Схватка спецслужб, или Где решаются судьбы мира

Ольга Грейгъ

СХВАТКА СПЕЦСЛУЖБ,

или

ГДЕ РЕШАЮТСЯ СУДЬБЫ МИРА

Глава 1

Разве можно позволить себе, чтобы время остановилось? Даже наши предки, отмерявшие ночное время по длине укорачивающейся свечи, не могли пожелать времени остановиться. Тогда как отдыхавший в санатории военного ведомства в разомлевшем от горячего радушия городе Сочи капитан 2-го ранга Иван Румянцов внезапно почувствовал, что движение вокруг него остановилось. И хотя в его голове продолжали мелькать мысли, моделируя те решения, которые могут понадобиться в любое мгновение, все же определенная остановка явно существовала. То ли знойный воздух расплавил упрятанную в себе тишину, то ли небесные часы, давно пробившие полдень, вдруг застопорились, растягивая пружину времени и задерживая его на долгие мгновения. Но то, что Румянцов наконец смог расслабиться и настроиться на отдых, было немыслимо для него самого, привыкшего скорее к подчинению, исполнению, схваткам, ночным бдениям, принятию скоропалительных, но сверхточных решений. Даже к прыжкам с парашютом, к тяжести оружия в руке он более привычен, чем к полному и безудержному отдыху. Впрочем, его мозг работал всегда, при любых внутренних ощущениях.

Кавторанг[1], только что приняв холодный душ, растянулся на удобной кровати. В санаторий он приехал после очередного задания, о котором даже думать не хотелось. Он не стал включать кондиционер; привычный к южному зною, к тягучему благоуханию нагретого песка и моря, закрыл глаза, чтобы погрузиться на мгновение в детство, проведенное в Крыму, открытым ртом втянул воздух, потянулся, улыбаясь самому себе и разминая руки, налитые крепкими мышцами. Да, жизнь хороша, и он — властелин своей жизни. Он верит в это, не раз проверявший свою жизнь на прочность, как верит в свое предназначение и успех будущих схваток с умелым и тоже профессионально обученным противником. Он любит схватки. На дворе XX век, 197… год. Он молод, красив, с правильными чертами славянского лица, с серо-голубыми глазами, меняющимися от ситуации, то становящимися пронзительно-отчетливыми, то теряющими свою выразительность, почти не запоминающимися тем, кому и не стоит ничего о нем помнить.

Иван Румянцов сцепил пальцы, поиграл ими, чувствуя неуемную силу, но в этот момент время вновь пошло по привычному кругу. В комнату пришел вернувшийся с пляжа сосед по номеру Павел Коточейский. А был Павел Коточейский подполковником, командиром танкового батальона из Южной группы войск, располагавшейся в Венгерской Народной Республике.

Они только утром познакомились, а уже за послеобеденной рюмкой коньяка Павел попенял, что, дескать, закончил военную Академию бронетанковых войск имени маршала Советского Союза Р.Я. Малиновского и хотя поступал туда с должности командира батальона, но вот его снова вернули на эту же должность. «Стоило ли учиться, Иван, как думаешь? Эх, что тут говорить», — сказал, как отрезал, лениво махнув кистью.

Ивану не хотелось продолжать разговор, поддерживая подобную тему. Не сегодня и не сейчас. Но товарищ и не продолжал, он тоже не желал тратить золотые деньки на беспредметные выяснения. И, убрав по обоюдному согласию почти полную бутылку коньяка в шкафчик, предложил:

— Я уже присмотрел кое-что. Пойдем, прогуляемся, тут в соседнем санатории такие женщины, что грех их упустить.

Молодые мужчины, одетые по южной моде во все светлое, выбрались из номера полюбопытствовать на приезжих чудесниц. Невдалеке и правда располагался санаторий ивановских ткачих с немудреным названием «Березка» — идеальное место для удовлетворения мужских страстей, коли в ком разгорится страсть. Впрочем, эти места знавали и счастливо закончившиеся пылкие романы.

Однако женщины Ивана не интересовали. Нельзя сказать, что они его не интересовали вообще. Нет, однако то, что он знал наверняка, повергло бы его случайного товарища в шок. Он прошел такую «школу», что попытка провести с какой-то женщиной ночь без дозволения на то всесильного босса закончилась бы для Ивана трагически. Его бы, как в старые недобрые ежовские или бериевские времена, просто подвесили за яйца, а после распустили на ленточки. Тогда как дозволение босса подразумевало: задание, исполнение и результат в виде весомых дивидендов, которые кроме него самого никто бы добыть не смог. Но это так, мелочь… Потому как для тех, в окружении кого Ивану приходится служить, Ежов и Берия, прославившиеся когда-то как палачи, казались детками, играющими в песочнице с мертвецами.

Приятели шли, громко и весело разговаривая, стараясь перекричать друг друга, подкалывая проплывающих мимо них редких женщин, обращая внимание на самых молодых. В это время большинство пребывает на пляже. Но на пляж идти не хотелось. Тут, в тени магнолий и кипарисов, густо посаженных на территории «Березки», где никаких березок и не наблюдалось, дышалось легко и свободно. Павел Коточейский оказался знатоком свежих анекдотов. И хотя большинство его перлов пролетало мимо слуха Ивана, он вовремя реагировал, уж так устроен его мозг, умеющий функционировать по разным программам одновременно. Несмотря на некую расслабленность, Иван успевал попутно анализировать: а не враг ли Коточейский, не подсадная ли утка, и вообще, что он делает в одном номере со мной, что выясняет, на кого работает?!

Они не спеша подошли к широкой лестнице, ведущей наверх, к белоснежным корпусам, расцвеченным разве что мокрыми полотенцами и нижним бельем, вывешенными на открытых для всех взоров балконах. В этот момент они оба почувствовала смену обстановки: навстречу им спускалась шикарная блондинка в ярко-голубом коротком платье. В ее руке покачивалась пляжная серебристая сумка. Мужчины синхронно, и не думая сторониться, чуть отступили в разные стороны, чтобы девица прошла между ними, подарив хоть кому-нибудь предпочтительный лукавый взгляд. Расстояние между ними медленно сокращалось. Подыгрывая собеседнику и тем самым делая интуитивно ход конем, представляясь этому подполковнику, коли он подсадная утка, тупейшим глупцом, «своим в доску», Иван предложил пари. Он играл? Возможно, но учеба в Военно-дипломатической академии и последующая служба научили: его жизнь — игра, но качество игры напрямую влияет на качество и сохранность его жизни.

Он поднимался по лестнице и чувствовал наливающуюся в нем силу, чувствовал, как ему приходится укрощать свирепого, рвущегося наружу самца, и в такие минуты укрощения самого себя он пребывал в состоянии мужского блаженства. Бог весть что там будет дальше, а пока надо жить, надо свирепствовать, озаряясь лучезарной улыбкой, нахальничать, «канать»[2] под дурака, шокировать окружающих и тем самым притуплять их бдительность. Его природа подсказала верный стиль поведения. Поразмыслив, он давно уже избрал два самых важных для себя качества: силу и кураж. Поставив их на кон, где выигрыш — Жизнь, он пока чувствовал благосклонность фортуны.

Девица в голубом платьице четко отбивала каблучками ступени.

— Пари?

— Согласен.

— С тебя две бутылки коньяка, если эта девка поцелует меня.

— Согласен.

— Сейчас поцелует.

— Согласен. С тебя три бутылки забойного коньяка, если она тебя пробросит. Идет?

Иван не ответил, лишь кивнул. Они уже были слишком близко, чтобы тратить мгновения на рассуждения.

По всему видать, что красотка обратила на них внимание: ее сумочка в руке задергалась более интенсивно, серебрясь в лучах солнца, пробивавшихся между обрамляющих лестницу пальм. В ту секунду, как она поравнялась с ним, Иван крепко схватил женщину и, не дав ей опомнится, крепко поцеловал. Она дернулась, возмущенно топнула, изогнув загорелую ногу, а после затихла, словно горлица, прижимаясь к нему все сильней и сильней. Именно такую реакцию Иван и ожидал от незнакомки. Ощутив, что она ослабела, дозволив ему почувствовать свою власть над ней, он еще на несколько мгновений продлил и так уж слишком затянутый поцелуй и отпустил ее губы. Женщина пошатнулась, но его руки продолжали ее крепко держать, сжимая в почти интимных объятиях.

Павел издал лишь негромкий возглас: «О-о!», показывая свое удовлетворение увиденным. На щеках незнакомки вспыхнул румянец, но она старалась скрыть смущение под маской вальяжности, бросив независимо:

— Ну, мальчики, вы даете.

Однако ее фраза относилась лишь к Ивану. Второго присутствовавшего здесь, стоящего лишь на ступеньку ниже, она не замечала. Иван коротко засмеялся красивым бархатным смешком, отпустив красавицу в голубом.

Но она не захотела спускаться, а, почувствовав себя победительницей, словно после интимной ночи, бесцеремонно заявила:

— Куда пойдем, мальчики?

Не хотелось придумывать ничего, кроме банального: сначала искупнемся, а после посидим в каком-нибудь баре. В конце концов, если она окажется глупой навязчивой дурочкой, от нее всегда можно будет избавиться. Даже если не окажется таковой — в нужный момент ее можно подложить под подполковника, на худой конец послать… В принципе она в их ограниченной по численности компании составляла своего рода защиту: редкая б… станет покушаться на мужиков при красивой даме…

Они повернули назад, уже спускаясь по лестнице, на которую так и не поднялись до конца, чтобы в этот раз прийти по длинной тенистой аллее к морю. Павел, подохотившись, зачастил анекдотами, дозволяя себе откровенно скабрезные. Однако, и это радовало, голубая девица, назвавшаяся Светланой, не столько слушала болтовню, сколько поглядывала то искоса, исподтишка, то прямо, как преданная собака, на ободренного своей выходкой кавторанга. Кураж не стоил ничего, вернее, на данный вечер стоил две бутылки проспоренного ему коньяка, которые они выпьют вместе.

Девицу и вправду оказалось трудно оторвать от себя. Она все навязывалась в партнерши, искренне поверив, что Иван заключил ее в объятия на виду у всех от избытка чувств. Слов нет, она была хороша собой, крепко сложенная, в светлых кудряшках, с румянцем на пол-лица. Чувствовалось, что Павел так и млеет возле нее.

Вечером, когда они чуть поднадоели друг другу, успев и накупаться, и выпить не одну бутылку пива на пирсе, договорились встретиться в ближайшем ресторане, сияющем разноцветными зазывными огнями. Пришлось довести Светлану до корпуса, чтобы она поверила, что мужчины не бросят ее, по крайней мере пока не бросят, не откажутся от ее присутствия. Она пришла в ресторан в белоснежном платье, так ловко сконструированном, что его полы распахивались от малейшего движения, с ярко-лиловым цветком на широком поясе, в блестках на начесанных и приподнятых волосах. Присутствовавшие в зале черноусые мужики с горящими черными углями глаз зачмокали, увидев столь привлекательную красоту. Эта оценка льстила Ивану, хотя и так понятно, что рядом с дурнушкой он и не сядет. Не сядет, если не последует приказа, такая оговорка будет правильней.

Павел и Иван уже сидели за столиком, своими узкими пластмассовыми габаритами экономящем пространство. Местный официант в форме то ли матроса, то ли шута, принес на подносе бутылку коньяка и тарелки с салатом. Бросив быстрый взгляд на стол и не обнаружив неприкрытых тарелками пятен, он отправился за дополнительными порциями. Зал заполнялся отдыхающими. Его, словно в популярном фильме «Бриллиантовая рука», украшал бассейн с рыбками и приземистая пальма, вросшая в деревянную кадушку. Пока Светлана грациозно, но все же наигранно приближалась к их столику, у Ивана возникло желание увидеть, как кто-то из сидящих здесь в зале случайно столкнет ее в воду и она грохнется, задрав красивые голые ноги, и завизжит, выказав тем самым, что дура дурой. Желание возникло и пропало; мало ли какие желания приходят в голову самодовольному самцу.

После первой бутылки они заказали вторую, затем и третью, после — даме мороженое, даме зефир и шоколад, затем кто-то передал с другого столика даме шампанское. Она пила без разбору, становясь все смелей и развязней, но не теряя своей привлекательности. Павел и Иван также захмелели, однако нельзя было разобрать, насколько их хмель натуральный и не вскочит ли кто из них в случае непредвиденных обстоятельств и не перехватит ли горло противнику, не врежет ли точным ударом в печень.

Когда музыка стала громче самых громких развеселых разговоров, Светлана осмелела настолько, что вскарабкалась Ивану на колени, ерзая упругой задницей, незаметно подскакивая и вжимая промежность в его твердый живот. От женщины исходили горячие волны, она учащенно дышала, смеясь совершенно без повода. Дальнейшее развитие событий кавторанга явно не удовлетворяло. Он переключил внимание компании на то, что пора бы прогуляться к морю, пальмам, на свежий воздух, туда, на простор, в прохладу ночного бриза. Выбравшись наконец-то из облака дыма, сгустившегося в мелькающих огнях, освещающих шумный ресторан, компания медленно побрела в сторону моря. Дойдя до ближайшей пальмы, Светлана вдруг остановилась, схватилась за мохнатый ствол, наклонив голову. Ей явно было плохо. Иван сначала хотел было уйти, сочтя этот момент самым подходящим, но ему стало жаль женщину, захотелось удостовериться, что с ней все будет в порядке, что она, придя в себя, не станет плакать горькими бабьими слезами, чувствуя себя обманутой, использованной, никому не нужной. Этой женщине явно повезло, хотя она не знала, да так никогда и не узнает о том, что этот желанный ею жестокий самец испытал краткий миг жалости по отношению к объекту, относимому к так называемому слабому или прекрасному полу. Он услышал где-то рядом журчание воды и, придерживая крепкой хваткой Светлану, пошел на звук, вскоре найдя фонтанчик и бьющую вверх тонкую струю. Павел шел след в след. Его пошатывало от выпитого, он на несколько минут потерялся было из их виду, скрывшись за широким кустом, но вскоре догнал товарища. Почувствовав воду, Светлана припала к струйке, затем стала умывать лицо, стараясь не размазать тушь и помаду, провела мокрыми руками по горлу, смочила зачем-то лодыжки. После чего заметно успокоилась, прислонилась к Ивану отдышаться. Он подвел ее к скамье, Павел плюхнулся рядом, от недавнего веселья не осталось и следа. Романтичная луна, выплывая огромным шаром из-за горизонта, навевала ненужную грусть. Никто не думал о цыганах и водке, но отчего-то хотелось, чтобы навязчивый гул цикад перекрыли звонкие монисты. Мимо уха пролетел то ли большой серый мотыль, то ли крупный жук, пискнула летучая мышь. Иван повернулся и тихо, словно крадущаяся в ночи кошка, покинул сладкую парочку, прислонившуюся на скамье друг к другу.

Глава 2

В феврале 1918 года стояли жестокие морозы. Некогда величественная Северная столица Российской империи, ощутив чудовищный, невиданный доселе русским народом голод, погрузилась в мертвящий мрак и стужу. Кавалергардский проспект, где еще с времен Петра I жили кавалергарды, был черен и мрачен. Дующий с Ладоги нещадный ветер, как громадные игрушки, один за одним нанизывал добротные каменные дома на свою тугую свистящую струну. Редкие в этот час прохожие, напрягая, словно совы, зрение, старались прошмыгнуть незамеченными ни недругами, ни явно несытыми и злыми дворовыми собаками.

Елизавета Ивановна Еранчина в этот вечер возвращалась довольно поздно. Ей удалось раздобыть немного продуктов у бывшего процентщика. Уже подходя к дому, она увидела, как навстречу ей движутся подозрительные личности с явным намерением остановить ее и, скорее всего, оскорбить, унизить, обобрать. Она приостановилась, ее сердечко екнуло, Елизавета Ивановна решила изменить маршрут, быстро направившись в проход между домами. Забежав в арку, она преодолела неосвещенное, укрытое даже от ночного светила пространство, предчувствуя, что еще немного, — и она будет у двери своего дома. Оставалось только перебежать горбатый мосток. Она, пренебрегая гололедицей и преодолевая обжигающий ветер, с трудом вскарабкалась по скользким выступам, уже спускаясь на тротуар, неожиданно пошатнулась и, не удержавшись на ногах, упала. В ее глазах закипели слезы, но времени на раздумья не было. Где-то невдалеке бродили люди, ставшие омерзительнее голодных бездомных собак, и Елизавета Ивановна сжалась, собирая остатки сил, чтобы скорее подняться на ноги.

На шее женщины имелась массивная золотая цепочка, на которой ниже, покоясь в милой ложбинке между грудей, был кулон, чью ценность могли определить редкие знатоки. То был уникальный бриллиант в золотой оправе, хранящий прикосновение не одного поколения монарших рук.

В тот миг, когда женщина неловко упала, припав лицом к ледяной стали решетчатого люка, кашне на ее шее распахнулось, высвобождая цепочку. Силой тяготения бриллиант был вызволен наружу, зацепившись, словно маленький якорь, за просвет между сужающимися стальными прутьями. Какой-то шум привлек Елизавету Ивановну, она вдруг испугалась, что за ее спиной уже стоят черные тени нелюдей, жаждущих ее крови и бесценного богатства в виде нескольких съедобных кусков. О кулоне она в этот миг совсем забыла. А зря. Когда она рванулась, бросившись наутек, злополучный кулон оторвался, сверкнул таинственными бликами и пал в мерзлые потоки канализации, едва движимые из-за стужи. Столь изрядны бывают насмешки судьбы. Бесценный бриллиант унесся по грязному каналу в Неву или остался лежать недвижимо — об этом история умалчивала. До поры до времени.

Елизавета Ивановна, счастливо избегнувшая встречи с бандитами, вбежала в подъезд своего дома, запыхавшись, зашла в квартиру и, не в силах сесть на диван, в силу нервного потрясения, бросилась на пол. Отлежавшись и поняв нелепость своего положения, она поднялась, разделась, почистив пальто жесткой щеткой, повесила его в шкаф и только после этого вознамерилась вскипятить чаю.

К счастью, как она думала, в скором времени должен был возвратиться ее супруг, поехавший в этот день в Гатчину. С его присутствием все страхи улетучатся сами собой, оставалось лишь дождаться утра. Эта его поездка не была похожа на прежние, когда он выбирался из дому по делам службы. Теперь и служба, и Родина, и вся устроенная жизнь провалились в тартарары. И все же, как это ни прискорбно, но ехать мужу было необходимо, и даже очень. Дело в том, что в деревне под Гатчиной жила экономка Еранчиных Дарья Ракитина, служившая в их доме уже несколько лет. В лихие месяцы бесовского безвременья эта приятной внешности женщина, помолившись в любимой ею Чесменской церкви[3], поблагодарив за доброе к ней отношение хозяев, выехала домой, в деревню. От греха подальше. Спасаясь от кричащих о всеобщем счастии лихоимцев, она спешно бежала, искренне уведомив Еранчиных, что в случае надобности они завсегда смогут у ней укрыться.

Это она, передав через давних знакомых записку, пригласила своих бывших хозяев к себе пережить тяжелую голодную зиму. Иван Аристархович Еранчин, посоветовавшись с супругой, решил наконец наведать экономку, расспросить что да как, осмотреться там и, конечно же, раздобыть еды.

Окончательно отдышавшись и так и не согрев чаю, Елизавета Ивановна села в глубокое кресло, намереваясь укутаться пледом и в таком положении дождаться приезда мужа. Как вдруг обнаружила, что на ее груди нет кулона. Она не могла вспомнить, где же он мог потеряться. Сжавшись от ужаса и отчаяния, вызванных осознанием утраты, осознанием безвозвратности всего, что было перечеркнуто бесами, изрыгающими красный огонь революции, она наконец-то разрыдалась, всхлипывая и безудержно подрагивая плечами. Это длилось долго, так долго, что она сама успела устать. Наконец холод, апатия и тяжелые ночные тени загнали ее душу в оцепенение. Елизавета Ивановна зевнула, в который раз промокнув отекшие веки и сложив руки на поджатых коленях, провалилась в глубокий сон.

За окном пронзительно выл ветер, этажом ниже царапались об окно застывшие ветви старого дерева. Сначала ей приснился вскипающий на огне, пышущий паром чайник. А после, словно согретая этим призрачным теплом, она вдруг очутилась в залитом солнцем Крыму, почувствовала запах лаванды, увидела рядом, на открытой веранде, Ивана Аристарховича, держащего в руке бокал с сочно-бордовым напитком, отпив из его бокала, она признала вкус терпкого вина, название которого никак не могла вспомнить, и оттого почему-то смеялась сама себе, и ему, и пышно цветущим кустам, и воздуху, и лаванде, и даже Черному морю, плещущему где-то рядом…

В студеную рань, в пору, когда ночь капитулировала перед сторожко наступающим рассветом, в дом вернулся Иван Аристархович. Елизавета Ивановна не слышала, как открылась дверь, как супруг разделся и прошел в комнаты, но, ощутив прикосновение его губ к своему лбу, открыла глаза. Приехавший где-то раздобыл дрова и растопил камин. Удивительное дело, она вдруг почувствовала запах кофе, словно пришедший из далекого прошлого. Согревшись и пригубив кофе, она рассказала, что утеряла заветную памятную вещь, подарок императрицы. И вновь горько расплакалась…

Владелицей кулона Елизавета Ивановна стала совсем необычно.

Была она прямым потомком курфюрстов земли Гессенской, предки которой обосновались в России в эпоху Петра Великого, а уже в царствование его августейшей дочери Елизаветы Петровны были удостоены графского титула. Многие из рода графов фон Дидерихсов, в семье которых и родилась Лизавета, верой и правдой служили русским императорам и России.

В 1895 году юная Лиза вышла замуж за князя Лещерского, офицера флота, и некоторое время счастливо прожила с ним в Кронштадте. Затем последовал перевод мужа на службу в Гельсингфорс, а там их застала немилосердная година, наславшая тяжкую болезнь, забравшую у нее любимого. Похоронив мужа в 1902 году и посокрушавшись, что не было у них даже детишек, княгиня Елизавета Ивановна постепенно приспосабливалась к своему новому вдовствующему состоянию.

Конечно же, о смерти князя стало известно в окружении императора. Императрица Александра Федоровна облагодетельствовала княгиню, приняв ее в Царском Селе. А пообщавшись в своем будуаре с молодой женщиной, оценив ее ум и красоту, обсудив некоторым образом немаловажные заслуги перед Российским Престолом рода фон дер унд Дидерихсов, императрица пригласила Елизавету Ивановну на бал, долженствующий состояться в вечер будущего дня, 24 ноября. Первоначально княгиня отказывалась, ссылаясь на то, что не успело минуть положенное время траура. Но императрица была настойчива, и к тому же добавила, что намерена удостоить княгиню орденом Святой великомученицы Екатерины. Подобные награды могли носить разве что императрица и принцессы царской (императорской) крови, «сколько есть». Елизавета Ивановна, в девичестве фон дер унд Дидерихс, имела в своих венах толику крови гессенских принцесс. Молодая женщина была польщена.

Сияя румянцем и благоухая, вся готовая то взрыдать, то вскричать от счастья, полная непонятных эмоций, словно в предчувствии неотлучно настигающей ее судьбоносной минуты, Лизавета Ивановна прибыла в Екатерининский дворец на августейший бал. Большая часть гостей к этому времени уже собралась.

Вскоре состоялась торжественная церемония, и ее грудь, украшенную по вырезу платья в последние часы модисткой-золотошвейкой по новой моде тусклыми кружевными цветами, облекли в широкую, красную с серебряной каймой ленту, переброшенную через правое плечо. К ленте с крестом, изукрашенным изображением святой Екатерины, Елизавета Ивановна получила усыпанную бриллиантами восьмилучевую звезду, заключающую в себя орденский девиз: «За Любовь и Отечество».

В церемонии награждения участвовали августейшие особы из императорского окружения: Великий князь Николай Константинович и Великая княжна Ольга Константиновна, а также ряд сановных князей и графов, генералов, адмиралов, действительных тайных советников, находящихся на службе у государя, и тех, кто пребывал в отставке.

Несмотря на желание продлить праздничные минуты веселья, желая упиваться вниманием, принимая поздравления как мужчин, так и их спутниц, Елизавета Ивановна в какой-то миг поняла, что очень устала. Однако не мудрено, она протанцевала весь вечер и часть ночи, и вот теперь, когда бал завершался, была все еще настроена романтично. Обмахивая веером слегка побледневшее от усталости лицо, она перехватила взгляд не представленного ей мужчины приятной наружности. В этот момент к Елизавете Ивановне подошел паж, объявив, что княгиню проводит к дому профессор Николаевской академии Генерального штаба генерал-майор от флота Иван Аристархович Еранчин. Княгиня сделал легкий поклон в адрес невесть откуда взявшегося генерала, оказавшегося тем мужчиной, к которому она проявила интерес в последние минуты перед уходом.

А спустя три недели, когда закончился год траура после кончины мужа, генерал предложил ей выйти за него замуж, почтительно предупредив о том, что очень сожалеет, так как, дав согласие выйти за него, она потеряет свой княжеский титул. Елизавета Ивановна, соскучившись по мужскому вниманию, чувствуя необходимость в присутствии сильной руки и опеке в отношении себя, поразмыслив, дала согласие. К тому же этот немолодой мужчина ей очень понравился, и скрывать нахлынувшее чувство от себя самой ей не хотелось. Жизнь шла, а молодость, так горячо ей осознаваемая, проходила в тоскливом одиночестве.

В канун их венчания в Чесменской церкви в дом к профессору Еранчину прибыл флигель-адъютант из Царского Села, передав письмо от императрицы. На лощеной бумаге, украшенной гербом императрицы и вензелями, было выписано: «Генерал, неужели Вы сочли необязательным уведомить меня о лишении моей подопечной княжеского титула? Хочу лично засвидетельствовать свое уважение к Вам и Вашей супруге. Жду Вас четвертого дня у себя».

Супруги Еранчины прибыли во дворец. На встрече зашел разговор об отношениях между Россией и Германией, о вкладе немцев в укрепление мощи Российского государства. Общность интересов подразумевалась и в том, что обе империи возглавляли двоюродные братья — Николай II и Вильгельм II. Во время аудиенции Ее Величество несколько раз подчеркнула особые заслуги всего рода фон дер унд Дидерихсов, упомянув, что двоюродный дядя Елизаветы Ивановны умело направляет деятельность императорского двора. Но министр двора и уделов, сказала императрица, имеет странную забывчивость… «Не правда ли это странная черта — забывать своих не только дальних, но и ближних родственников? Хотя вклад их в укрепление нашей империи тоже достаточно высок», — подчеркнула императрица Александра Федоровна, лестно добавив, что вряд ли род Дидерихсов сумел бы столько принести России пользы, если б не его женская половина.

Елизавета Ивановна присела в знак почтения и признательности. Ее супруг также достойно склонил голову.

Императрица раскрыла приготовленный заранее ларец и извлекла оттуда весьма крупный кулон, висящий на золотой цепи. Внутри кулона был вправлен переливающийся всеми цветами радуги огромный бриллиант. Жестом императрица поманила Елизавету Ивановну, и та, словно лишившись дара речи, лишь наклонила перед императрицей голову и опустилась на колено.

Молодая особа, потомок древнего рода гессенских принцесс, милейшая Елизавета Ивановна физически ощутила приливную энергетическую волну, как только кулон оказался на ее груди. Она хорошо запомнила то неизведанное доселе необыкновенное ощущение, даваемое ей сим божественным символом. Узнав после о магической силе, приписываемой этому кулону, она поняла, что прочувствовала это сразу, как только стала его владелицей. Или хранительницей. Да, последнее звучит правильней, определила она для себя, ведь подобные чудеса даются Богом человеку на время.

Из всего, что в те минуты говорила императрица, Елизавете Ивановне запомнилось только: «Пусть будет это вам утешением для настоящего и будущего». Затем, удостоив значимым взглядом ее мужа, одетого в парадную генеральскую форму, императрица подала ему руку, которую он не замедлил поцеловать. На сем их аудиенция завершилась.

Глава 3

В тот момент, когда Иван Румянцев предпочел благовидно исчезнуть между аллей кипарисов и цветущих магнолий, он услышал звук протяжного поцелуя. Однако это его уже не интересовало. Ему порядком надоела и компания, и все возможные приключения в соседних санаториях.

Вернувшись в свой номер, кавторанг обнаружил на столе записку, адресованную ему. «Когда вернетесь, если будет не позже полуночи, зайдите в номер 32». Кто? Что? Пока не понятно.

Иван Румянцов спустился этажом ниже, окинув боковым зрением коридор и удостоверившись, что вокруг никого нет, плавно, без стука, открыл дверь номера 32.

Войдя, он застал там женщину лет сорока, в яркой, броской одежде, сразу же оценившей его пристальным взглядом шалых и слишком темных глаз. Первой промелькнувшей мыслью, пронесшейся в мозгу Румянцева, была примерно следующая: «Вот сидишь ты напротив меня такая красивая, такая сексуальная, задрать бы тебя в этом кресле и…».

И женщина, поняв его намерения, словно иных и быть не могло, произнесла вслух свежим, с бархатцой, голосом:

— Я готова отдаться тебе хоть сейчас. Но вначале давай поговорим о деле, а то как разомлеем в любви, так обо всем и забудем.

Выслушав ее, Иван повернулся к двери, намереваясь оставить незнакомку наедине с ее чувственностью и желаниями. Та не стала его задерживать, а лишь сказала:

— Ты уверен, что тебе нужно уйти?

Румянцов остановился, посмотрел на нее и сел в кресло. В эти минуты он пытался вспомнить, где и когда видел ее, а ведь видел… точно видел… Он не слушал, о чем она говорила, а только вспоминал, напрягая память, прогоняя образы по мелькающему сверхскоростному кругу. И вдруг вспомнил. Тоже санаторий. Но на сей раз подмосковный санаторий министерства обороны, размещающийся в старинном графском дворце; скрытая на крыше и в кустах охрана; высокая мраморная лестница; уютный салон с камином, там же — несколько присутствующих, это известные в стране люди, с ними три женщины. Одна, по всему чувствуется, любовница маршала Константинова, министра обороны. Он, высокий, с красивым сочным голосом, невзирая на зрелый возраст, всем своим видом выдавал прожженного соблазнителя женщин. Отношения между мужчинами и женщинами не скрывались, но и не выпячивались. Компания собиралась не впервые, и потому здесь особо не стеснялись друг перед другом. Если их кто-то записывал, то они не реагировали, не сторонились, не пугались. Они жили естественной жизнью, насколько она возможна, когда знаешь, что ты все время — даже в ночи, даже в постели с супругой, даже в клозете — взят на мушку невидимой камеры, в прицел снайперской винтовки.

Компания, за исключением женщин, была достаточно захмелевшей. Румянцов среди этих людей оказался по причине того, что его вызвал всесильный начальник, даже в этой высокопоставленной компании державшийся свысока. Более того, среди всех захмелевших, невзирая на выпитое, он был полностью трезв.

Да, Иван вспомнил, кто она была. Включившись на ее позывную, или скорее «призывную», волну, он сказал:

— Ада Андреевна, так я хочу знать, для какой цели я вам понадобился.

— Ага, вы меня знаете. Но откуда?

Похоже, кто-то с какой-то целью направил ее к нему, но не дал понять, где и когда они могли видеться. Ну что ж, в вышестоящем руководстве много шутников. Или осторожничающих.

— Да все оттуда, — небрежно бросил Иван. — Конечно, когда вам не нужно, вы таких как я никогда не замечаете. А вот сейчас я вам понадобился. Даже могу представить, с какой целью я вам понадобился. И очень ведь я вам нужен. А, Ада Андреевна?

Хмель, еще недавно дававший некоторую легкость восприятия бытия, полностью улетучился.

— Тогда скажите сами.

— Вы не можете меня вспомнить, но ведь в столице кто-то о-о-чень высокопоставленный назвал вам именно мое имя и даже сказал место, где я отдыхаю… Так я вас слушаю, Ада Андреевна.

— Видите ли, высокое начальство, — она своим длинным пальцем с ярко накрашенным маникюром показала в потолок, — конечно, могло бы решить напрямую. Но выбор остановили на вас. И хотя это не по вашему ведомству, вам нужно выполнить одно деликатное поручение. Вы поедете в небольшой городок в Ленинградской области, где встретитесь со старшим лейтенантом милиции Вороновым. Нужно сделать так, чтобы он не дал ход уголовному делу, возбужденному против некоей молодой женщины, живущей там.

Что здесь логично, что нелогично? На первый взгляд какая-то глупость получается. Какой-то милиционер, девица, уголовное дело… чушь. Однако Иван знал, что это либо стоящее дело, либо…

— Ада Андреевна, не кажется ли вам, что ваше предложение — это провокация?

— А у вас что, есть выбор?

И вовсе не дожидаясь ответа, она положила ногу на ногу, изящным жестом приподняв длинное платье, так что полностью обнажились точеные ноги.

— Ваш ответ мне не интересен. И то, что вы выполните мое поручение, я не сомневаюсь. Вам хорошо заплатят. Ну а если вы все же откажетесь, там (она вновь показала в потолок пальцем) вас могут расценить как неблагонадежного сотрудника. О чем вы сами пожалеете.

Да, выбор невелик. Остается полагаться на интуицию. Приказ исходит не от босса, однако и эту сучку ему подослали не просто так… Придется выкручиваться по ситуации.

— Хорошо, я согласен. Но деньги мне нужны сейчас. И скажите, по какой статье возбуждено уголовное дело или хотя бы суть: за что этим старшим лейтенантом задержана молодая женщина?

— Ответ прост и однозначен: наркотики. Можете не спешить ехать. Отдохните до конца отпуска, у вас еще есть время.

Иван вернулся в номер и лег на кровать. Думать ни о чем не хотелось. Если надо, его мозг выдаст решение во сне. Внутренняя программа, по которой работал молодой тренированный организм, потребовала отдыха. Вскоре Иван уже спал.

В какое-то мгновение сработал рефлекс, глаза открылись. Сна словно не было ни единой секунды. Он тих и настроен на восприятие; он чувствительнее самого осторожного ночного зверя. Так и есть: в комнате кто-то едва слышно движется. Но профессионализм, отработанный годами, удерживает его от броска. Иван понял, что в комнате женщина, уже знакомая женщина, и оттого почти не опасная.

Недавняя собеседница, бесстыдно расстегивая воздушное платье, уже вознамерилась усесться сверху на лежащего на кровати мужчину. Иван только улыбнулся, наблюдая за этой картинкой и ожидая развития событий. Устроившись поверх простыни, красавица стала снимать платье, на что Иван отреагировал по-своему:

— А вы не перепутали кровать?

— Нет, не перепутала, ведь вашего соседа нет.

— Я имел в виду кровать в вашем номере, Ада Андреевна.

Ничего не стоило поиметь ее сейчас, но это так, всего лишь слова. Потому что каждая его сексуальная связь с женщиной всегда имела свою цену: могла принести дивиденды, а могла и смерть. И потому вместо секса он выбирал для себя кураж, исподволь иронизируя и над собой, и над страждущей и млеющей жертвой. На что только не способны женщины, желающие оседлать его, как строптивого, необъезженного жеребца.

К тому же Иван не сомневался, что все его действия, сопровождаемые словами, ею фиксируются на сверхчувствительную пленку. По-другому просто не может быть. Он работал в таком ведомстве, где знали ВСЕ и обо ВСЕХ, не говоря уж о своих сотрудниках. И словно для кино, но кино, предназначенного персонально для всесильного босса, Иван почти патетически произнес:

— Никакого секса не будет.

— Почему?

— Потому что вы не входите в мои планы в качестве сексуального партнера.

В мгновение ока ее рука метнулась куда-то вниз, но он крепкой хваткой перехватил ее тонкую кисть и, наваливаясь на женщину, подмял под себя так, что она оказалась под ним. В пылу схватки они съехали на пол. На высокой ноте она вскрикнула: