Помоги проекту - поделись книгой:
— Работай… — хлопнул Палыванч Вадика по плечу и отечески, добро улыбнулся: дескать, с кем не бывает.
На следующий день «молодые» прослушали с утра «Вводное» в исполнении того же хлыща, похожего на киноактера, и после обеда стали заниматься изучением устройства парашюта и тренировочной укладкой, а они — «старики» — приступили к новой и последней теме: «Особые случаи».
Весь день — особые случаи…
Зависания, перехлесты, обрывы строп и подвесных систем, спуск на двух куполах (когда нечаянно раскрывается запасной парашют), приводнения, приземления на крыши, на провода, на лес, на овраги… Чего только не наслушались! На перекурах тягостно молчали — слышно было, как жужжали осы, не поделя никак валявшийся под скамейкой леденец, — воротили друг от друга глаза, сплевывали под ноги, в мелкую как цемент белесую пыль, перемешанную с окурками и горелыми спичками; кто-то попытался травануть анекдот — не поддержали, не расшатались (анекдот, правда, был «бородатый»).
— Ну, чего нос повесил? — деланно шутливо толкнул Вадик Игоря в бок.
— Чего? Я — ничего. А ты?
— Да я тоже — ничего…
— Поговорили… — криво улыбнулся Игорь, стреляя окурком в урну.
Глядя под ноги, осунувшийся, ставший будто меньше ростом, Леха Гарик заговорил вдруг тихим, раздумчивым, для него непривычным, голосом:
— Как-то не задумывался эти дни… Прыгать так прыгать — прыгают же люди… А сегодня как наслушался… — Леха погладил себя по груди, по шее. — Тоска…
Какое-то ожесточение появилось у Вадика к Лехе после его слов и даже, может, злорадство, — не я один боюсь, другим, похоже, еще страшнее. И от этого появилось сознание своей силы: я хоть, по крайней мере, не ною.
— Тоска — так откажись, — сказал он жестко, сам себе удивляясь, — чего нам душу травить?..
Леха недоуменно посмотрел на Вадика выпуклыми влажными глазами, ставшими темно-ореховыми, поспешно опустил их, буркнул:
— Сам-то уверен, что прыгнешь?
— Уверен! — сказал Вадик (видно, бес какой-то в него вселился) и тут же себя одернул: не надо бы давать таких обещаний — мало ли что, но бес за него повторил: — Прыгну!
— Посмотрим…
Перекур кончился. Палыванч звал заниматься. Когда поднимались с лавок, кто-то бросил — то ли шутливо, то ли всерьез:
— Ну, пойдем дальше слушать страшные истории…
После обеда отрабатывали действия в особых случаях, учились резать стропы, выбрасывать запасной парашют при частичном отказе основного… Да, это были не бирюльки, это была серьезная мужская работа.
— Чего-то Гарика не слышно, — с презрительной жалостной улыбкой сказал Палыванч.
— Да что-то раздумался я, — отозвался Леха. — Фантазия, знаете, нашла…
— А ты ее, фантазию, в кулак. Да зажми. Ты же мужик. И вы все — тоже… Сейчас самый ответственный период. Крепитесь…
Вадик покорил себя за то, что обидел Леху.
Этим вечером Леха не пел и не играл на гитаре, никто не дурачился и не травил. В казарме впервые за четверо суток было тихо. Спать легли рано, еще до отбоя, но уснуть никто не мог. Лежали, смотрели в потолок или ворочались, давя в себе вздохи… Назавтра, после обеда, назначены были прыжки.
Утром повели на медосмотр. Утро было обычное, тихое и жаркое, и не верилось, что сегодня может произойти что-то необычное. И неожиданно пришла Вадику мысль, что для них этот день — поворотный, для всех остальных он ничем не примечательный. И от того, прыгнет он или нет, в мире ровным счетом ничего не изменится; изменится лишь в нем самом…
Доктор сказал Лехе сожалеюще:
— Что-то пульс у вас частит, молодой человек. Да и давление неважное…
— Да? — оживленно, с плохо скрытой надеждой произнес Леха и напрягся, ожидая решения.
— Ничего, на старте проверим еще раз, может, нормализуется.
Леха с трудом скрыл разочарование.
Когда выходили из медчасти, кто-то пробурчал:
— Пижон этот Гарик. А поначалу такой делапут был…
Леха слышал эту реплику и не сказал ни слова в ответ, даже не повернулся. А Вадик опять упрекнул себя за преждевременные обещания — «Прыгну! Прыгну!» — а вдруг да нет?! Что тогда?..
После завтрака прыгали с тренажера — двухметрового дощатого сооружения, похожего одновременно и на ящик, и на крыльцо; потом Палыванч распустил их — «Отдыхайте», — а сам куда-то исчез. Ребята разбрелись кто куда, слонялись, курили, молчали. Несколько человек, собравшись в курилке, невесело, как-то полусонно, переговаривались, нервно смеясь… Перед обедом приехали на грузовике спортсмены, стали грузить из склада свои парашюты.
Вадик томился. И так хотелось поскорее избавиться от этого липкого, сковывающего чувства; было состояние, как перед экзаменами, — хотелось поскорее предстать перед экзаменатором, а там будь что будет.
Но события шли своим чередом, без спешки. Ребят сводили на обед — аппетита не было ни у кого, — потом заставили грузить парашюты, привели на аэродром, опять стали повторять особые случаи. (Черт бы их побрал, эти особые случаи!) Еще раз смерили давление и пульс. Допустили всех, и Леху тоже. Разбили на три взлета. Вадик попал в первый взлет. «Хорошо, хоть в этом повезло. Не ждать». Ждать уже не было сил…
Дальше события стали развиваться быстро — и как во сне.
Их взлет построили по весу: первым — Корень, за ним — Игорь, потом Вадик, Леха и еще двое парней…
Надели парашюты… (Пряжка на левой ноге не застегивалась… Не застегивалась долго пряжка…)
По одному стали проходить стартовый осмотр: пятеро спортсменов по очереди копались в ранце…
Последним копался Палыванч и говорил что-то…
Повели к самолету…
Резко и сильно пахло чебрецом…
Рассадили по весу… (Лавки жесткие, в салоне пахнет утром, очень прохладно почему-то.)
Палыванч три раза показал по два пальца. Это означало: выпрыгивать тремя двойками… Ничего не слышно, что он говорит, — ревет двигатель…
Вадик оказался первым во второй двойке, каким-то инстинктом почувствовал: первому хуже…
Самолет взревел еще сильнее и покатился, подпрыгивая на кочках…
Заложило уши, потом что-то в них булькнуло, отпустило, опять заложило, земля полетела вниз — взлетели…
И когда взлетели, будто прояснило, словно потное стекло протерли сухой чистой фланелью — Вадик проснулся. Проснулся и удивился: как он попал сюда? Все показалось каким-то другим, резким и выпуклым. Он увидел себя сидящим в тесном салоне, пропахшем самолетным специфическим запахом, смешанным с тонким ароматом прохладного утра; из иллюминаторов на дюралевый рифленый, вибрирующий пол падали круглые желтые столбы света, в которых толкались золотистые пылинки; и пол, и борт, к которому прислонялся Вадик, вибрировали мелко и звонко, и за тонким непрочным металлом чувствовалась пустота, бездна. И не верилось, что летят они, то есть набирают высоту, затем, чтобы прыгать в эту бездонную пустоту. Нет, разумом Вадик понимал все — само существо не верило, ибо это противоестественно самому человеческому естеству. И он не верил, не верил, не верил в то, что придется прыгать; это казалось настолько бесчеловечным — выбрасывать человека с такой высоты, что нельзя было, невозможно было в это верить. Вот не верил он — и все!
А самолет набирал высоту медленно, как-то буднично… Прямо перед Вадиком сидели Корень с Игорем. У обоих дубленые серые лица. Рядом с Вадиком, откинувшись к иллюминатору и закрыв глаза, бледный как мел, с синими губами, сжался Леха. В хвосте, у грузового отсека, сидел на парашюте Палыванч. Он о чем-то довольно оживленно разговаривал с курносой спортсменкой (как она тут оказалась — Вадик не заметил). Толкнул Леху локтем. Тот с трудом разлепил веки — глаза его оказались теперь лиловыми, как у новорожденного теленка. Вадик выразительно кивнул в сторону курносенькой спортсменки: дескать, смотри, твоя знакомая. Леха, похоже, не понял, что хотел от него Вадик, — он длинно посмотрел туда, куда ему указывали, в глазах не отразилось ровным счетом ничего, они остались такими же мутными, — полуотвернувшись, опять привалился оранжевым ярким шлемом к борту.
Непонятно как, но чувство обреченности и апатии к окружающему миру передалось от Лехи Вадику. Он снова поник, уставившись в пол, смотрел и ничего не видел, в голове присутствовали какие-то мысли, но ни одна не всплывала на поверхность сознания. Сильно подташнивало, и в животе будто что-то натягивалось, накручивалось…
«Может, поэтому говорят — животный страх? Потому что в животе ноет?.. — сказал внутри Вадика незнакомый голос. — Нет, так не пойдет. Встряхнись, парень!»
Вадик поднял голову, подмигнул Игорю, у того на лице не дрогнул ни один мускул.
«Вот сидим, подмигиваем, хорохоримся друг перед другом, а ведь… ведь прыгать каждому придется в одиночку. Один на один с этой… с этой… с этой бездной. Как перед пастью удава… И ведь придет время, когда будешь один на один со смертью! И никто… никто не поможет и не заменит тебя, пусть хоть сто человек будут стоять у одра. И никакие заслуги, и никакие награды… Уф!..»
Эта мысль так поразила Вадика, что страх опять отступил. В конце концов — что этот прыжок по сравнению с тем, что еще предстоит всем нам без исключения, — со смертью?!
Когда загорелась над дверью зеленая лампочка, Палыванч просунул руки в лямки парашюта, на котором сидел, форсисто, как показалось Вадику, вскинул его на спину, с лязгом застегнул карабины и открыл дверь. Засвистел ветер, поднял в салоне пыль, закрутил откуда-то взявшиеся бумажки — и в двух метрах от Вадика разверзлась синеватая прохладная пропасть. Захотелось отодвинуться от двери подальше… подальше… А Палыванч, поставив одну ногу на обрез и опершись о борт локтем, почти висел над бездной, выглядывая ТУДА. Потом повернулся, показал два пальца и помахал ладонью снизу вверх: поднимайтесь.
Корень поднялся — лицо его было как кусок говядины, — пошатываясь, сделал шаг к двери, остановился, уперевшись шлемом в верхний обрез. Палыванч и курносая спортсменка держали его сзади. Загорелась желтая лампочка. Корень дернулся было прыгать, но его удержали. Палыванч что-то быстро и неразборчиво заговорил ему на ухо, курносая гладила по плечу. Корень согласно кивал головой… А лицо его было совершенно бессмысленным.
Загорелась красная лампочка, и взревела сирена дурным голосом. Палыванч отпустил Корня.
— Пошел!
Пашка обернулся, наверно, не поняв, инструктор легонько толкнул его в плечо и еще раз крикнул прямо в лицо:
— Пошел!
— Есть — пошел! — гаркнул Корень и, блеснув зубами, исчез. Вот был только — и уже нет… И уже белый гриб парашюта распустился где-то далеко внизу… Странно!
Палыванч схватил Игоря — у Игоря было каменно-непроницаемое лицо (Вадик позавидовал: откуда только берется у него такое хладнокровие?), — подвел к люку.
— Пошел!
Игорь ступил было шаг… занес ногу… но вдруг отпрянул назад, ухватился рукой за обрез двери… Глаза его были совершенно круглые и белые, как самодельные оловянные ложки.
— Руку на кольцо! Пошел! — заорал Палыванч и стал отдирать белый на сгибах, намертво ухвативший дюраль, кулак Игоря. Игорь затравленно озирался и скалил зубы…
Вадику было стыдно… За слабость Игоря, за откровенную телячью радость Лехи. Стыдно — и еще жутко. Как было жутко и стыдно за людей вообще, когда он случайно попал на бойню… Он тогда год не ел колбасы.
Игоря все-таки оторвали от двери, посадили на прежнее место. Самолет заходил на второй круг. Опять загорелась желтая лампочка, и опять Палыванч, теперь красный, вспотевший, какой-то виноватый, показал два пальца. Вадик ждал этого, но, поднимаясь на вялых, отсиделых ногах, не верил, что уже пришла его очередь, что уже пора, не верил — и все… Он подошел к Палыванчу, не чуя ног, не чуя тела, — лишь одно потное крашеное, скользкое кольцо в правой руке. Палыванч подвел его к обрезу двери. Внизу, у самых ног, плавала дымка… Сквозь нее — квадратами — зеленела, желтела земля… Белело какое-то село… Еле ползла машина по ниточке шоссе…
— Вниз не смотри, — сказал Палыванч. — Смотри в небо, как подобает орлу.
— Ты же смелый… ты прыгнешь, — прошептал над ухом девчоночий тонкий голос. — Только вниз не смотри.
Вадик обернулся, увидел рядом курносое знакомое лицо, в конопушках, в мелких капельках пота, и кивнул, давая понять, что да, он — смелый, что да, он — орел, что благодарен за поддержку, что не будет смотреть вниз, что у него все хорошо и он не подведет, будьте спокойны. И в самом деле, в этот момент он ничего не боялся, ни о чем не думал, он был уверен, что прыгнет и что все будет хорошо.
Вадик напряженно ждал, но все равно завывание сирены и команда «Пошел!» прозвучали неожиданно… И когда они прозвучали, Вадик вздрогнул и обернулся. Он обернулся и спокойно, как ему казалось, ответил: «Есть — пошел!» (как положено), и встретился с Игорем глазами, и кивнул ему (совершенно не было страха, ну ни капельки! — даже удивительно), и сделал шаг вперед.
Он сделал шаг вперед — и его тут же задергало, затормошило, будто кто-то держал как щенка за шиворот и тряс; и гигантский насос качал в лицо спрессованный, упругий, волокнистый воздух… Рука как бы сама по себе рванула кольцо, и сразу же появилось жуткое ощущение, будто державший за шиворот отпустил — падение почувствовалось кожей, позвоночником, всеми клетками сжавшегося тела. Вадик услышал удары собственного сердца, они отдавались в руках и в ногах — тук-тук-тук, — а в мозгу, в унисон сердцу, отзывалось: «Ну! Ну! Ну!»
Через четыре удара сердца могучая рука вновь подхватила на лету и так встряхнула — и так от этого лязгнули челюсти, — что из одного зуба у Вадика выскочила пломба…
Сделалось тихо. Очень тихо. Тихо, белесо и как-то благообразно. И пахло необычно и непонятно: то ли составом противомышиным, то ли ладаном или касторовым маслом. И совершенно не чувствовалось, как опускаешься: казалось, висишь на одном месте. Прибили к небесному своду качели, и ты на них качаешься… Над головой неподвижно стоял желто-серый купол в ровных квадратиках усилительного капронового каркаса, ветерок пошевеливал кромку, раздувал «карманы», посвистывал в стропах — и таким прозаичным, обыденным увиделось все только что происшедшее, таким маленьким показался купол, что Вадик отчего-то подумал, что парашют раскрылся не полностью. Подергал за стропы… Нет, полностью.
А кто это там орет? Да все матом?..
Метрах в ста висел другой парашютист. Он орал, захлебываясь, похабную песню и размахивал в такт руками и ногами. В оранжевом шлеме… Да это же Леха! Официант, а ругается как сапожник…
— Леха-а! Прыгнул! Молоток!
— Прыгну-ул!
— Молото-ок! — говорю.
— Чего-о?
— Подрастешь — кувалдой будешь!..
— От такого и слышу-у…
— Ха-ха-ха!
— Го-го-го!
— Эй, «второй» и «третий», хватит хулиганить. Готовьтесь к приземлению, — раздалось с земли хрипло-мегафонное. Вадик вздрогнул от неожиданности и стыда: оказывается, на земле все слышно…
Под собой, почти под ногами, Вадик увидел зеленое поле аэродрома, толпу людей (все с мизинец), красные флажки старта, полосатую «колбасу», указывающую направление ветра, а чуть в стороне — несколько рыжих выгоревших крыш среди зелени — лагерь. Движение, то бишь снижение, теперь было заметно. И с каждой секундой все явственней и явственней… Все быстрей и стремительней… Земля приближалась, выгибаясь горбом… То место, куда несло, выворачивалось пупом — все двигалось, перемещалось: ангары, полосатые поваленные столбы, кусты татарника, — а ТО место стояло на месте, и только все на нем увеличивалось, укрупнялось, делалось четче и резче: трещины в земле, пылящая сизым семенем полынь, бегающие ящерицы — все как под лупой… Вот… вот… сейчас… только бы не камень…
— «Второй», смотри на горизонт! На горизонт! Не смотри под ноги и не поджимай их! Не поджимай ноги! «Третий» — тоже! Не поджимай ноги, «третий!» Напрягись, «второй»…
Вадик несколько распрямил ноги — хотя казалось, что они у него «как положено», — и в этот миг наткнулся на что-то твердое, жесткое, неподатливое… Парашют, пролетев несколько метров по ветру, скомканно и вяло опустился на землю; и было тихо, и стрекотали в траве кузнечики. И вдруг до Вадика дошло, его всего прямо прострелило: ВСЕ ПОЗАДИ! Он уже на земле — вон песок на зубах скрипит… Вадик вскочил — нигде ничего не ломило, не болело! — расстегнул лямки и зачем-то ударил ногой, будто хотел лишний раз убедиться в незыблемости почвы под ним.
Неподалеку человек в оранжевом шлеме отплясывал какой-то дикий танец; он отплясывал и орал что-то нечленораздельное, с безумными, в пол-лица, глазами.
— Ну, как я?.. Видал? — запихивая в парашютную сумку купол вместе с грязью и кустом какой-то лопушистой травы, спросил Леха, — Ничего я вел себя, а?.. А здорово, а?
Леха был веселый, безалаберный, глуповатый и хвастливый, — Леха был прежним, как в первый день знакомства.
— А ты — молодцом… Ты даже улыбался.
— Правда? — польщенно расплылся Вадик, все прощая Лехе на год вперед.
— Правда… Правда, улыбкой ту твою гримасу я называю условно.
Они рассмеялись. Легко, беззаботно, счастливо. Таким счастливым Вадик не чувствовал себя никогда раньше. Тело сделалось невесомым, и будто переродилось все в организме… Какое-то животное, реликтовое, изначальное, первородное счастье распирало Вадика, сжимало горло, мешало говорить… И весь мир кругом изменился — Вадик это вдруг ясно понял и удивился, — он стал другим, мир, — радостным, солнечным, справедливым; и было два дня, две жизни, две эпохи, два мира: ДО ПРЫЖКА и ПОСЛЕ.
Поделиться книгой: