Тихий русский

Геныч примерил утверждение мэтра на себя – и пришёл в некоторое замешательство. Три книги в активе – и абсолютная неизвестность. Значит, если в них что и раскрылось, то не дарование, а литературная беспомощность. Но из безжалостно меткого замечания автора знаменитого романа «Ветер в ивах» можно извлечь полезный вывод. Раз любая следующая за третьей книга является чистейшим надувательством, надо преодолеть психологический барьер и начать надувать читателей сознательно. До сих пор Геныч надувать не пытался. В чём в чём, а в неискренности его нельзя было уличить. Вот так, по вдохновению, на чистой энергии заблуждения накатал он чёртову дюжину романов – честно сказать, печальный детектив!

Но никакая искренность не может заменить крутого профессионализма.

И вот он, вывод. Дабы разрушить стену неприятия и недоверия, воздвигнутую на его пути пекущимися лишь о финансовом благополучии издателями, надо забыть об оставшихся неизданными десяти опусах и начать всё сначала. Никто не заставляет неудавшегося писаку изменять себе, но если он всё ещё питает надежду протиснуться в едва заметную щёлку, за которой брезжит илюзорный свет признания, популярности и финансового успеха, то коренная перестройка внутренней структуры писательского «органона» неизбежна.

Прототип «медвежатника» Джимми Валентайна, выведенного на страницы рассказа блистательным мастером малой прозы О. Генри, перед походом на дело стачивал кожу пальцевых подушечек надфилёчком с целью придания пальцам столь необходимой взломщику сейфов повышенной чувствительности. «Некоторые пойдут на что угодно, лишь бы не загреметь в армию», – посмеивался Джон Леннон, встречая на улице урода или горбуна.

Старый друг Геныча Вольдемар Хабловский давно пытался наставить муромского фантаста на путь реализма. Вольдемар дрейфовал в одной лодке с Генычем, хотя лет пятнадцать назад переселился из Мурома в подмосковные Мытищи-грязищи – поменял муромскую грязь на мытищинскую. Он тоже мечтал о писательской карьере, но на его боевом счету пока не было ни одной изданной книги.

Уже много лет Вольдемар нёс нелёгкую службу сменного то ли инженера, то ли мастера в эскалаторном хозяйстве станции метро «Октябрьская». Геныч посылал метрополитеновскому «кроту» тяжеленные «кирпичи», а Вольдемар в свободное от починки эскалаторов время пытался пристроить Генкино “pulp fiction” в какое-нибудь из расплодившихся как поганые грибы после кислотного дождя издательств. «Битлз» дружно ненавидели группу «Шэдоуз», Геныч с Вольдемаром дружно ненавидели Донцову. Эта дамочка однажды кокетливо заявила с экрана, что её книги в библиотеках стоят на полке рядом с книгами Фёдора Михайловича Достоевского. На эту чудачку, как и на некоторых других представителей захлестнувшей книжный рынок «женской литературы», а также литературных подёнщиков «мужеска пола» Геныч накропал целый «венок эпиграмм». Он воспользовался калькой шестидесятых годов, когда среди московской интеллигенции получили хождение простенькие эпиграммки на некоторых известных деятелей литературы и искусства. В памяти Геныча осталось всего две таких: на Эммануила Каминку и Владимира Дыховичного.

Искусству нужен Э. Каминка,

Как заду третья половинка.

Искусству нужен Дыховичный,

Как заду галстук заграничный.

По этому трафарету Геныч и налудил следующее:

Нужна искусству Д. Донцова,

Как заду партбилет Купцова.

Нужна искусству П. Дашкова,

Как заду кепочка Лужкова.

Нужна Маринина искусству,

Как заду том Марселя Пруста.

Нужна искусству Полякова,

Как заду секс в стихах Баркова.

Искусству нужен Ф. Незнанский,

Как заду гражданин германский.

Нужна искусству Т. Толстая,

Как заду клизма холостая.

Нужна Юденич М. искусству,

Как заду ложе от Прокруста.

Искусству нужен В. Сорокин,

Как заду сфинктер волоокий.

Искусству нужен Б. Акунин,

Как заду длинный хвост акулий.

Нужна искусству М. Серова,

Как заду бомба из Сарова.

Искусству нужен В. Пелевин,

Как заду мир, хрусталь и Ленин.

Искусству нужен С. Гандлевский,

Как заду скипетр королевский.

Искусству нужен Эдвард Тополь,

Как заду альманах «МетрОполь».

Если падать – то с высокого верблюда. Тот, кто вынашивает планы завоевания книжного рынка, должен проникнуться психологией «туалетного работника»: поигрывающий вантусом рубаха-парень знает, что ему неизбежно придётся замараться. И Геныч, превозмогая себя, пустился во все тяжкие.

Вскоре готовый синопсис будущего лувсепока-бестселлера – принципиально новой, не типичной для Геныча, нефантастической повести – лежал на столе, в нетерпении ожидая детальной разработки. Сюжет его был прост и незатейлив – примерно вот такой.

Международные террористы подлавливают в заокских просторах безработного русского инженера. Угрожая убийством, они требуют колоссальных отступных. Денег у парня нет, и тогда бандиты предлагают немолодому уже мужику совершить террористический акт против своих соплеменников. Отчаявшийся, озлобленный на весь белый свет, плохо питающийся инженеришко неожиданно для самого себя вызывается убить ныне действующего президента России. И так далее и тому подобное. В конце концов инженер добирается до «человека №1» в российском государстве, а под занавес кончает жизнь самоубийством.

Миленькая должна была получится повестушка – чисто рыночной направленности. Геныч уже написал пробную первую главку и, как он это всегда делал, – чёткую неожиданную концовку. Оставался сущий пустячок – серединка, которая связала бы начальную бредовину с финальной ахинеей.

И тут у Геныча заколодило. Будто кто-то нашёптывал тихонечко в его отмороженные давным-давно уши:

– Отступись от богомерзкой затеи, выбрось непотребный синопсис на помойку и забудь о едва не совершённом тяжком грехе.

Этим «кто-то» оказался не Господь Бог, а Его Величество Страх. Считавшийся среди знавших его людей фрондёром, интеллектуальным забиякой, провокатором и «внутренним эмигрантом» Геныч сделал неприятное открытие: по большому, «гамбургскому» счету, он ничем не отличается от агрессивно-послушного муромского большинства.

Вот это импеданс, вот это патология!

Повесть ешё не написана, а он уже наложил в свои поношенные, с мотнёй, как у коня, штаны в «предвкушении» оргвыводов компетентных органов. Интересная деталь: сам-то президент Владлен Бездорогин, на которого виртуально, на страницах повести, поднимает руку герострат-инженеришко, тоже является выходцем из закрытой «конюшни» гэбистов, причем выходцем недавним! Как-то он воспримет этот инфернальный сон-не-сон, намёк-не-намёк, аллюзию-не-аллюзию?

Пока обладающий развитым воображением Геныч отстирывал брюки, не страдающие комплексом вины и неполноценности писаки опередили затюканного, как апостол из известного театрального спектакля, провинциала. Популярный ежемесячник «Секреты Полишинеля» опубликовал отрывок из романа двух расторопных французиков, в котором описывалась самая захватывающая из всех на свете охот – охота на человека. Этим человеком был президент России.

Но для Геныча это ничего не меняло: скандальная публикация состоялась, когда он уже налудил несколько десятков страниц своего мрачного потенциального хита. Мнимый приоритет «галльских петухов» его не смутил. Он знал, что с учётом теперешней быстроты письма, с какою работают профессионалы, чужестранцы начали работу над своей книгой после того, как «сам себе худсовет» Геныч утвердил фабулу и сюжет русского лувсепока. Читать чужую книгу он не собирался, не боялся и втёмную попасть в чужой проторенный след. Французы вели повествование от лица «верхов, которые не хотели жить по-старому», а Геныч смотрел на проблему ликвидации президента со стороны «низов, которые жить по-старому не могли».

Се ля ви, господа «лягушатники».

Сейчас в его голове теснились вызванные им к жизни образы «героев» богомерзкой книги. Работа над ней была в самом разгаре, и ни один человек, включая Генкину великомученицу-жену, не ведал, на что и на кого замахнулся изверившийся провинциальный «терминатор»…

Геныч миновал два мусорных бака, установленных на обочине так, чтобы автомобилистам было сподручно выбрасывать мусор не выходя из машины, в какую бы сторону они ни ехали. Но и автомобилисты, и безлошадные обыватели всё время промахивались, поэтому обочины постепенно превратились в свалку отходов.

За импровизированным футбольным полем с воротами без сетки, у подножия естественной горы возвышалась неопрятная гора искусственная – так мог бы выглядеть взорванный террористами жилой дом. В самом деле, громадная куча досок, щебня и кирпича ещё совсем недавно была домом – очень старым и нежилым. До революции дом был и назывался публичным – замечательная, надо сказать, «институция»! Много лет он мозолил глаза местным перестроечным и постперестроечным властям, намекая на их, властей, полную проституированность. Власть не выдержала издевательства и распорядилась снести пустующее здание – утёрла нос террористам.

А ведь можно было распорядиться иначе: поспособствовать возрождению одного из важнейших для цивилизованного человека с его увядающим либидо институтов – института платных сексуальных услуг в удобных стационарных условиях! На худой конец, отреставрировать довольно крепкое здание и устроить в бывшем публичном доме ещё один городской музей – туда бы уж не заросла народная тропа! Но чёрное дело сделано, и громадная куча мусора вот уже несколько месяцев украшает город на въезде с наплавного моста – визитная карточка распада, безалаберности и разрухи, охвативших вместе с Муромом всю необъятную Россию. Зато народу есть о чём спорить на бутылку: какую кучу быстрее вывезут на свалку – нашу муромскую, или оставшуюся от башен Всемирного Торгового Центра после лихого воздушного налёта исламских террористов?

Губы Геныча невольно расплылись в улыбку. Секса, секса надо побольше закладывать в будущую книгу! Если среди персонажей очень мало либо совсем нет легко доступных женщин, бросай писать такую книгу и сразу пиши пропало. Космические и просто проститутки всегда в цене – точ-в-точь как московская недвижимость.

На высоком холме справа (если смотреть на съезд по улице Воровского с понтонного моста) артель шабашников продолжала заниматься увеличением мировой энтропии – разрухи, хаоса и беспорядка. Хмурые мужики с сурово-похмельными лицами сносили под корень окружающую вершину холма балюстраду. На вершине предполагалось в скором времени установить грандиозный по муромским меркам памятник самому Илье Муромцу. По мнению городского архитектора Безрукова, сплошной каменный пояс существующей балюстрады не даст в полной мере наслаждаться монументальным Ильёй, поэтому шабашникам предстояло обнести верхушку холма жиденькой, просвечиваемой насквозь металлической оградой.

Разговоры вокруг будущего памятника были не беспредметными. Уже изготовили его модель, и началась работа над собственно памятником: мощной фигурой затянутого в кольчугу Ильи Муромца с мечом-кладенцом в могучей руке.

Но возникла проблема с выбором наиболее подходящего места для творения скульптора Кривоклыкова. Мнения муромских «кувшинных рыл» разделились.

Одни требовали поставить монумент на «малой родине» Ильи – в селе Карачарове, которое уже давно включили в черту города.

Другие мечтали воздвигнуть памятник рядом с обелиском Неизвестному Солдату – на «театральной» площади.

Третьи предлагали использовать муромский железнодорожный вокзал – чтобы защитника земли русской могло лицезреть наибольшее количество людей, попадающих в город через железнодорожные «ворота».

Четвёртые настаивали на парке имени 50-летия советской власти, но это предложение зарубили сразу – на корню.

Пятые ратовали за площадь перед бывшим горкомом КПСС – но там уже стоял понурившийся, засранный голубями и воронами и отнюдь не святой дедушка Ленин, вдобавок наотмашь исхлёстанный язвительным писательским пером Виктора Пелевина.

Шестые были не прочь поместить кривоклыковский шедевр на въезде в Нуров со стороны областного центра – Владимира, – но место было занято «Былинным камнем» с аляповатым барельефом всё того же Муромца.

Победили седьмые – решено было соорудить монумент в расположенном на крутом берегу Оки Окском же парке. Сен Жермен де Клу и Сен Жермен же, но де Пре. Стоит ли добавлять, что Окский парк носил и продолжает носить гордое имя Ленина?

По замыслу скульптора и архитектора, Илья Нуровец должен был зорко смотреть в заречные просторы – строго на Восток, откуда в былые времена совершали на Муром опустошительные набеги разнообразные нехристи. В правую руку (десницу) самого известного древнерусского богатыря предполагалось вложить большущий меч-кладенец. После утряски всех проблем работа закипела. Открытие памятника хотели приурочить к 1140-летию города, то есть к августу 2… года.

Геныч неодобрительно помотал головой – не занятые сокрушением балюстрады артельщики спиливали росшие на склоне горы кусты и деревья.

Памятник Илье Муромцу собрались воздвигнуть рядом с колесом обозрения. А это «чёртово колесо» попирало землю именно в том месте, где когда-то возвышался самый большой и красивый из многочисленных муромских соборов – Богородицкий. Первоначальное его, перестроенное в дальнейшем, здание возникло ещё в середине XII-го столетия. В 1239-м году собор был разрушен татаро-монголами. Восстановили его только после победы Ивана Грозного над Казанью.

В XIX-м веке при соборе появилась новая колокольня почти шестидесятиметровой высоты. Тысячепудовый колокол разносил благовесты на двадцать вёрст окрест древнего Нурова. Золочёные купола и особенно колокольня собора были хорошо видны с разных точек города, а вид православного храма со стороны реки восхищал даже нехристей. Богородицкий собор являлся национальным достоянием России, но пришедших к власти большевиков это не интересовало. Результат их равнодушия, тупости и варварства – нынешнее «чёртово колесо» – весьма неравноценная рокировка!

При всём при том территория Окского парка имени Ульянова-Ленина – это территория муромского кремля, появившегося примерно в годы основания Москвы. Муромский кремль простоял до конца XVIII-го века: когда неизбежные энтропийные процессы привели его в полную негодность, по приказу Екатерины II-ой он был разобран.

Геныч повернул направо, миновал милицейский пост, рядом с которым притормаживают автомобилисты и мотоциклисты, чтобы неохотно расстаться с пятнадцатью рублями за пользование переправой, и ступил на пешеходную дорожку моста. Слава Богу, с безлошадных плату не брали – да и что с них возьмёшь? На памяти Геныча это был уже третий по счёту наплавной мост, соединяющий древний Нуров с Нижегородской (Горьковской) областью: предыдущие два сгнили заживо – от сырости. Одно время Муром тоже входил в состав Горьковской области, но в 1944-м году его отписали Владимирскому «княжеству».

Несмотря на не слишком тёплое утро, почти все понтоны с северной стороны моста были оккупированы рыболовами. Рыболовы занимались любимым делом прямо под плакатами, предупреждающими, что за ловлю рыбы с моста нарушителям грозит штраф в размере пятисот рублей. Нарушители на предупреждение плевали – как и в мутноватую воду.

Удочек не было видно вовсе: незаконопослушные в массе своей муромские рыбаки в отличие от рыбы не хотели плавать мелко – использовали так называемые «пауки», которых без натяжки можно назвать разновидностью рыбацких сетей. Вооруженные браконьерским орудием лова «веб-дизайнеры» зачастую работали в паре. Они были полностью отрешены от окружающего их «нерыбацкого» мира – в том числе от ментов и мостовой обслуги, каковые давно отказались от пустой затеи когда-нибудь слупить с каждого браконьера пятьсот целковых: на Руси неписанные законы гораздо твёрже писаных. И то сказать: для многих обладателей отнюдь не интернетовских «сетевых паутин» их молчаливое занятие было не развлечением, не пустою забавою, не хобби и не спортом – настоящей борьбой за выживание. Выловленной в Оке рыбой они поддерживали нищенское существование своих семей, продавая улов задёшево либо сразу бросая рыбу на забывшую вид, вкус и запах мяса голую семейную сковородку.

С середины наплавного моста открывалась «широкоугольная» панорама моста другого – железнодорожного. Он перешагнул реку в полутора-двух километрах выше по течению. В данный момент мост подвергался модернизации. По муромским меркам платили на реконструкции железнодорожной «артерии страны» исправно и прилично. Устроиться на работу в победившую на тендере московскую фирму хотели многие обнищавшие муромцы. Да только не всех желающих брали: отбор был жёстким, а тест на трезвость – просто жестоким. Может быть, возведённый ещё до революции 1917-го года мост и впрямь становился жёстче, прочнее и устойчивее, но его вполне пристойный внешний вид был безнадежно изуродован московскими мостостроителями-«манкуртами». Теперь он выглядел типичным новоделом с нарушенными пропорциями ажурного, прежде гармонично сложенного металлического тела на стройных и мускулистых ногах-«быках».

Геныч усмехнулся себе под нос. Под мерный плеск струй небыстрой равнинной Оки мысли текли так же неторопливо, несуетно и спокойно. Но новый облик моста, испохабленного эклектичными, угловатыми наростами новодельных конструкций, заставил его вновь вернуться к обдумыванию книги.

Замысленный вначале как остросюжетный детектив, лувсепок Геныча неуклонно обрастал подрывающими «чистоту жанра», не нужными рынку подробностями. Такое не продашь: это не мост, по которому, хаешь его или хвалишь, всё равно пойдут поезда – выбора-то у поездов нет. А у читателя есть – более чем широкий.

Увы – Геныча уводило в сторону. Уже увело. Осуществлённая идея зачастую оказывается настолько не похожей на первоначальный замысел, что даже современная генетическая экспертиза отказывается признать их вроде бы кровное родство – так плотны многочисленные последующие наслоения. Когда-то об этой особенности всякого творческого процесса толково рассуждал Джон Леннон – тема была ему очень близка, и он знал, о чём говорил. Размытость жанра – клеймо неудачника, пытающегося очаровать издателей, но получающего в ответ лишь недоумение и брезгливые усмешки последних. Подобное «странное варево» отторгается ими сходу – как чужая почка после ошибочной пересадки. Такие эклектичные тексты «от блондинок не ушли, и к брюнеткам не пришли»: кесарю кесарево, слесарю слесарево, а писаке-маргиналу – маргиналово.

Но: продолжайте бег, продолжайте бег, продолжайте бег во что бы то ни стало!

Пусть Геныча занесло не в ту степь – книгу так или иначе придётся дописывать. Вернее, даже не так. Когда дело зашло достаточно далеко, когда ты уже примерно на треть погрузился в инфернальную глубину «ада новой книги», разверзшегося перед тобой с момента прихода на бумагу самой первой фразы, когда в целом пока ещё ходульные герои постепенно обретают толику плоти, крови и пластичности, книга перехватывает бразды правления в свои руки и начинает… писать себя сама! Ты становишься лишь послушным исполнителем-реализатором, зомбированным ею посредником, простым, как гитарный плектор Пола Маккартни, медиатором. Теперь не ты ведёшь повествование, а оно само увлекает тебя в неизведанные лабиринты фабулы, композиции и сюжета – сопротивление, чёрт побери, бесполезно!

Ширина реки в створе моста – приблизительно четыреста метров. Ничего себе ручеёк. Рифлёный настил пешеходной дорожки вывел Геныча на асфальт: уже не владимирский – нижегородский.

Из навашинских автобусов десантировалась на виду у скучающих возле бытовки ментов разношёрстная толпа приезжих. Их интересы в основном ограничивались территорией муромского рынка, поэтому большинство туристов поневоле были обременены вошедшими в анекдот вместительными клетчатыми баулами. Дабы не платить за пользование мостом, водители навашинских автобусов паркуются на нижегородской стороне реки – как и частные автомобилисты. Оставшуюся часть пути до муромского рынка негоциантам приходится преодолевать «пеши» – всего-то около километра, зато почти всё время в гору.

Раскладывая складные тележки, радостно гомонящий народ принайтовывал к ним безразмерные баулы – «бабьими» в основном, а не рыбацкими и не морскими узлами, потому как состоял этот народ главным образом из женщин. Водители автобусов доставали сигареты и с наслаждением разминали ноги, ну а владельцы частных транспортных средств, сплавив на муромский базар впрягшихся в тележки жён, сестер и матерей, налегали не только на табачок, но и на пивко – благо, стилизованная под лежащую на боку пивную бочку забегаловка была совсем рядом: в близком и далеко не случайном соседстве с милицейским постом.

Геныч обошёл торговок стороной и, забирая влево, наконец ступил с асфальта на землю.

Справа, вверх по пологому склону, текла в направлении Навашино редкая пока вереница машин, среди которых промелькнул и давешний «мерседес» – чёрт знает с какими номерами. Густеющий кустарник заметно срезал уровень доносящегося с шоссе и автобусной остановки шума, и у Геныча отлегло от сердца, он начал отмякать. Хоть на часок-другой уединиться: не слышать пошлой болтовни горластых баб, не видеть вечно подозрительных и похмельных ментов, не обонять пивную отрыжку вываливающихся отнюдь не из бочки Диогена расхристанных автомобилистов. Просто бежать куда глаза глядят – в прямом смысле этого слова.