В объятиях дождя

– Ты ждешь продолжительного или краткого объяснения?

– Я желал бы такого, которое ни во что меня не впутает.

– Полагаю, что заслужила такой ответ.

– Да, заслужила!

– Револьвер теперь лежит на верхней полке в чулане. Он не заряжен, в обувной коробке со старыми снимками. По большей части на них снят ты. На одном-двух и я присутствую. В общем, они наверху, и Джейс не сможет до них добраться. Да ему и ни к чему, но если тебе захочется их посмотреть, то, пожалуйста, поступай с ними, как сочтешь нужным. Сама я не знаю, что с ними делать.

Впервые за все время я внимательно вгляделся в темные мешки под ее глазами. Хотя это были не мешки…

– Это тебя твой парень разукрасил? У которого ты украла револьвер?

Она откинулась на спинку скамьи, втянула руки в рукава рубашки, так что и пальцев не стало видно, а у меня появилось ощущение, что сейчас мне предстоит выслушать повесть о двадцати годах ее жизни.

– Папа отвез нас в Атланту, но у него возникло какое-то странное чувство относительно работы у твоего отца, так что уже через три дня он уволился и стал работать у людей, которые его предупреждали, чтобы он не связывался с Рексом Мэйсоном. Так или иначе, но отец устроил свои дела, и мои тоже. Меня отдали учиться в хорошую частную музыкальную школу, расположенную недалеко от так называемой Академии Пэйс. Там меня многому научили, но я тогда же поняла, насколько хорошее образование дала мне мама. Одно открытие вело к другому. Мою игру услышали в Джуллиарде[16], я получила грант на дальнейшее образование и четыре года прожила в Нью-Йорке – училась, играла на пианино и дрожала от холода с ноября по март…

Нет, Кэти изменилась: изменились ее голос, фигура, выражение лица, да и все остальное – она выросла, обрела жизненный опыт, однако тон голоса, насмешливый по отношению к самой себе, давал понять, что она – все та же, прежняя. Под внешней оболочкой оскорбленной и униженной женщины скрывалась Кэти.

– Чтобы заработать побольше, я по уик-эндам играла в барах и в джазовых клубах Манхэттена. Когда я достигла совершеннолетия, позвонили хозяева клуба, и я начала играть по вечерам, при свечах, там, где на столики стелят белые скатерти.

– То есть, ты хочешь сказать, что ты работала там, где чаевые больше и посетители не рыгают тебе в лицо?

– Совершенно верно. Как-то вечером я решила проверить содержимое своей кубышки и обнаружила тысячедолларовую купюру. Целую тысячу долларов! И решила, что кто-то ошибся, давая чаевые, но никто не явился заявить об ошибке. Как бы то ни было, время шло, я окончила Джуллиард и решила, что не могу жить без Центрального парка, особенно весной, и стала откладывать деньги в нью-йоркский банк.

– Неужели тебе действительно мог понравиться Нью-Йорк? – перебил я, занимаясь очередной линзой.

– Сначала не нравился, но потом я к нему приросла. Это неплохое место, – Кэти улыбнулась, – хотя это отчасти сумасшедший город, и темп жизни там для провинциальной девушки из Атланты, пожалуй, несколько ускоренный. Когда мне исполнилось двадцать пять, джазовый ресторан около Пятой авеню, «Медное золото», который посещали чиновники с Уолл-стрит, подписал со мной контракт на четыре вечера в неделю, и у меня появилось ощущение, будто я стала вторым Билли Джоэлом, но только в женском образе.

Кэти отпила глоток, опять пристально посмотрела на кофе, и, казалось, она вся, собственной персоной, перенеслась на Пятую авеню. Да, долгий путь отделял ее от той маленькой девочки, которая махала мне в окошко автобуса, уезжая из Атланты.

– Друг моего приятеля познакомил меня с Тревором. Это был удачливый брокер, партнер владельца одной деловой фирмы с уже прочной репутацией на Уолл-стрит, а сам Тревор славился бульдожьей хваткой, но при этом казался человеком культурным, с добропорядочными деловыми связями, – и она покачала головой, – хотя и питающим привязанность к тысячедолларовым бумажкам.

Кэти устремила взгляд на пастбище.

– Послушать меня, – сказала она, помолчав, – так я сама стала выражаться очень по-нью-йоркски.

И, потерев пальцами глаза, опять поддала комок грязи ногой:

– Мы стали встречаться, и вскоре он пригласил меня к себе домой, а я, наверное, тоже стала выделять его среди прочих. Прошло пару месяцев, и после нескольких моих отказов я, наконец, сказала «может быть», и он увез меня в фешенебельный пригород, так сказать, на испытательный срок. Я до сих пор не понимаю, почему согласилась: наверное, потому, что других предложений не было.

Но это невероятно: у Кэти, конечно, был выбор. У красивой женщины, играющей так, что струны поют, словно сладкоголосые птицы, всегда есть возможности, но она, скорее всего, тогда растерялась, чувствовала себя очень одинокой, скучала по дому и поэтому отдалась на волю волн.

– Он старше меня и желал, чтобы у нас как можно скорее появились дети, и я подчинилась и вскоре узнала, что уже не одна.

Я налил нам свежего кофе, она отхлебнула и продолжила:

– Мы ожидали рождения ребенка и некоторое время были счастливы, потом стали подумывать о браке. Джейс родился на месяц раньше срока, и мы поженились без пышных празднеств. Просто исполнили необходимую формальность. Мы чувствовали, но, возможно, так чувствовала только я, что надо узаконить появление ребенка на свет. Не думаю, что я хоть когда-нибудь любила Тревора. Нет, – и она покачала головой, – даже тогда я знала, что не люблю его и никогда не любила.

– Кэти, я уверен, что…

– Нет, – перебила она и подняла руку, словно хотела в чем-то поклясться, – я старалась его полюбить, но, думаю, никогда не любила, и по многим причинам, но как бы это дурно ни прозвучало, мне нравились его возможности. Так все и шло, пока я не узнала получше, что он за человек. Несмотря на видимость, Тревор не из тех людей, которые могут внушить настоящую любовь. Этот тонко чувствующий, культурный человек со связями был одновременно Джекиллом и Хайдом[17]. К тому же Джейс, рожденный еще вне брака, вызывал у него только неприязнь, стыд и раздражение. И с первого же дня его жизни начались трудности: он был неразвит, его легкие – слабыми, он спал днем и кричал всю ночь, а я, – и Кэти уничижительным жестом показала на грудь, – никогда не отличалась пышностью форм, и поэтому возникли сложности с кормлением.

Тревор зарабатывал хорошие деньги и не хотел, чтобы его жена уступала в чем-то разряженным в пух и прах дамам из его общества. И я должна была непременно поправиться. Стать полнее.

– Да, понимаю. – и я улыбнулся.

– О чем ты?

– Когда я видел тебя в последний раз без рубашки, ты была такая же плоская, как я сам, да к тому же узкогрудая, словно воробышек.

– Такер! – и она хлопнула меня по руке, но поддразнил я ее добродушно и так же добродушно рассмеялся.

– Это шутка, – сказал я и поднял руку, будто защищаясь: – Сдаюсь!

Инцидент был исчерпан, и я дал волю любопытству:

– А как ты узнала обо мне?

– Тревор был страстным фотографом-любителем. Сам он в этом деле не преуспел, хотя считает себя мастером дела, поэтому наш почтовый ящик всегда лопался от фотожурналов, и мне было нетрудно познакомиться с карьерой Такера Рейна, – и, взглянув искоса, добавила: – А мне нравится твой псевдоним.

– Да, это хорошее, доброе имя, – ответил я, не отрываясь от своего занятия.

– И мне нравится качество твоей работы, – и она помолчала, подыскивая слова, – ну, особенно, что касается лиц. Тебе удается каким-то образом уловить главное выражение, то самое, что свойственно именно этому человеку и только в данный момент.

Я кивнул, вспомнив о тех семи годах, в течение которых яростно снимал, снимал и снимал:

– Да, иногда мне это удается, но в большинстве случаев я просто трачу пленку даром.

– Сомневаюсь!

Она подошла ближе, не сводя глаз с фотоаппарата, который я держал в руках. По-видимому, она уже отчасти свыклась с моим присутствием, стала меньше стесняться и заговорила откровеннее:

– Как бы то ни было, но после двух лет брака, огромного количества деловых обедов и затягивающихся за полночь встреч, о которых он не распространялся, Тревор начал терять деньги и вкладчиков, растолстел и превратился в человека, который мне совсем не нравился и с которым уже не хотелось жить. Рядом с ним, кроме меня, существовали еще три женщины – это те, о которых мне было известно. – Она пожала плечами. – Ради Джейса я прикусила язык и продолжала жить с мужем, надеясь, что все изменится к лучшему.

Кэти встала и подошла к двери амбара.

– Но я ошибалась. Он уже почти не скрывал, что изменяет, а когда я спросила его об этом прямо, он стал распускать руки. И все же я мирилась с этим, скрывала все от окружающих и надеялась, что положение переменится, а потом…

– Так что – потом?

– Он ударил Джейса. Я ушла от него и подала заявление на развод. А когда Тревор явился в суд на слушание дела весь развинченный, бессвязно говорящий, судья упрятал его в тюрьму за пьянство и неправоправное поведение, а мне присудил единоличное опекунство. Тревор, когда протрезвел, понял, что дела идут вразрез с его желаниями, а этого он никак не мог вынести, такое положение дел ему не подобало.

В течение двух последних лет мы постоянно проводили юридические консультации с адвокатами. Эта идея принадлежала мне. Я полагала, что если мы сможем сохранить дружеские отношения, то, быть может, станем и лучшими родителями. Я думала только о Джейсе. Он нуждался… и нуждается… в отце. Да, Тревор не очень хороший папа, но ведь другого у Джейса нет.

– И что же, дела наладились?

– Тревор стал вести себя лучше, он даже на время бросил пить, но я почти уверена, что он не развяжется всю свою жизнь с другой привычкой – с наркотиками. Как бы то ни было, но наш консультант предложил нам провести семейные каникулы вместе, и пять недель назад мы полетели в Вэйл. Тревор нанял самолет и назвал наше путешествие «необходимым для нас для всех отдыхом». Я надеялась, что, может быть, перемена мест пойдет нам всем на пользу. Может, игра в снежки и свежий воздух успокоят его нервы, хоть немного. И, – тут она снова начала ковырять носком ботинка грязь, – я, наверное, понадеялась, что смогу примириться с ним и начать все сначала. Снова попытаюсь жить с ним. Мы пробыли на отдыхе неделю, когда позвонили из его офиса и сказали, что закрыт его самый большой банковский счет. В тот вечер, вернувшись домой из бакалейной лавки, я застала его в обществе инструкторши по лыжному спорту. – И Кэти снова пожала плечами. – Она, конечно, учила его не тому, как правильно ходить на лыжах. Я набросилась на него с упреками, и он меня ударил. – Она показала на свой глаз. – А потом он начал искать Джейса, который убежал из дома и спрятался. Я нашла его первая, и мы с ним бежали вместе, но прежде я дала Тревору кочергой по голове.

Вот это сказала прежняя Кэти, та Кэти, которую я знал раньше. Та Кэти, правда, воспользовалась бы кочергой еще в Нью-Йорке, но ведь взрослые не так проворны, как дети.

А она опять устремила взгляд на подъездную дорогу, будто что-то искала:

– Мы с Джейсом вернулись в Нью-Йорк, я упаковала наши вещи, заполнила заявление о необходимости ограждать нас от подобного поведения со стороны Тревора – что было нетрудно, учитывая историю наших семейных отношений и тот факт, что Тревора положили в больницу штата Колорадо, а лыжная инструкторша, узнав, кто я, встала на мою сторону. С тех пор мы с Джейсом все бежим и никак не можем остановиться.

И она прошлась по амбару, глубоко вдыхая ароматы Глю, кожаной упряжи, навоза и лошадиного корма.

– Тревор не глупец, и вполне вероятно, что рано или поздно он нас разыщет. Он не любит, когда ему говорят, что ему что-то не по силам… или следует от чего-то отказаться. – Она выпрямилась и посмотрела мне прямо в глаза. – Я не могу остаться в Нью-Йорке и не могу уехать в Атланту, потому что он меня найдет повсюду. Я не могу найти безопасного места, поэтому и пустилась в дорогу, ведь хотя бы в пути я могу сохранить способность мыслить. И надеяться, что, может, отыщу такой уголок, где обрету свое жизненное пространство, и, возможно, душевный покой.

И она обвела рукой Уэверли и пастбище. Вокруг расстилался мягкий утренний солнечный свет. Еще не высохшая роса отливала золотом, словно у Божьего порога.

– Когда мы были детьми, я чувствовала себя здесь счастливой. По-настоящему счастливой! Помню, мне хотелось, чтобы день никогда не кончался, и все время было желание играть на пианино, и чтобы мисс Элла при этом улыбалась, наслаждаясь каждым звуком. – И она кивнула, словно в подтверждение своих слов. – Ведь ни у кого так не загорались глаза при звуках музыки, только у нее. Иногда, уже поздним вечером, в одиночестве, я закрываю глаза и вспоминаю, как она сидела около меня, когда я играла на вашем прекрасном фортепиано, и советовала вообразить, будто мы сейчас находимся в самом роскошном оперном зале.

И Кэти покачала головой.

– Она была провозвестницей радости. Всегда была. И вдохновительницей. Лучшей из всех. И сейчас, когда я играю, мне кажется, что она рядом. Она одобрительно кивает, смеется, закрывает глаза и погружается в волны мелодии. А иногда я почти слышу и ее голос, и запах вареной кукурузы, которую она жует.

Я улыбнулся, но промолчал. Кэти надо было выговориться, а вовсе не выслушивать мои замечания. Взяв еще одну линзу, я вдруг подумал, как же мне все это время недоставало ее голоса.

– А у тебя есть какие-нибудь планы на будущее?

– Есть, конечно, – и она рассмеялась, – начать все сначала. Пустить корни. И научить своего сына играть в бейсбол.

Она вытерла лицо сначала одним рукавом, потом другим, размазывая по лицу макияж.

– Мы купили его в Мэконе, – ответила она, когда я указал на детский велосипед в углу амбара, – надо было чем-то занять мысли Джейса и его время, когда я решала, куда нам ехать и что делать, и мечтала найти такое место, где Тревор нас не отыщет. – Она оглянулась и попыталась улыбнуться. – И мне кажется, что я его нашла.

– Но почему ты уверена, что он не установит наблюдение за твоими кредитными картами и финансовыми счетами?

– После нашего развода я стала хорошим юристом. Да, у меня есть деньги в Нью-Йорке, но… несколько лет назад я положила некоторую сумму на свой банковский счет в Атланте. Так сказать, заначку на черный день.

– Такое впечатление, что настал если не черный, то дождливый день.

Она утвердительно качнула головой и выглянула из амбара:

– Да, похоже на то!

Кэти прислонилась к двери и закрыла глаза, вдыхая всей грудью повеявший свежестью ветерок. Откуда-то донесся легкий запах созревших груш и горящей листвы, и вскоре он заполнил весь амбар.

* * *

Через несколько минут вошел Моз, придерживая руками полы халата привычным фермерским способом.

– О, привет маленькой мисс Кэти! – самым свойским тоном поздоровался он с ней, а потом снял шляпу, вытер лоб чистым белым платком и прижал шляпу к сердцу.

Кэти подошла и с минуту пристально смотрела на него, а потом широко улыбнулась:

– Моз?

– Мисс Кэти, это не мой дом, но так как я помогал растить этого мальчишку, то имею право сказать вам: «Добро пожаловать в Уэверли». Оставайтесь здесь, сколько вам потребуется и еще дольше, если, конечно, вы сами этого захотите.

Кэти обняла Моза и поцеловала в щеку.

А тем временем с парадного подъезда спрыгнул маленький ковбой в клетчатой рубашке, шортах и сапожках до колен, с двумя кобурами на поясе и со звездой шерифа на груди и вбежал в амбар:

– Мама, мама, мама! Посмотри, – закричал он, – какая лошадка! – и показал на Глю.

Моз, оказавшись ближе всех к Джейсу, опустился на колено, снял шляпу и протянул руку:

– Имею удовольствие познакомиться с вами, шериф!

Джейс выхватил оба револьвера и прицелился в Моза, а тот выронил шляпу и поднял руки вверх.

– Джейс, – объявила Кэти и опустилась на колени рядом с ним: – Это доктор Мозес. А это Глю!

– Моз, – прибавил я, указывая на игрушечный ствол в руке Джейса, – будь осторожен: не его орудие для тебя опасно, а ее: оно должно вселить в сердце твое страх Божий.

– Такер имеет в виду события прошлой ночи, – пояснила Кэти, – мы… были…

– Но я об этом уже знаю. – и Моз прервал Кэти коротким взмахом руки. – Так мне уже обо всем рассказал. В него-то стреляли впервые, а вот со мной дело обстоит иначе. Я провел в Европе четыре года, где мог погибнуть от выстрела практически каждый день, поэтому можешь целиться в меня сколько угодно.

– Прекрасно, Моз! Значит, ты на ее стороне, – запротестовал я.

– Кэти. – Моз обнял ее и широко, от уха до уха, ухмыльнулся. – Как насчет того, чтобы немного перекусить? Когда он был маленьким, мы очень много занимались его воспитанием, но тот маленький наглец так и не научился хорошим манерам.

– Да помню я, – бросила она через плечо.

– Моз, – перебил я, – не дай обвести себя вокруг пальца. Эта женщина – просто волчица в овечьей шкуре.

– Мисс Кэти, да не обращайте вы внимания на этого выскочку-фотографа. Если он начнет задаваться, то я возьму плетку, и мы его научим, как вести себя с дамами.

– Хотела бы я на это посмотреть, – фыркнула Кэти, а Джейс подошел к стойлу Глю и протянул руку. Глю наклонил шею через решетку, ткнулся носом в его ладонь и обслюнявил ее. Взяв клочок сена, я протянул его Глю. Тот, тихонько заржав, осторожно подцепил сено с моей руки. Джейс повторил мои движения в точности и громко, восторженно засмеялся, что было очень приятно слышать…

Не хватало только невысокой чернокожей женщины, восседающей на опрокинутом ведре, со вздернутым до колен платьем и в гольфах, спущенных до щиколоток. Ноги у мисс Эллы сильно опухали, но шагала она широко, и следы ее были побольше, чем у Рекса. Следы мисс Эллы поглощали следы Рекса.

Глава 12

А потом Кэти и ее защитник Моз вышли из амбара, и мы остались с Джейсом вдвоем.

– Ну как, тебе нравится моя лошадка? – поинтересовался я.

Джейс кивнул.

– Хочешь покататься на Глю?

Джейс опять кивнул, на этот раз решительнее.

– Эй, Моз! – окликнул я. – Глю сегодня работает?