ну, как это выразиться помягче?.. Ну, поцарапали, что ли?

Старик ехидно так переспрашивает:

— «Поцарапали»?.. Что же это — кошка или крыса? Эта тварь, она не царапает: она терзает!

— Отец, ты хоть меня не терзай!

А старик:

— Я, — говорит, — тебя пальцем не трону, а вон этот вон, видишь в той клетке, глаза сейчас открыл, гривастый черт, — он на своем веку съел пять лошадей, семь человек, обезьяну и пол-осла…

Ну, я сразу понял: если к нему в клетку попаду, он тогда полтора осла съест… И я поскорее — домой!

Прихожу, жена мне говорит:

— Что с тобой? На тебе ни лица нет, ничего нет!

Я ей отвечаю:

— Я скоро умру.

Жена говорит:

— Это интересно! Сколько раз я тебя просила застраховать твою жизнь. Ты этого не делаешь!

Я ей рассказываю все, а она начинает прыгать, хлопать в ладоши, кричит:

— Ах, как я рада, как я рада! Наконец-то у меня будет муж артист. Я давно этого хотела!

Я говорю:

— Ты вдовой остаться хотела, да?

Она в ответ:

— Я вдовой не останусь: у тебя такой характер, такое ехидство, такое упрямство — тебя ни один лев не выдержит: все подохнут, я по себе знаю.

Ну, я вас спрашиваю: можно разговаривать с такой женщиной? Я сразу лег спать, и всю ночь мне снилось, будто я львов принимаю поштучно. В общем, за ночь я принял двести сорок два льва. А утром проснулся, будильник звонит. Надо на работу идти, в клетку. И плюс дома еще сюрприз. Жена раззвонила, что у нее муж — укротитель. Соседи поздравляют, просят билетов. Управдом предупреждает:

— Не вздумайте этих львов приводить на квартиру. Я у нас в доме никакого мусора не потерплю!

А один дурак меня спрашивает:

— Нет ли у вас фотографии, где вы сняты с какой-нибудь львицей в обнимку?

Ну, я всем сказал, что львы у меня закрыты на переучет. Жене наскоро объяснил, кто она есть, и пошел на работу. Думаю, потом я с ней дома доругаюсь. А по дороге соображаю: неужели же я должен погибать в клетке? Ну за что??!!

И вот правду говорят: утро вечера мудренее. Придумал я выход! Нашел! Иду прямо к управляющему делами. Он меня увидел, говорит:

— Ну как, товарищ Трофимов, львов принимаете?

— Как же, говорю, принял, подружился: вчера с одним львом вместе в баню ходили.

Он тогда нахмурился:

— Я серьезно спрашиваю!

— А серьезно я их не принимал и не стану принимать. Я требую, чтобы была создана авторитетная комиссия по приемке этих львов. Вот вы, товарищ управляющий делами, вы будете председателем этой комиссии. Вы своими ручками каждого льва примете, а потом сдадите мне.

Ну, тут я сразу за все отыгрался: этот управляющий делами рот разинул, а обратно сзинуть никак не может. Потом у него тоже икота началась. Он мне говорит:

— Какой вы шутник-ик… Риск уж очень велик-ик…

Я говорю:

— А как же? Их еще инвентаризировать надо, ваших львов. Я попрошу каждому льву на хвост бирочку с номером повесить. А так это бесхозяйственное имущество. А если их украдут, кто будет отвечать?!

…Можете себе представить: приказ тут же отменили, как миленькие. И в клетку я не лазил, даже близко к ней не подходил! И еще за три дня мне зарплату выплатили из расчета ста пятидесяти рублей в месяц: как полагается укротителю! По приказу.

1939 г.

СИГНАЛ

Монолог

— Граждане, вы видите перед собой человека, который на долгие годы, может быть навсегда, потерял свой моральный облик. И если я сейчас не рыдаю перед вами, то это исключительно потому, что я уже весь вырыдался за последние полгода и нет у меня больше слез, чтобы… Эх, да чего там!..

Еще полгода тому назад я работал в городе Семипалатинске техником в тресте Облгорстройкройдрайсарай. Вот моя трудовая книжка, здесь все сказано: награды, поощрения, премии… По семейным обстоятельствам я должен был переехать в Москву. Подал заявление, уволился по собственному желанию. Вот отметка в паспорте… На прощание управляющий нашим Облгорстройкройдрайсараем пожал мне руку и сказал: «Надеюсь, товарищ, вы и дальше будете работать так же честно и самоотверженно, как в нашей системе; желаю вам успехов и здоровья». (Дергается, всхлипывает.)

Не знаю, будут ли у меня успехи, а со здоровьем пока неважно… Тик появился… внутри что-то щелкает время от времени, и… и правая нога не участвует, как надо… Ну, так вот…

Тогда при увольнении главный бухгалтер нашего Облсарая приказал счетоводу сделать со мной расчет. Я получил что положено, расписался. Со всеми сослуживцами попрощался за ручку и — уехал…

Уже в Москве получаю открытку из Семипалатинска: главный бухгалтер Облгорстройкройдрайсарая, с которым я тоже прощался за ручку, пишет мне:

«Расчет с вами по вине счетовода Нюниной С. П. произведен был неправильно, вам причитается с треста еще двадцать три копейки. На тов. Нюнину наложено взыскание, а вам надлежит явиться в трест для получения означенных двадцати трех копеек.»

И я еще, помню, посмеялся над этой открыткой… Думаю: «Чудак какой — главный бухгалтер: поеду я за этими копейками из Москвы в Семипалатинск… хе-хе-хе».

Вы не обращайте внимания, что я дергаюсь: это сейчас пройдет.

Я сразу ответил туда в этот Облсарай:

«Приезжать не собираюсь, если можете, переведите почтой, а нет — спишите их совсем — мои двадцать три копейки.»

И что же вы ду-ду-думаете? Приходит второе письмо:

«Почта не принимает перевод на двадцать три копейки; что же касается вашего незаконного предложения списать двадцать три копейки, то мы ставим вас в известность, что это было бы уголовно наказуемым деянием: никто не дал нам права недоплачивать трудящемуся — то есть лично вам — двадцать три копейки, но и никто не дал вам право дарить подобную сумму государственному учреждению, которому никто не дал права приходовать незаконно поступившие деньги, которые никто не дал вам права не получать от государственного учреждения.»

И главное-дальше:

«В случае, если вы будете упорствовать, мы принуждены будем принять строгие меры к получению вами с нас помянутых двадцати трех копеек.

Главный бухгалтер Долбилин…»

Я вам забыл сказать: его фамилия — Долбилин. Я еще и тогда не понял, что меня теперь ждет!.. Опять только посмеялся и над этим письмом…

А меня уже вызывают в местком на моей новой работе. Председатель месткома выпроводил всех из комнаты, дверь — на замок, предложил мне сесть, сам сел, помолчал, поглядел на меня каким-то особо вдумчивым взглядом, потом вынул из ящика стола бумажку, прочитал ее раза три, мне не показывая, и потом сказал:

— Ладно, друг, рассказывай-только честно: что ты там натворил — в Семипалатинске?

— Я? Натворил?

— Ну, темнить теперь уже нечего. Сигнал на тебя у нас имеется…

Вы слышите, товарищи, сиг-нал!

Я даже завизжал:

— Какой еще сигнал?!

— Тихо! Здесь общественная организация. Я думал, что тебя в Семипалатинске отучили от таких эксцессов, как эти визги… Что у тебя там было? А? Небось моральное разложение?

Я отвечаю ему сдержанно:

— Да не было у меня разложения. Понимаете: не было!

— Ясно. Думаешь, переехал в другой город, так и концы в воду?.. Ну, выкладывай, что там произошло конкретно? Пьянство? Карты? Или аморалка?

Вот я хотел бы знать, как вы поступили бы в таком случае? Лично я в тот день был еще сравнительно крепкий парень: ведь это только начиналось все… Я нашел в себе силы засмеяться и сказал:

— Ох, боюсь, это вам Долбилин сигнализирует насчет тех двадцати трех…

Я хотел сказать «двадцати трех копеек», но предместкома не дослушал и даже присвистнул:

— Фью!.. Двадцать три у тебя было?.. Да, это многовато!

Я кричу:

— Да не бабы, не бабы, двадцать три копейки! Даже не за мной, а с них причитается. Понимаете, остались там!

— Ну это я понимаю, что они все остались там, раз ты от них удрал. Детей много у них?

— Какие дети?! — мне кажется, я уже начинаю сходить с ума!

— Ну, браток, это тебе лучше знать, кого ты там бросил в Семипалатинске. Только имей в виду, такого разврата и разложения мы в нашей организации не потерпим. Либо ты поедешь в Семипалатинск, предстанешь перед судом…