Помоги проекту - поделись книгой:
«На конверте подписано тако:
Милостивому господину
Ивану Ерасимовичу Лутавинову да вручитца
Честно от попа Ивана
Нетрудно заметить, что автор этого сочинения не отличался большим поэтическим даром, однако написанный им текст позволяет предварительно реконструировать суть породившего его конфликта. Согласно доморощенному поэту, Лутовинов, который, по-видимому, был человеком высокого роста и довольно полный, выйдя в отставку, счел, невозможным жить в собственном имении, где проживали другие члены его семьи, и вместе с женой и детьми переехал к некоей старухе, поселившись в ее доме, представлявшем собой часть не разделенного наследственного имущества. Подобный конфликт вряд ли заслуживал бы внимания, если бы не характер оскорблений, которые автор пасквиля адресовал Лутовинову. Так, особенно примечательно, что, по мнению стихотворца, уровень благосостояния отставного секунд-майора не позволял ему считаться не только знатным, но и вообще дворянином, и соответствовал лишь статусу однодворца, «простого мирянина». Иначе говоря, дворянский статус, с точки зрения пасквилянта, должен был быть непременно сопряжен с прочным материальным положением. Конечно, не случайно и появление здесь слова «однодворец» поскольку дело происходило в южных регионах страны, где однодворцы составляли значительную часть населения. Не менее примечателен и адресованный Лутовинову упрек в разорении крестьян. Таким образом, в этом сочинении мы находим отголоски социальных представлений, но, чтобы понять их природу, необходимо хоть что-нибудь узнать об адресате пасквиля и его авторе.
Надо заметить, что сведения о двух ветвях рода Лутовиновых, известного тем, что из него происходила мать И. С. Тургенева, а также благодаря героине статьи О. Е. Глаголевой,[294] сохранились с XVI и XVII вв. и, таким образом, претензии нашего Лутовинова, если не на знатность, то по крайней мере на принадлежность к родовому дворянству, были не безосновательны. Полную родословную роспись Лутовиновых обнаружить не удалось, но в материалах Герольдмей-стерской конторы начала XIX в. имеются документы, содержащие некоторые интересующие нас сведения. В 1805 г. надворный советник Иван Иванович Лутовинов обратился в Герольдию с просьбой выдать ему копию герба, объявив при этом, что его предок и полный тезка, тоже Иван Иванович, служил по Мценску еще во времена царя Иоанна Васильевича; его сыну Трофиму в 1622 г. была дана жалованная вотчинная грамота, внук Марк служил по московскому списку и в 1668 г. был мценским воеводой, правнук Иван был воеводой в Саратове и Карачеве, а праправнук Андрей (дед просителя) в 1726–1727 гг. был комиссаром в Орловской провинции, а затем воеводой в Крапивне.[295] Два года спустя Иван Иванович подтвердил, что также обратившийся в Герольдию с просьбой о записи в губернскую родословную книгу секунд-майор и полтавский помещик Федор Степанович Лутовинов является его родственником и имеет с ним общего предка. Между тем, как выясняется, Федор Степанович приходился двоюродным братом интересующего нас Ивана Герасимовича. Родословную своей ветви рода Федор Степанович знал в шести коленах и возводил к некоему Феофану Федоровичу Лутовинову по прозвищу Томила. Внуком этого Феофана был Назарий Федотович, у которого было четыре сына. Один из них, Степан, был отцом просителя, а другой, Герасим[296] – отцом адресата пасквиля. Из документов этого дела также становится известно, что дед Ивана Герасимовича Назарий служил по Обояни и в 1706 г. указом Петра I ему там была дана вотчина, после чего он продал свое имение в Мценском уезде одному из родственников, а крестьян перевел в свою новую вотчину, что, собственно, объясняет отсутствие у его потомков связей с Мценским уездом, название которого запечатлено в творчестве Тургенева.[297]
Основные факты биографии самого Ивана Герасимовича содержатся в его также находящемся в документах Герольдии формулярном списке 1788 года.[298] Согласно этому документу, он родился в 1732 г. и в сентябре 1747 г. пятнадцати лет от роду был зачислен солдатом в Псковский карабинерский полк. При этом еще в 1740 г., когда нашему герою было всего восемь лет, из Белгородской губернии в Герольдию сообщали, что «Волковского уезду села Обратеницы Герасим с сыном Иваном Лутовиновы… служат в полках, а в которых нет известия».[299] То есть отец Лутовинова, по-видимому, находился в это время на военной службе, а сын был при нем. Прослужив в солдатах всего восемь месяцев Иван Герасимович был произведен в капралы, через год с небольшим – в подпрапорщики, а еще через месяц – в каптенармусы. В июне 1750 г. он стал вахмистром и полковым писарем и исполнял эти обязанности до 1757 г., когда получил чин прапорщика. Еще через три года он стал адъютантом, в 1763 г. – поручиком, в 1768 г. – ротмистром, а в июне 1769 г., за полтора года до начала нашей истории, вышел в отставку секунд-майором. В военных действиях и сражениях Лутовинов, вопреки тексту пасквиля, не участвовал.
Определенный свет на конфликт, скрывающийся за полученным Иваном Герасимовичем пасквилем проливает другой документ – прошение жены надворного советника Гаврилы Ивановича Адалимова Елизаветы Афанасьевны, поданное в июне 1772 г. Брянскую воеводскую канцелярию. Адалимова сообщала, что вместе с сестрой Марфой Лутовиновой является наследницей оставшегося им после смерти их отца Афанасия Петровича Салова не разделенного имения. Между тем, еще в 1763 г., во время третьей ревизии сестра Марфа со своим мужем, будучи в сговоре с их матерью Федосьей Садовой, записали за собой «с немалым излишеством душ», включая и двух крестьян (называются поименно), принадлежавших их покойному брату Василию Афанасьевичу Салову, причем за минувшие годы у этих двух крестьян родились дети (называются поименно), «которыми она, Лутовинова, с той ревизии доныне владеют и всякия помещичьи доходы получают». Более того, четверых женщин (называются поименно) Лутовиновы незаконно выдали замуж, а одного дворового тайно вывезли в имение мужа в том же Брянском уезде, «чтоб при разделе наличным ему не быть».[300]
Итак, картина проясняется: под «старухой» в пасквиле очевидно имеется в виду теща Лутовинова Федосья Салова, а происхождение самого пасквиля скорее всего связано с семьей Адалимовых. Сразу же заметим, что дворянский род Садовых известен со второй половины XVII в. Его поколенная роспись также не обнаружена и неизвестно, кем был покойный Афанасий Петрович, на сыне которого[301] эта ветвь рода, видимо, пресеклась. Однако очевидно, что брак Марфы Садовой и Ивана Лутовинова не был мезальянсом. Иное дело Адалимовы.
Эта фамилия отсутствует в известных генеалогических справочниках и лишь значится среди других в дворянской родословной книге Саратовской губернии.[302] Впрочем, фамилия Адалимов известна в истории русской литературы XVIII в. Этой фамилией подписано эротическое стихотворение «Госпожа и парикмахер» (в другом варианте «Госпожа и волосочесатель»), один из вариантов которого сохранился в «Остафьевском сборнике» П. А. Вяземского. Некоторые исследователи полагают, что подпись Адалимов – это анаграмма от «Адам Васильевич Олсуфьев», но М. Ю. Осокин уверенно идентифицирует его с Иваном Адалимовым,[303] о котором известно, что, начав службу копиистом в Канцелярии сбора остаточных за указными расходами денег в 1730-е гг., он был затем канцеляристом Коллегии иностранных дел, а в начале 1760-х – актуариусом Вотчинной конторы, где у него произошел конфликт с надворным советником Игнатьевым, в связи с чем на свет даже появился сенатский указ от 2 июля 1763 г.[304] Эти сведения дополняют документы Герольдмейстерской конторы, из которых, во-первых, узнаем, что полное имя этого человека было Иван Николаевич Адалимов, что в службу он вступил в 1735 г., в 1756 г. произведен в актуариусы Коллегии иностранных дел, а в 1759 г. по собственному желанию перешел на должность архивариуса в Вотчинную контору. В 1763 г. он был уличен в том, что вырвал из переплетенной книги документы, связанные с тяжебным делом, за что решением Сенатской конторы разжалован в копиисты и отставлен от дел. В январе 1772 г., то есть примерно тогда, когда в Брянском уезде разгорался описываемый здесь конфликт, он подал челобитную с просьбой о прощении с учетом семилетнего наказания, восстановлении в прежнем чине и приеме вновь на службу. Дело тянулось до осени того же года, поскольку Герольдия с Юстиц-конторой никак не могли решить, в чьем ведении находится этот человек. В мае 1773 г. Адалимов подал новую челобитную, в которой писал: «…нахожусь бес пропитания, помираю голодом. Хотя бы желал в партикулярную х кому идти услугу, токмо бес паспорта принять никто не может и жительства по найму ни у кого найтить не могу и скитаюсь меж двор». Результатом этого прошения стала выдача Адалимову свободного паспорта.[305] Как сложилась его дальнейшая судьба, неизвестно.
Однако не существует никаких доказательств того, что поэтическая муза посещала именно этого скромного канцелярского служащего с незавидной судьбой, в недобрый для себя час решившего перейти из Коллегии иностранных дел на более «хлебное» место в
Вотчинной конторе, а не какого-нибудь его однофамильца. Тем более, что, как будет показано ниже, существовал по крайней мере еще один Иван Адалимов.
Документы Герольдмейстерской конторы позволяют в общих чертах восстановить и биографию Гаврилы Ивановича Адалимова. Он родился примерно в 1714 г. и был, соответственно, значительно старше своего соперника Ивана Лутовинова. Как мы увидим ниже, Елизавета Салова была его второй женой. В 1726 г. Адалимов поступил на службу солдатом в гарнизон г. Пернова (ныне Пярну, Эстония) и тянул солдатскую лямку три года, пока не стал писарем при коменданте. Еще через четыре года он был произведен в сержанты, в 1735 г. сделан аудитором в ранге прапорщика, а в 1741 г. – поручиком. В этом чине он служил в Кроншлотском полку Кронштадтского гарнизона, откуда в 1748 г. был переведен капитаном во Владимирский пехотный полк. В 1755 г. Адалимов вышел в отставку «за болезнию» и в том же году назначен директором Сенковской пограничной таможни в Смоленской губернии.[306] Сведений о его дальнейшей службе обнаружить не удалось, но примечательно, что в том же Перновском полку, но несколько позже служил еще один Адалимов, которого звали Иваном. В 1748 г. он числился там аудитором, в 1750 г. – аудитором же в ранге прапорщика, а в 1754 г. – квартирмейстером. В последнем случае указан его возраст – 33 года и отмечено, что он холост. Но самое главное, что в этих документах есть сведения о его происхождении – «из салдацких детей».[307] Представляется довольно сомнительным, чтобы фамилия Адалимов была в XVIII в. настолько распространенной, чтобы в одном только Пернове проживали несколько ее носителей-однофамильцев.[308] Гораздо вероятнее, что Гаврила и Иван Адалимовы были родственниками, возможно братьями, и тогда становится понятным и происхождение участника нашего семейного конфликта. Из документов, касающихся Ивана Адалимова, а это ведомости штаб– и обер-офицеров из дворян и выслужившихся, известно, что в Пернове была школа для солдатских детей, что объясняет грамотность обоих Адалимовых. Отметим попутно, что сослуживцем Г. И. Адалимова в Пернове в 1730-е гг. был Абрам Петрович Ганнибал.
Хотя внешне служебная карьера Гаврилы Адалимова схожа с карьерой Ивана Лутовинова, нетрудно заметить, что чины давались ему с гораздо большим трудом, и это скорее всего было связано именно с его происхождением. И хотя в результате Адалимов и дослужился до чина VII класса по Табели о рангах, он очевидно был куда менее «благородным», чем Лутовинов, и можно предположить, что именно поэтому родовое дворянство родственника так раздражало сочинителя пасквиля. Вероятно, немалой была и разница в их материальном положении, поскольку Адалимов сразу же после выхода в отставку перешел на статскую службу (других источников дохода у него, скорее всего, не было), в то время как Лутовинов, как мы уже знаем, сперва удалился в свое родовое имение, а затем переехал с семьей к теще и лишь в 1779 г., как следует из его формулярного списка, был избран местными дворянами заседателем Орловского верхнего земского суда. Из этого документа, датированного, напомним, 1788 годом, мы также узнаем, что на этот момент Иван Герасимович был владельцем 271 души мужского пола в Брянском уезде, 158 – в селе Александровке Богодуховской округи Харьковского наместничества и еще 23 «подданных» (по-видимому, дворовых).[309] Вероятно, значительную часть указанных тут крепостных душ Лутовинов унаследовал от отца, который в начале 1770-х, видимо, еще был жив, но так или иначе он был человек достаточно состоятельный, принадлежал к среднему дворянству и, значит, пасквилянт значительно исказил действительность.
Однако был ли автором пасквиля именно Гаврила Адалимов? Для того, чтобы попытаться ответить на этот вопрос, обратимся к более поздним событиям.
В феврале 1773 г. в Севскую провинциальную канцелярию было прислано «предложение» белгородского губернатора И. К. Давыдова, в котором пересказывалась челобитная, полученная им от брянской помещицы Федосьи Саловой, жаловавшейся на свою младшую дочь Елизавету Адалимову. Из этой челобитной мы узнаем, во-первых, что спорное имение находилось в сельце Суздальцево. Известное с XVI в. это село существует и поныне. В числе его владельцев называют «Борятинских, Саловых, Глотовых, Алымовых, Тютчевых, Лутовиновых и других. В конце XVIII века перешло к Яковлевым построившим здесь один из крупнейших винокуренных заводов Брянского уезда. Входило в приход села Хотылёва».[310] Во-вторых, из челобитной Саловой становится понятно, что и мать, и обе дочери с семьями проживали в одном доме, при этом Елизавета «приказала крепостным людем той ее полатке в зале, чтоб из оного выходу не иметь, двери затворить, забить наглухо; с кровли тес, дрань и приготовленной лес весь зжечь, а птиц, имеющей в доме ее и у дваровых людей, бьючи, употребляя в пищу весь истребила; а имеющейся в ямах хлеб выбрала без остатку, тож и лошадей, чем и довела без всякого почти дневнаго пропитания, и другия чинит притеснения и разорении. Да сверх того, чиня немалыя огорчении, уграживает ее, мать, застрелить, а на покоях ее, где спальня, приказывает людем своим испражняться… Да и ныне она, Салова, находится по приказанию оной дочери ее Елисаветы под присмотром определенных от нее людей и крестьян, которыя на двор ее не выпускают, а по поданной от зятя ее, реченного майора Лутовинова, в Севской провинциальной канцелярии о освобождении жены ево и детей от непристойного дочерью ее Саловой, Елисаветою, заключения челобитной посланной ис той канцелярии капитан Каченов как оную дочь ее, Марфу Лутовинову з детьми, так и ее, Салову, избавил, а как оной капитан Каченов отъехал в Севск, то означенная дочь ее Елисавета и до сего времени ее, Салову, никуда не выпускает».[311] Посланный на основании этой челобитной в Суздальцево каптенармус Григорий Бурый свидетельствовал: «а показанная мать ее Адалимовой Федосья Салова забита и сверху хором на спальни испражнение видимо, причем видели и посторонние люди».[312]
Посылка из Севска чиновников для увещевания Елизаветы Адалимовой, судя по всему, ни к чему не привела и 23 сентября того же года Салова извещала губернатора о новом витке конфликта:
«когда я вышла для телесного своего испражнения в имеющейся близ харом нужник, тогда оная дочь моя, скоча на крыльцо, кричала оному мужу своему такими словами: застрели де ее старую ведьму… которой, будучи с нею, дочерью моею, а своею женою в том убитию меня согласии, ухватя ружье, заряженное дробью, в тот нужник выстрел и учинил, точию во оном меня по счастию моему не утрафил, а утрафил в бывшею со мною в том нужнике для выеду меня по стрости моих лет крепосную мою девку Катерину Алферову, у которой от того выстрелу и вынятой дробины и по осмотру в Брянской воеводской канцелярии оказалось, а на досках того нужника дробины и ныне значут».[313]
Этот эпизод, лишь дополняющий картину быта и нравов провинциального дворянства, можно было бы опустить, если бы он не был своеобразным довеском к предшествовавшему ему другому, на который нельзя не обратить особого внимания.
Еще в июле в Суздальцево прибыл присланный из Трубчевской воеводской канцелярии для раздела земли поручик Попов. Произвел ли он наконец раздел, которого так долго добивалась Елизавета Адалимова, неизвестно, но именно ему Иван Лутовинов передал некое произведение искусства, а именно картину, вынесенную из спальни Адалимовых крепостной девкой Авдотьей Васильевой.
И картина, и девка были доставлены поручиком в Трубчевск. Оттуда губернатору, пересказывая поданную Лутовиновым челобитную, докладывали, что «на картине – тещи ево, также ево, Лутовинова, жены и детей лицы, в коих оной тещи ево лице написано чрез бесчеловечное ругательство объявленной дочери ее, Елисаветы Адалимовой, исключено ис подобия человеческого образа, каковых де ругательств богомерзких ис того от детей матерям, но иже посторонних, не только в православных, но и варварах сыскаться не чаятельно».[314]
Авдотья Васильева, которой оказалось 18 лет от роду, была допрошена и поведала следующую историю:
«а взяла она Авдотья тот портрет ис спальни, где находятся в покоях означенная Елисавета Афанасьева дочь и муж ее Гаврила Адалимов без бытности их обоих в доме не по чьему подговору, а сама собою, только по прозьбе вышереченной госпожи Лутовиновой девок Ненилы Осиповой, Елены Прохоровой, кои шли того ж дня за водою и просили ее, чтоб тот портрет по желанию их господ как-нибудь вынести. И что тем портретом вышереченныя господин надворный советник Адалимов и жена ево Елисавета ругаются бесчесным образом и приезжающим к ним гостям ис того делают посмеяние. А писал оной портрет в нынешнем 1773 году в июне месяце перед троицкою неделею человек дворовой Егор Мартынов, а чей по прозванию не знает, брянского помещика порутчика Фаддея Петрова сына Тютчева, а только по прозьбе оных надворного советника Адалимова и жены ево Елисаветы с таким при том от них оному человеку прошением, чтоб не изъясняя подлинного имени означенных майора Лутовинова жены, детей и тещи ево лиц, но только именован оной на аднадворца Ивашки (коим именем, как она девка навсегда слыхала, что он, Адалимов, вышереченного Лутовинова называет) жены, детей ево Лутовинова и старушкина персоны написаны были. Которой живописец, человек реченного господина Тютчева Егор Мартынов, по той прозьбе портрет и написал и ко оному Адалимову и жене ево в дом принес, и тот портрет ими разсматриван, и по разсмотрении того портрета Адалимов сказал ему, что во оном лицы против вышеписанных персон Лутовинова, жены и тещи написаны гораздо явственны и сходны и кто де посмотрит, тот может догадаться. И, дав ему за работу денег два рубли, приказал переправить иным образом со изъяснением старушкина лица собачьим или иным зверским каким видом, которой живописец взял и, переправя, обратно к ним на третей день картину принес, за что он Адалимов еще дал ему денег один рубль. После того как означенного Тютчева человек Иван Бочков проведал, что оной портрет писан к ругательству объявленных господ Саловой и Лутовиновых, то оной пересказал ходящей за детьми ево господина Тютчева маме старухе, которая, услыша таковое ругательство дворянскаго рода, написала о том непорядочном предписанного человека Мартынова поступке в Москву к господину своему реченному Тютчеву, а оной Мартынов, узнав о том письме, прибежав к вышереченному надворному советнику Адалимову, прасил, чтоб тот портрет бы переписал, дабы никто не мог догадаться, а особливо господин ево, и что оной писан… или и совсем уничтожить, пред ставя при том, естли де господин ево о том узнает, то от него истязан и в сылку сослан будет. На что оной, Адалимов сказал ему, чтоб он того не боялся, а когда де кто спросит, то он скажет, что тот портрет к нему прислан из Москвы».[315]
Свои показания Авдотья дополнила именами смеявшихся над картиной гостей Адалимовых, а также заметила, что совершила этот поступок потому, что не знает точно, кому из господ она сама в действительности принадлежит. Надо заметить, что любители искусства Адалимовы отреагировали на случившееся мгновенно. Уже на следующий день Гаврила Иванович подал челобитную о побеге своей крепостной Авдотьи Васильевой. Именно из этой челобитной мы заодно узнаем, что его брак с Елизаветой Адалимовой не был первым. По утверждению Адалимова, Авдотья «с уборнаго столика снесла собственнаго моево табакирку большую томпаховую вызолоченую ценою осмнатцать рублев, в ней лежащих после первой моей жены перстень золотой осыпной греческими алмазными искры ценою сорок пять рублев, два кольца золотых под литерами латынскими (1) МА(2) DE ценою десять рублев пятьдесят копеек, перстень золотой с томпасом – тринатцать рублев, две запанки золотых одинаких, в которых вставлена по одному розу – цена шестнатцать рублев, жемчугу ориэнтального мелкого, что на руках носят, десять ниток – цена сорок две рубли».[316] Однако, несмотря на то, что драгоценности на общую сумму почти в 150 рублей были описаны с такими характерными деталями, доказать обвинения против девушки, по-видимому, не удалось: сама Авдотья утверждала, что ничего не крала, а доставивший ее в Трубчевск поручик Попов показал, что, кроме картины, у нее в руках ничего не было.
Обратимся теперь к показаниям Авдотьи. Упоминающийся в них Фаддей Петрович Тютчев был одним из богатейших людей того времени. Он владел примерно 4,5 тыс. крестьянских душ, причем основные его владения находились именно в Брянском уезде, а центром их было село Хотылево, в приходе которого, как упоминалось выше, находилось и сельцо Суздальцево. В Хотылево Тютчев в 1763 г. построил церковь Спаса Преображения, остатки которой сохранились и поныне и которую, надо думать, посещали и герои этой истории.
Побывавший в имении Тютчева как раз в 1772 г. мемуарист Г. Добрынин вспоминал: «У ворот его дома церковь каменная, снаружи хороша и внутри, как мы видели после, украшена не скупою рукою. Двуэтажный дом, хотя деревянный, однакож выгоден и огромен. Меблирован богато и со вкусом, и при свечах показался он мне еще великолепнее, нежели он был в самом деле. Расположение покоев, их многочисленность, картины, комоды, шкафы, столики, бюро красного дерева; все сие в надлежащем порядке и чистоте, а затем уже следует по порядку: вместо подсвечников – шандалы, вместо занавесок – гардины, вместо зеркал и паникадил – люстра, вместо утвари – мебель, вместо приборов – куверты, вместо хорошего и превосходного – “тре биен” и “суперб”».[317] Добрынин упоминает, что застал в доме Тютчева много гостей, который хозяин угощал роскошным обедом. Не исключено, что в их числе могли быть и его соседи Лутовиновы и Адалимовы. Стоит также обратить внимание на упоминание Добрыниным картин в доме Тютчева. Возможно, среди них были и написанные его крепостным художником Егором Мартыновым, о чем посещавшим дом соседям наверняка было известно.[318]
Вернемся, однако, к показаниям девки Авдотьи. Во-первых, примечательна реакция на случившееся дворовых Тютчева, решивших вступиться за поруганную дворянскую честь. При этом, показательно, что угроза обвинения в оскорблении дворянского достоинства показалась художнику столь страшной, что он ожидал за свой поступок самого сурового наказания, причем не со стороны властей предержащих, а собственного хозяина. Судя по всему, не одобряла поступок Адалимовых и Авдотья. Легко представить, что дворовые проживавшие в одном доме со смертными врагами, будучи постоянно свидетелями их стычек, ссор и обмена «любезностями», вряд ли оставались равнодушными и невольно принимали ту или иную сторону. Наконец, для нас очень важно свидетельство Авдотьи о том, что Гаврила Адалимов называл Лутовинова однодворцем, и соответствующую надпись велел сделать на злополучной картине. Именно на это, как мы помним, был сделан акцент и в стихотворном пасквиле. Конечно это вовсе не доказывает авторство Адалимова. Он мог заказать сочинение пасквиля также, как заказал и картину, но, как и в этом случае, он без сомнения был его вдохновителем и автором идеи. Обращает на себя внимание и то, что на картине в карикатурном виде Гаврила Иванович велел изобразить не только тещу и свояченицу с мужем, но и их малолетних детей. Из уже упоминавшегося формулярного списка Лутовинова известно, что детей у них с женой было двое – сын Николай, которому в 1773 г. исполнилось 11 и дочь Анна, которой в это время было 9 лет.[319] О том, были ли дети у четы Адалимовых, в документах не упоминается.
Зафиксировав показания Авдотьи, служащие Трубчевской воеводской канцелярии, аккуратно сделали касающиеся пасквилей выписки из 149 статьи 18-й главы Артикула воинского 1715 г., согласно которым пасквилянта следовало наказывать так, как если бы он сам был виновен в том, в чем обвинял адресата пасквиля. Сам же пасквиль следовало сжечь под виселицей.[320] Хотя картина в документах и названа «пасквильной», применить эту статью в данном случае было, наверное, не просто, поскольку никакого конкретного обвинения в картине не содержалось, как не было его и в стихотворном варианте. Скорее речь тут могла идти о бесчестье. Впрочем, замедление дела произошло по другой причине. И тут следует объяснить, почему разбор этого дела вообще производился в Трубчевске, а не в Брянске. Дело в том, что еще раньше Лутовинов обратился в Севскую провинциальную канцелярию со стандартным прошением, в котором писал о своем «подозрении» на Брянскую воеводскую канцелярию и просил перенести рассмотрение их семейного конфликта в другое учреждение. Это, кстати, объясняет и то, почему ранее по поводу поэтического пасквиля он обратился в магистрат, а не в воеводскую канцелярию. Из Севска разбирательство конфликта Саловой-Лутовиных-Адалимовых распорядились поручить Трубчевской канцелярии. Однако и там заниматься этим явно не желали. Сославшись на отсутствие в Трубчевске товарища воеводы, что, по мнению местных чиновников, не позволяло надлежащим образом допросить гостей Адалимовых, а также горемыку художника, решено было дело отослать губернатору Давыдову. Скорее всего, это была, конечно, отговорка и мелким чиновникам попросту не хотелось ввязывать в столь скандальный конфликт между господами. Причем, помимо уже отмеченных эпизодов этого конфликта, в нем имели место и обвинения в незаконном винокурении, и в незаконной сдаче в рекруты и т. д. По всем этим поводам в Суздальцево постоянно направлялись чиновники сперва Брянской, а потом Трубчевской воеводских канцелярий, но без какого-либо видимого успеха.[321] Впрочем, расставаться с произведением живописи в Трубчевске тоже явно не спешили и отослали картину в Белгород лишь в сентябре, а Авдотью переправили к коллегам в Брянск.
К сожалению, нам слишком мало известно о жизни Гаврилы Адалимова до описанных здесь событий и вовсе ничего неизвестно о его жене Елизавете. Если Адалимов был несомненно человеком грамотным, то получила ли какое-то образование его жена, мы не знаем. Однако несомненный интерес представляет то, что в своей
борьбе за собственность с ближайшими родственниками эта семейная пара среди прочего прибегала к помощи искусства. И, если сам имущественный конфликт, как уже говорилось, был вполне заурядным, то примененные в нем средства несомненно могли появиться лишь во второй половине XVIII в., когда искусство и литература стали частью дворянского быта. Сами Адалимовы наверняка получали удовольствие от своей изобретательности и в этом проявлялось их своеобразное чувство юмора, причем характер этого юмора был таков, что в качестве гипотезы можно предположить, что у Гаврилы Адалимова гораздо больше, чем у его несчастного однофамильца, шансов претендовать на авторство «Госпожи и парикмахера», тем более, что в этом сочинении также просматриваются определенные социальные мотивы, которые должны были быть близки нашему герою:
Выходец из солдатских детей выслуживший дворянство и женатый на дворянке, которая скорее всего была его значительно моложе, вполне мог подписать под этими строками.
Нам неизвестно, чем закончилась имущественная тяжба Лутовиновых-Адалимовых и как в дальнейшем сложились судьбы ее участников. Лишь об Иване Герасимовиче сохранились сведения, что с 1779 до 1785 г. он служил заседателем в Орловском верхнем земском суде, в 1782 г. участвовал в определении границы между Курской и Новгород-Северской губерниями, а в 1786 г. стал заседателем 2-го департамента Харьковского верхнего земского суда. Два года спустя Екатеринославский, Таврический и Харьковский губернатор светлейший князь Г. А. Потемкин самолично просил Сенат «наградить его чином, заслугам его соответствующим».[323] В 1807 г., когда его двоюродный брат Федор Степанович хлопотал о записи в губернскую родословную книгу, Иван Герасимович еще был жив.
Глава 5
Семья в вихре перемен Петровского времени
Петровские преобразования, охватившую все первую четверть XVIII столетия, как известно, привели русское общество в движение, сделали его более динамичным, усилили социальную и географическую мобильность, способствовали появлению новых социальных групп. Все это не было, конечно, целью преобразований, но скорее их побочным результатом. Государство, озабоченное главным образом собираемостью податей, напротив, стремилось упорядочить структуру русского общества, сделать ее более стабильной и постоянной. Ветер перемен, однако, против воли людей подхватывал их, придавая судьбам индивидов и целых семей подчас самые неожиданные изгибы. При том что каждая такая судьба уникальна, она содержит характерные черты эпохи, столь необходимые для понимания сути произошедшего в эпоху петровского переворота. Примером такого рода является история семьи Бахметевых, сведения о которой сохранились в одном из дел московского Судного приказа.
20 апреля 1733 г. Татьяна Васильевна, жена стольника Ивана Васильевича Кожина подала в Судный приказ довольно обычную для того времени челобитную. Прежде чем обратиться к ее содержанию отметим, что стольник И. В. Кожин имел полученный им в 1719 г. чин обер-комиссара, а в середине 1720-х гг. был асессором Московского надворного суда, однако его жена явно предпочитала называть его старым чином стольника. Сама же Татьяна Васильевна Кожина в ряде генеалогических справочников фигурирует в качестве жены стольника же князя Семена Юрьевича Солнцева-Засе-кина[324], от брака с которым она родила двоих сыновей и две дочери. Но, по-видимому, Солнцев-Засекин был первым мужем Кожиной, а какова была ее девичья фамилия, неизвестно. Когда Семен Юрьевич умер, также неизвестно, но, видимо, не ранее конца 1722 г., поскольку 11 декабря он подписал в качестве свидетеля духовную стольника П. Б. Вельяминова.[325] Для Ивана Васильевича Кожина брак с Татьяной Васильевной, судя по всему, тоже не был первым, поскольку у него было трое сыновей и две дочери, причем один из сыновей родился еще в 1705 г., а другой – в 1714 г. В нашем дальнейшем повествовании будет, однако, фигурировать третий сын Кожина Александр, дата рождения которого опять же неизвестна.
В своей челобитной Кожина сообщала, что «вдова Фетинья Алексеева дочь, которая была замужем за крепостным человеком мужа моего стольника Ивана Васильевича Кожина за Семеном Назаровым сыном Бахметевым, и жила у меня многие годы и прижила детей Луку, Ивана, Алексея, дочь Марфу. И в прошлом 724-м году с московского нашего двора оная вдова Фетинья с сыном своим Алексеем бежала и после ее в том же году спустя малое время бежали дети ее Лука, Иван Бахметевы, да дочь Марфа. И, бегая, где живут, о том я не сведома. А ныне уведомилося я, что оной моей крепостной женки сын Алексей в Москве в Камерц канторе пищиком, и ис Суднаго приказу посылана была сыскная, по которой от салдат оной человек укрылся. А ныне крепостная беглого нашего человека Луки Бахметева жена ево Анна Матвеева дочь пришла на московской наш двор».[326] Челобитчица просила продолжить поиски Алексея Бахметева, а Анну допросить. Стоит обратить внимание на то, что, либо дату 1724 год, Кожина назвала со слов мужа, либо ее первый муж умер в 1723 году, и она сразу же вышла замуж вторично, что, конечно, менее вероятно.
Анна Матвеева чистосердечно во всем призналась и довольно подробно изложила чиновникам Судного приказа обстоятельства своей жизни. Дочь Матвея Осипова и Авдотьи Васильевой – крепостных генерала Ивана Ивановича Бутурлина – Анна выросла в его доме и за двенадцать лет до описываемых событий была выдана замуж за Луку Семенова сына Бахметева, крепостного стольника И. В. Кожина. Заметим, что Бутурлин в показаниях Анны назван «бывшим генералом». Действительно, этот видный деятель петровского времени, участник Нарвского сражения, побывавший в плену у шведов, а впоследствии член Военной коллегии, сыгравший решающую роль в возведении на престол Екатерины I, попал в опалу при Петре II, был лишен чинов, орденов и сослан в свои имения. Произошло это много позже того, как Анна покинула дом генерала, но показательно, что, либо она знала о его судьбе, либо слово «бывший» добавил записывавший ее показания служащий Судного приказа. Но вернемся к рассказу Анны.
Прожив примерно год в доме Кожина Анна вместе с остальными членами семьи бежала и через какое-то время они с мужем и его младшим братом Иваном пришли «в дом морскаго флота капитана Конона Никитина сына Зотова, и жили у него в московском доме с неделю. А как он, ее муж, оному Зотову о себе сказывал, того она не знает». После этого Зотов отправился в Петербург, взяв с собой Луку и Ивана Бахметевых, а Анна осталась в Москве и еще полгода жила в его доме пока не «пришед к ней, Анне, в тот дом дому боярони вдовы Анны Борисовны Головиной человек, а как зовут, того не знает, и сказал ей, что показанной ее муж, будучи в Санкт-Питербурхе, пошел в дом во услужение ко оной их бояроне Анне Борисовне Головиной, и оная ж их бояроня прислала в тот дом к дворецкому своему письмо, чтоб она, Анна, ехала в Санкт-Питербурх в дом ко оной бояроне их, по которым ево словам она, Анна, наняв подводу, и поехала ко оному мужу своему».
Сделаем в этом месте еще одну паузу, чтобы отметить, что Конон Никитич Зотов (1690–1742) – также один из известнейших деятелей петровского времени, контр-адмирал, участник морских сражений и один из составителей морского устава. Анна Борисовна Головина (1673–1732), урожденная Шереметева, дочь фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева и жена графа Ивана Федоровича Головина (1682–1708), который в свою очередь был сыном генерал-адмирала, главы Посольского приказа и первого кавалера ордена Св. Апостола Андрея Первозванного графа Федора Алексеевича.
По приезде в Петербург Анна вслед за мужем поступила в услужение в дом А. Б. Головиной, где они прожили два года. Иван Бахметев между тем также поступил на службу в богатый дом – к графу Андрею Матвеевичу Апраксину, с которым через некоторое время вернулся в Москву. Два года спустя Анна с мужем последовали за ним в первопрестольную и поселились у свекрови Фетиньи за Пречистенскими воротами в приходе церкви Живоначальной Троицы, «что словет в Зубове». За время их отсутствия младшая сестра братьев Бахметевых Марфа вышла замуж за некоего иноземца переводчика, который в показаниях Анны назван Агустином Ивановым сыном Энсетраутом, а в действительности, как выясняется из других документов дела, звался Яганом Густавом. У этих то родственников поначалу и поселились Лука и Анна Бахметевы. Кстати, из ее показаний выясняется, что у братьев была еще одна сестра – Акулина, которая была выдана замуж еще до их побега из дома Кожина и именно у нее, жившей рядом с Новодевичьим монастырем, сразу после побега пряталась Фетинья Бахметева с младшим сыном Алексеем.
Прожив с родственниками два месяца Лука с женой Анной и Алексей Бахметевы вслед за братом Иваном поступили в услужение к Апраксину, а после его смерти к его сыну Федору Андреевичу. Через некоторое время Алексей от Апраксина ушел и вновь поселился с матерью и зятем-иноземцем, теперь уже в Немецкой слободе. «И тому ныне дней з десять, – сообщила Анна, – показанной граф Федор Андреев сын Апраксин, проведав про мужа ее и деверя, что они крепостные люди стольника Ивана Васильева сына Кожина, бил мужа ее дважды и, сковав, держит у себя за караулом скована, от которых ево побои показанной ее муж исповедан и причащен священником церкви Пятницы Божедомския Иваном Мартыновым. И она, Анна, убоясь себе таких же побои, со двора сошла и явилась в доме господину своему стольнику Ивану Васильеву сыну Кожину…».[327]
Андрей Матвеевич Апраксин, брат царицы Марфы Матвеевны и генерал-адмирала Ф. М. Апраксина, участник Всешутейшего собора действительно умер в 1731 г., то есть за два года до описываемых событий. Его сын Федор Андреевич (1703–1754) впоследствии дослужился до звания генерал-поручика и действительного камергера. Церковь Живоначальной Троицы в Зубове на Пречистенке, в приходе которой некоторой время жили наши герои, построенная в середине XVII в. и разрушенная в 1933 г., находилась на месте дома 31/16 по ул. Пречистенка.
Получив показания Анны Бахметевой чиновники Судного приказа заинтересовались судьбой Марфы Бахметевой. Вызванный в приказ 4 мая переводчик Эсенстраут обязался «поставить» жену в приказ, но, спустя месяц, объявил, что не может этого сделать по причине ее болезни. Между тем, в приказ поступила новая челобитная, на сей раз от Ф. А. Апраксина. В ней говорилось: «подмосковной, да коломенской моих вотчин прикащик Иван Семенов сын Бахметев, которой был морского флота у порутчика Александра Кожина», некоторое время назад сбежал, а теперь явился обратно. Его, как своего крепостного, требует жена стольника Кожина, но неизвестно, на основании каких крепостей. «А оной прикащик Иван Бахметев имеет Табольска города из губернской канцелярии свободный указ и с тем указом, приехав в Москву, жил повольно, о чем оной стольник Иван Васильев сын Кожин и сам о том ведает. И живучи оной Бахметев в Москве, подговоря крепостного отца моего человека Степана Петелина дочь ево девку Афимью, женился в бегах, а кто оную крепостную отца моего девку в бегах за него отдавал и где венчался у которого приходу церкви и кем венчальную память брал, о том я, нижайший, не сведом. И женясь он, Бахметев, на крестьянской отца моего девки, в дом ко отцу моему во услугу и пошол, и жил во услуге отца моего в доме не за беглова, понеже оной стольник Кожин о жительстве Бахметевых сам ведал, также и дому ево действительно служащие люди ево, Кожина, ведали, а ныне я оного Ивана Бахметева привел в Судной приказ».[328]
Допрос Ивана Бахметева, которому, как выясняется, было в это время 30 лет, значительно дополнил и уточнил историю этой семьи. Прежде всего Иван счел необходимым сообщить о ее происхождении: «Отец ево Семен Назаров сын Бахметев и мать ево Фетинья Алексеева дочь и дед Назар Иванов сын. И слышел он, Иван, от отца своего Семена, что показанной ево дед был турецкой нацыи и полоном взят в Росию, а кто ево полонил и у кого по взятью в полон жил, и кто ево крестил, и где оной дед ево женат, и на чьей, и где дед ево жил, также и отца ево где родина, того он от отца своего не слыхал».[329]Показания Ивана Бахметева можно было бы счесть выдумкой или уловкой, если бы не то обстоятельство, что эта семья, в отличие от абсолютного большинства крестьянских семей этого времени, имела фамилию, причем фамилию, совпадавшую с известной дворянской фамилией, принадлежащей роду, упоминаемому в источниках с середины XV в. Согласно родословной легенде, основателями дворянского рода Бахметевых (Бахметьевых), с некоторыми представителями которых мы встречались в главе 3, были татарские царевичи Аслам, Касим и Егуп (Ягун) Бахметы, выехавшие на службу к великому князю Василию Васильевичу Темному. Наши Бахметевы вряд ли имели к ним какое-либо отношение, но сама их фамилия имеет очевидные тюркские корни,[330] поэтому нельзя исключать, что в показаниях Ивана была доля истины.
Далее он сообщил, что его отец жил в доме Кожиных и женился на его матери Фетинье, которая была дворовой девкой стряпчего B. Ф. Пестрикова. Старший брат Лука также женился «дому боярина графа Бориса Петровича Шереметева на дворовой девке Федосье Фадеевой дочери, а сестра ево, Акулина, из дому оного стольника Ивана Кожина выдана замуж за подьячего Тимофея Кашкина, которого приказу, не знает. А отпускная от оного стольника Ивана Кожина оной сестре ево была ль, того он Иван не знает же». Таким образом, выясняется, что Анна Матвеева была второй женой Луки Бахметева. Примерно лет 20 назад, продолжал Иван «ево отец и брат Лука на оного стольника Ивана Кожина, будучи в городе Кашине, доносили в похищении Его Императорскаго Величества интересу, по которому доношению отец ево, да показанной брат ево Лука взяты в Санкт-Питербурх в Юстиц-колегию, а мать ево, да он, Иван, да сестра Марфа взяты были ис кашинской ево Кожина вотчины села Настасова, Богородицкое тож[331] фискалом Федором Еремеевым в означенной город Кашин и жили в том городе Кашине по воле своей на наемной квартере. И как показанного отца ево и брата ис того города Кашина повезли в Санкт-Питербурх, а мать ево ис того города Кашина с ним Иваном, да з братом малолетним Алексеем, да с сестрою ево Марфою съехали в Москву и жили в Москве за Арбацкими вороты на Арбате в наемной квартере года з два, а другая сестра ево Акулина была в доме ево, стольника Ивана Кожина».[332] Чем закончилось следствие в Юстиц-коллегии, Иван не знал, но отец его умер в Петербурге «за караулом», а брат был освобожден. Между тем, в 1718 г. в Москву приехал сын И. В. Кожина поручик морского флота Александр Иванович Кожин и попросил мать Ивана, чтобы та отпустила сына с ним в Астрахань. Согласие было получено, и Иван жил с младшим Кожиным в Астрахани до 1720 г., когда тот был арестован и отправлен в Петербург в Тайную канцелярию. Иван последовал за ним и оставался при Кожине пока поручик находился «под караулом». В 1722 г. Кожин был сослан в Сибирь и Бахметев вновь последовал за ним, но в 1723 г. его хозяин умер. Спустя два месяца Иван попросил в губернской канцелярии паспорт до Москвы и, получив его, вернулся в дом стольника Кожина «и показанного сына ево, Александра, от душеприкащика князя Ивана Васильева сына Сонцова[333] принес к нему письмо».
И вновь мы встречаемся здесь с одним из оставивших свой след в истории деятелей петровского времени. Выпускник московской Навигацкой школы Александр Кожин известен как картограф, в 1715 г. описавший часть побережья Финского залива.[334] Затем его имя появляется в связи с походом кн. А. Бековича-Черкасского в Хиву. Первоначально, в 1716 г. Петр послал Кожина в Астрахань для проверки ранее составленных Бековичем карт и картографирования восточного берега Каспийского моря. 27 января Петр велел ему «разсмотреть описи и карты Бековича, и ежели право сделаны, то туда не ездить, ежели же не право, то самому оное исправить».[335]Однако уже 14 февраля планы царя относительно Кожина изменились: он был назначен в отряд Бековича и, по замыслу Петра, должен был отправиться в Индию для отыскания водяного туда пути для чего ему была дана специальная инструкция.[336] Причем, отправиться в Индию Кожин должен был инкогнито. Ф. М. Апраксину Петр писал: «Господин Адмирал! Капитан от Гвардии Князь Черкасской, которой посылай был на Каспийское море, у нас был, котораго ныне мы паки отправили туда ж для окончания того дела (за которым он ездил) и для того к порутчику Кожину извольте от себя отписать, чтоб он был ему послушен, а имянно: онаго Кожина велено ему отправить под образом купчины до Индии, и для того его отлучения пошлите для вымеривания Каспийскаго моря из морских офицеров кого инаго, также и сверх того пошлите туда с Бековичом из морских офицеров и навигаторов человек 5 или 6, которые б все Русские были, а пункты такие ж, какие даны были Кожину, посылаем при сем не вписав имени; извольте вписать отдать, кого на его место пошлете. Из Либау в 14 день. Петр. Февраля 1716 г.».[337] 28 февраля Апраксин извещал Кожина о том, что вместо него назначен поручик Травин.[338] Поехал ли Кожин в Индию, неизвестно, но во всяком случае он определенно до нее не добрался. А. Ф. Малиновский утверждал, что «При отправлении 1716 года в Бухару и Хиву Гвардии Капитана Князя Александра Бековича Черкасскаго, послан был с ним же в Индию купчина Александр Кожин с грамотою к Шаху Шуалему. В оной просил Государь Петр I, чтоб Шах благоволил того купчину к себе допустить, приняв от него грамоту Царскую, оказал бы к нему свою милость и позволил присланные с ним Российские товары распродать, а Индейские купить повольно и безпошлинно. Кожин в Индию не доехал, ибо Хивинский хан Ширгазый вероломным образом умертвил Российскаго посла Князя Черкасскаго, а купчину Кожина между прочими Посольской свиты людьми захватил в плен».[339] Откуда Малиновский почерпнул эти сведения, неизвестно, но зато известно, что в 1717 г. Кожин отказался идти в поход с Бековичем, считая, что его миссия обречена на неудачу и кроме того обвинил своего начальника в измене на том основании, что тот якобы ложно донес о старом устье Аму-Дарьи. Бекович в свою очередь обвинил Кожина в дезертирстве. Тот был арестован и, по некоторым сведениям, отправлен в Петербург в Тайную канцелярию, но вскоре, после того, как отряд Бековича постигла участь, которую Кожин и предсказывал, оправдан и возвращен в Астрахань. По-видимому, в этот момент к нему и присоединился Иван Бахметев. Вместе с Травиным и под руководством поручика кн. Урусова Кожину было велено продолжить работы по картографированию Каспийского моря. Эта работа была осуществлена и собранные Кожиным материалы полностью вошли в карту Каспийского моря, составленную в 1720 г. фон Верденом и Ф. И. Соймоновым. Между тем, в Астрахани случился эпизод, который и стал поводом к новому путешествию в Тайную канцелярию и который попал даже на страницы «Истории» С. М. Соловьева: «Солдаты команды поручика Кожина подрались с солдатами полковника Селиванова; Кожин велел своим солдатам бить и рубить Селивановских солдат, и полковника вытащить из дому, дрались с обнаженными палашами и порублено было два человека. Тот же Кожин ездил на святках славить в домы астраханских обывателей на верблюдах и на свиньях, приехал на свиньях и к бухарскому посланнику, который принял это себе за большое оскорбление».[340] В Тайной канцелярии Кожин тоже не сидел без дела, став доверенным лицом находившихся там в под следствием каторжника А. Полибина и бывшего фискала Е. Санина, передававших через него изветы на А. И. Ушакова и других высокопоставленных вельмож и чиновников.[341] Следствие над Кожиным, как мы уже знаем, длилось два года и закончилось разжалованьем и ссылкой в Сибирь.
Вернемся, однако, к рассказу Ивана Бахметева. В момент его возвращения в Москву его брат Лука (первая его жена, как, впрочем, и вторая не упоминаются) и сестра Марфа жили в доме Кожина и Иван поселился там же, но через некоторое время «з братом своим Лукою, да сестрою Марфою пришли к нему Кожину в хоромы и стали говорить, что они у него жить не хотят, и оной стольник Иван Кожин на те их слова сказал им: куда де хотите, туда и подите и сказал де им, что ему до них дела нет».[342] Получив разрешение, они покинули двор Кожина, причем, как подчеркивал Иван, не ночью, а днем. Далее в его рассказе, как и в рассказе невестки Анны, появляется Конон Зотов, которого они с Лукой попросили отвезти их в Петербург. Там старший брат определился на службу к Головиной, а Иван сперва четыре месяца служил у князя Юрия Никитича Репнина, впоследствии генерал-поручика и выборгского губернатора, сына генерал-фельдмаршала Аникиты Ивановича. Затем Иван перешел на службу к А. М. Апраксину и с ним приехал в Москву.
Здесь в судьбе Ивана произошел новый поворот – его настигла любовь: «усмотря в доме ево /Апраксина – А.
Неизвестно, какими физическими данными обладала Афимья Петелина, которой, впрочем, вряд ли предстояло работать в поле, но о романтических чувствах в данном случае говорить, видимо, вполне уместно, хотя наши герои таких слов, конечно, не знали. Согласно показаниям Ивана, через некоторое время молодожены вернулись в Москву, повинились перед Апраксиным, по-видимо-му, были прощены, и Бахметев был послан хозяином в его вотчины в Коломенском уезде «на приказ», т. е. в качестве приказчика. Там Иван прожил пять лет. В 1733 г. он на какое-то время покинул службу, по его словам, «бежал» и жил у «человека» князя А. М. Черкасского Ивана Макарова (вероятно, это произошло после смерти А. М. Апраксина), но потом вернулся. Особо Иван оговорил, что ни он, ни его братья не положены в подушный оклад, поскольку, когда проводилась перепись, «человек» И. В. Кожина сказал переписчикам, что якобы они, Бахметевы, записались в солдаты. Свидетельство Апраксина о том, что Кожин и его люди знали, где в действительности они находятся, Иван подтвердил. В его показаниях упоминается также зять-иноземец, а также еще один зять, по-видимому, второй муж старшей из сестер Акулины – сторож Новодевичьего монастыря Роман Сунгуров. Это объясняет, почему Акулина жила рядом с этим монастырем.
Не обошел своим вниманием Иван и судьбу старшего брата Луки. По его словам, тот также поступил на службу к Апраксину, но потом сбежал, когда хозяин был в Петербурге. Можно предположить, что это тоже произошло, когда граф Андрей Матвеевич умер, а его сын еще не приехал в Москву. Позднее и Лука вернулся в дом Апраксина, а новый хозяин его за побег заковал и три месяца держал под караулом. По-видимому, именно в это время и начали разворачиваться описываемые здесь события. По утверждению Ивана Бахметева, сидя под караулом, Лука написал письмо И. В. Кожину, прося его подать челобитную о том, что он, Лука, его, Кожина, беглый крепостной и обещая это подтвердить, причем свою просьбу он аргументировал тем, что Апраксину придется заплатить за него Кожину значительную сумму в качестве пожилого. Вероятно, с этой целью он и послал к Кожиным свою жену Анну, которая, как мы видели, успешно справилась с возложенной на нее миссией. Все это объясняет и поведение Апраксина: с человеком подозреваемом в том, что он беглый крепостной, он поступил согласно закону, но при этом не спешил возвращать его бывшим хозяевам, требуя доказательств их на него прав. Посадить таким же образом на цепь Ивана он не решился, поскольку предъявленный им паспорт из Сибирской губернской канцелярии делал его социальный статус неопределенным. Однако, дабы сложить с себя всякую ответственность, Апраксин предъявил Ивана в Судном приказе. Показательно, что в показаниях последнего не упоминается младший брат Алексей и неизвестно, действительно ли он служил пищиком в Коммерц-конторе.
Следующий появляющийся в деле документ – датированная 25 мая новая челобитная Т. В. Кожиной, в которой она обвиняет Ф. М. Апраксина в том, что в своей челобитной он все написал ложно. Наконец, последний документ дела – мировая челобитная Кожиной и переводчика Энсетраута, который, как можно предположить, выкупил у нее свою жену.
К сожалению, дело, сохранившееся в фонде Судного приказа, как это часто бывает, не содержит судебного решения, и мы не знаем, как в дальнейшем сложилась судьба членов семьи Бахметевых. Однако, как представляется, имеющаяся в нем информация позволяет сделать некоторые заслуживающие внимания наблюдения.
Прежде всего очевидно, что, если Бахметевы действительно не были вольными, то безусловно они были не крестьянами, а дворовыми. Не исключено также, что, если их дед и вправду попал в Россию в качестве турецкого пленного, то он мог служить в семье Кожиных на положении холопа, причем служба эта вовсе не обязательно была документально оформлена. Стоит обратить также внимание на то, что младший из братьев Алексей, как сообщила в своей первой челобитной Т. В. Кожина, служил пищиком в Коммерц конторе и, значит, был грамотным. Вероятно, грамотным был и Иван, которому было поручено управлять имениями Апраксина. Наверное, не случайно и Александр Кожин захотел видеть рядом с собой именно Ивана Бахметева, в то время как мог легко выбрать кого-то из собственных крепостных. Возможно, он знал о каких-то качествах молодого человека, которые делали его особенно полезным. Но какую роль играл Иван при младшем Кожине? Был ли он просто слугой или доверенным человеком, сопровождая его сперва в Астрахань, затем в Тайную канцелярию в Петербург, а после и в сибирскую ссылку? Так или иначе, вслед за своим господином за несколько лет Иван Бахметев проехал фактически всю Россию от Астрахани до Тобольска, побывав на берегах Каспийского моря, а, возможно, и помогая в работе по съемке местности.
На протяжении ряда лет члены этой семьи время от времени жили на наемных квартирах, а значит, обладали хотя бы минимальными средствами для их оплаты. Показательны и браки двух сестер Бахметевых, первая из которых была сперва выдана за подьячего, а вторая и вовсе за иноземца, в то время как их братья женились на крепостных. Ну, и конечно, вряд ли случайностью можно объяснить то обстоятельство, что братья Бахметевы нанимались на службу к представителям русской знати того времени. Причем, показательно, что их, как кажется, легко принимали в службу, потом они также легко ее покидали и переходили в другие дома. Конон Зотов согласился отвезти их в Петербург, по-видимому, не особенно интересуясь, были ли они вольными или крепостными. Вероятно, такой способ путешествия – в качестве сопровождающих дворянина – был более безопасным, но обратно в Москву они вернулись самостоятельно. А перед этим жена Луки Анна, прожив полгода в доме Зотова (в качестве кого?), чтобы отправиться к мужу из Москвы в Петербург, наняла подводу (а значит, опять же у нее были на это средства) и благополучно, скорее всего без паспорта, достигла пункта назначения, не будучи пойманной в качестве беглой. Лука Бахметев первым браком был женат на дворовой Шереметевых и не исключено, что Головина могла его знать, а потому и приняла к себе на службу. При этом неопределенный социальный статус ее нового работника, судя по всему, ее также не беспокоил. Возможно, Лука рассказал ей, что прежний хозяин его отпустил, и этого ей показалось достаточно. Вместе с тем, как хорошо известно, именно наиболее состоятельные душевладельцы наиболее охотно принимали беглых, тем самым сознательно нарушая закон, хотя вроде бы они не нуждались в лишних рабочих руках.
Все эти разрозненные и, на первый взгляд, малозначительные детали проливают свет на малоизвестные и пока плохо поддающиеся интерпретации стороны повседневной жизни и особенности социальных отношений в России петровского времени. В какой степени эти особенности были особенностями именно петровского времени? Были ли они связаны с теми переменами, которые внесли в жизнь русского общества преобразования Петра I? Все эти вопросы пока остаются без ответа и требуют дальнейших архивных разысканий.
Раздел 2
Историческая память
Глава 1
Основание Санкт-Петербурга: приключения одного мифа[345]
Миф и «правда истории» – две категории, чьи сложные взаимоотношения в последнее время стали предметом изучения и споров многочисленных исследователей самых разных специальностей. Еще относительно недавно ни у кого не вызывало сомнения, что историк должен всегда стремиться «разоблачить» миф и рассказать, как было «на самом деле». Однако в современной науке сложилось представление о том, что миф – это «не “выдумка”, не “пережиток прошлого”, а некий первичный язык описания, в терминах которого человек с древнейших времен моделировал, классифицировал и интерпретировал самого себя, общество, мир».[346] Миф органично входит в образ прошлого и составляет основу массового исторического сознания, которое, таким образом, мифологично по своей природе, причем «мифологизирование истории не исчезает, оставаясь вплоть до настоящего времени важным способом осмысления и переживания прошлого».[347] К тому же, в то время как категория мифа таким образом реабилитирована, основанный на научном исследовании исторический нарратив на рубеже XX–XXI веков на волне постмодернизма в своих претензиях на истину и сам был подвергнут сомнению и стал рассматриваться как вариант мифа,[348]вследствие чего многие историки предпочитают теперь воздерживаться от утверждения, что знают, как было «на самом деле».
Внимание историков теперь все более привлекает не столько разоблачение мифов, сколько их изучение, выявление истории их появления и бытования, их культурной функции. Так, к примеру, А. Л. Юрганов отмечает, что современными исследователями убедительно доказано, что Святополк Окаянный не повинен в гибели князей Бориса и Глеба, а их убийство было в действительности организовано Ярославом Мудрым. «Подобное изучение исторического прошлого, – пишет историк, – чрезвычайно полезно, но необходимо помнить, что для людей русского средневековья, воспитанных на христианских идеях сказаний, которые традиционно описывали трагедию князей “страстотерпцев”, убийство совершил именно Святополк… То, чего не было в “действительности”, как раз было “на самом деле”. Более того, на идеальных примерах князей, погибших, но не совершивших греха клятвопреступления, воспитывались поколения князей русского средневековья».[349] Иначе говоря, русские люди хотели верить, что убийцей был именно Святополк, и они нуждались именно в такой мифологизированной истории Бориса и Глеба – первых собственных русских святых, к тому же дававшей столь необходимые нравственные примеры.
Юрганов поясняет эту мысль и на примере другого исторического мифа – легенды о благословении Дмитрия Донского Сергием Радонежским накануне Куликовской битвы, а также об участии в ней иноков Пересвета и Осляби. Мифологический характер этого рассказа был убедительно доказан В. А. Кучкиным. Однако, по мнению Юрганова, автор «Сказания о Мамаевом побоище» – наиболее раннего текста, содержащего эту легенду, – вероятно, знал, что «от него ждут не той “правды”, которая показывает, как было “на самом деле”, а той, которая, вопреки нашим знаниям о “действительности”,
В сущности, оба приведенных выше примера показывают, что уточнение тех или иных деталей событий прошлого, несомненно интересных и важных для профессионального историка, но ничего принципиально не меняющих в наших общих представлениях о русской истории, как ни парадоксально, оказывается менее значимым, чем возникшие на основе этих событий мифы, в течение веков формировавшие национальную идентичность, и, таким образом, сыгравшие в русской истории едва ли не большую роль, чем те реальные события, которые стоят за этими мифами.
Яркий пример подобного же, сходного со средневековым восприятием прошлого, но отнюдь не средневековым человеком, а нашим современником представлен в «Диалогах с Иосифом Бродским» Соломона Волкова. В одной из бесед поэт высказывает собственный взгляд на Петра Великого, несомненно далекий от существующего в исторической науке, на что в предисловии к русскому изданию книги, характерно озаглавленном «Своя версия прошлого», обращает внимание Я. А. Гордин. Но высказывания Бродского заканчиваются весьма знаменательными словами, фактически обессмысливающими это уточнение Гордина: «Таким, по крайней мере, Петр Великий мне представляется. Или таким я хотел бы, чтобы он был».[351] Иначе говоря, поэт как бы заявляет: меня не интересует, каким был Петр «на самом деле», для меня важнее образ, существующий в моем сознании.
Вряд ли нужно доказывать, что, даже вооружившись всей массой накопленных исторической наукой знаний и опровергнув с ее помощью неточности в высказываниях Бродского, мы все равно не сможем противопоставить его взгляду однозначную и непротиворечивую оценку личности и деятельности Петра. А с другой стороны, может быть, образ Петра, существовавший в сознании гениального поэта и, несомненно, влиявший на его восприятие Петербурга, которому посвящено столько замечательных стихотворений Бродского, был не менее значим для русской культуры, чем знания, накопленные исторической наукой?
К тому же с именем Петра связано множество легенд и мифов, существующих не только в массовом сознании, но встречающихся и на страницах вполне научных сочинений. Один из таких исторических мифов – миф, укладывающийся всего в четыре слова: «Петр Великий – основатель Петербурга». Нет, конечно, Петербург был действительно основан Петром I, и это вполне справедливо считается одним из его великих «деяний», неотъемлемой частью его программы преобразований, логично и естественно в нее вписанным. Но как, собственно, произошло само событие основания новой столицы России?
Вероятно, если попытаться представить себе,
Этот словесный образ дополняют и многочисленные широко известные изображения.
Между тем, историкам известно, что никакого документа, указа, распоряжения или хотя бы записки, в которой царь приказывал бы заложить (основать) будущую столицу империи, не существует. И все же, описание основания Петербурга существует. Так, американский историк Р. Масси в своей чрезвычайно популярной на
Западе и переведенной на русский язык книге «Петр Великий», по мотивам которой в 1986 г. в США был снят фильм с участием Максимилиана Шелла, Ванессы Редгрейв, Омара Шарифа и др., делает следующее примечание: «Существует легенда, по которой Петр одолжил мушкет у одного из солдат, штыком вырезал две полоски дерна из почвы заячьего острова, сложил их крестом и сказал: “Здесь будет заложен город”. Солдаты начали рыть ров, в котором обнаружилась рака с мощами Св. Андрея Первозванного – небесного покровителя России. В этот момент над головой Петра пролетел орел и уселся на верхушке двух берез, соединенных кронами наподобие арки. На этом месте были выстроены восточные, или Петровские, ворота будущей крепости».[352]
На первый взгляд, действительно все элементы легенды налицо: начали копать ров и нашли (совершенно случайно!) мощи Св. Андрея – явное знамение свыше, да еще невесть откуда прилетел орел – птица в этих местах явно редкая. Между тем, Масси лишь пересказывает хорошо известную историкам версию основания Петербурга, восходящую не к устной легенде, а зафиксированную письменно, причем в повести, созданной, как считается, в петровское время. Называется она «О зачатии и здании царствующаго града Санктпетербурга»; рукопись ее хранится в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки в Петербурге. Впервые она была опубликована и, таким образом, введена в научный оборот в 1863 г., а в последний раз – в приложении к книге Ю. Н. Беспятых «Петербург Петра I в иностранных описаниях» в 1991 г.
Под датой 14 мая 1703 г. в этой повести имеется следующий текст:
«.. Взяв у солдата багинет и вырезав два дерна, [Петр] положил дерн на дерн крестообразно и, зделав крест из дерева и водружая реченные дерны, изволит говорить: во имя Иисус Христово на сем месте будет церковь во имя верховных апостолов Петра и Павла».
Под 16 мая 1703 г.:
«16, то есть в день пятидесятницы, по божественной литоргии с ликом святительским и генералитетом и статскими чины от Канец изволил шествовать на судах рекою Невою, и по прибытии на остров Люнстранд [Заячий] и по освящении воды и по прочтении молитв на основание города, и по окроплению святою водою, взяв заступ, первое начал копать ров; тогда орел с великим шумом парения крыл от высоту спустился и парил над оным островом.
Царское величество, отшед мало, вырезал три дерна и изволил принесть ко означенному месту; в то время зачатаго рва выкопано было земли около двух аршин глубины, и в нем был поставлен четвероугольный ящик, высеченной из камня, и по окроплении того ящика святою водою изволил поставить в тот ящик ковчег золотой, в нем мощи Святаго апостола Андрея Первозванного, и покрыть каменною накрышкою, на которой вырезано было: “По воплощении Иисус Христове, 1703, майя 16 основан царствующий град Санктпетербург великим государем царем и великим князем Петром Алексеевичем самодержцем всероссийским” и изволил на накрышку онаго ящика полагать реченные три дерна з глаголом: во имя отца и сына и святаго духа, аминь, основал царствующий град Санктпетербург.
Тогда его царское величество от лица святительского и генералитета и от всех тут бывших поздравляем был царствующим градом Санктпетербургом. Царское величество всех поздравляющих изволил благодарить; при том была многая пушечная пальбы; орел видим был над оным островом парящий. Царское величество, отшед к протоку, которой течение имеет меж Санктпетербургом и кронверком, по отслужении литии и окроплении того места святою водою, изволил обложить другой роскат. Тогда была вторишная пушечная пальба, и между теми двумя раскатами изволил размерить, где быть воротами; велел пробить в землю две дыры и, вырубив две березы тонкие, но длинные, и вершины тех берез свертев аконцы, поставлял в пробитые дыры в землю наподобие ворот. И когда первую березу в землю утвердил, а другую поставлял, тогда орел, спустясь от высоты, сел на оных воротах; ефрейтором Одинцовым оной орел с ворот снят. Царское величество о сем добром предзнаменовании весьма был обрадован…».
Сразу же обратим внимание на то, что под разными числами в повести описываются, в сущности, одинаковые ритуалы, что уже само по себе выглядит подозрительно. Во-вторых, очевидно, что Масси рассказ повести явно исказил. С одной стороны, он попытался как бы сгладить детали, показавшиеся ему, по-видимому, наименее правдоподобными. С другой, вложил в уста Петра отсутствующую в повести фразу «Здесь будет заложен город». Откуда же она взялась? Между тем, в своей версии изложения повести американский историк не одинок.
В 1887 г. вышла в свет впоследствии много раз переиздававшаяся книга известного историка Петербурга и его окрестностей М. И. Пыляева «Старый Петербург». Пыляев довольно точно передал вышеприведенный рассказ повести «О зачатии здании…», но также сделала при этом небольшие поправки, постаравшись скорректировать текст повести таким образом, чтобы он был более понятным современному ему читателю. Во-первых, дабы развеять сомнения относительно даты основания города, он соединил описанные под 14 и 16 мая события под одним 16-м числом. Во-вторых, он счел необходимым пояснить, как именно ефрейтор Одинцов «снял» орла с дерева: «Одинцов снял его выстрелом из ружья». Причем вместо слова «багинет», которым Петр якобы вырезал дерн, чтобы отметить место закладки крепости, в книге Пыляева фигурирует слово «башнет», требующее пояснения. Если слово «багинет» имеется в «Словаре русского языка XVIII века» и обозначает штык,[353]то слова «башнет» никогда не существовало. По-видимому, мы имеем тут дело с забавной опечаткой. Во времена Пыляева авторы книг еще не пользовались не только компьютерами, но даже пишущими машинками и сдавали в типографии рукописи. Наборщик же книги Пыляева, очевидно, прочитал сочетание курсивных букв
Но самая главная поправка, сделанная Пыляевым при пересказе текста повести, состояла как раз в том, что он опустил приведенные там слова Петра о закладке Петропавловской крепости и вместо этого ввел следующий текст: «… положив их крестообразно, сказал: “Здесь быть городу”».[354]
Поделиться книгой: