В объятиях дождя

Я указал на топорик:

– Вы хотите нарубить дров для мисс Эллы? Мы могли бы складывать их в поленницу.

Хотя Моз обращался с пациентами очень осторожно, чтобы не причинять им боль, с топором он управлялся достаточно решительно и почти никогда не заносил его дважды, чтобы разрубить полено пополам.

Моз улыбнулся, протянул нам биту и вытер лоб носовым платком:

– Нет, мальчики, сегодня я за вами буду убирать. Идите, играйте, а я пока… – и он поднял биту и внимательно ее оглядел. – Еще немного потру песком рукоятку, и, может, попозднее мы сыграем с вами в бейсбол. – И оглянулся на стойла. – А сейчас мне надо осмотреть лошадей. А вы идите, гуляйте.

– Да, сэр.

Моз снова пошел в амбар, поставил мою маленькую спортивную лопатку в угол, повесил на гвоздь топорик, вытащил стетоскоп из кармана и сделал вид, что его интересует исключительно сердцебиение лошади.

* * *

Мисс Элла никогда и не возила нас в церковь – она держала слово, даже если оно дано Рексу, – но, поместившись на заднее сиденье машины, мы прослушали десять тысяч проповедей. Каждый воскресный вечер, а кроме того, раз в неделю мисс Элла устраивала тайные, хорошо законспирированные походы. Она вела нас в бакалейную лавку или в магазин «Королева-молочница», а иногда мы ставили рекорд и успевали заскочить и туда и сюда. Мы с Мэттом вскоре усвоили, в каком отделе что продается, потому что мисс Элла давала каждому список – что надо купить, и мы знали с точностью до пенни, что сколько стоит – и простое ванильное мороженое, и два больших стаканчика с присыпкой. Но не поэтому садились мы в тот черный «Кадиллак». Когда мы подъезжали к самому концу круговой дорожки, мисс Элла, перегнувшись через переднее сиденье, включала радио, и нас снова приветствовал пастор Дэнни Рэндалл из церкви Христа, что в Дотане. Если это был воскресный вечер, мы слушали его вдохновенную воскресную проповедь. Если это была вечерняя передача на неделе или обычная послеполуденная, мисс Элла доставала из сумочки кассету и вставляла ее в плеер. Она хорошо разбиралась в делах церкви, и еще лучше в том, кто как читает проповеди, и двух центов не дала бы за мастерство всех проповедников, исключая, конечно, пастора Дэнни. «Ребенок, – как-то сказала она мне или Мэтту (я уж не помню, кому из нас), – я читаю Библию почти всю свою жизнь и знаю, о чем в ней говорится, – она погладила сумку с Библией, – и многие сплошь и рядом ошибаются, неправильно цитируют Писание. Такие проповедники не стоят пороха, чтобы их взорвать. Слишком они налегают на перец, а мяса-то и нет. А вот пастор Дэнни не такой. Он тебе дает косточку с мясцом». Думаю, что мисс Элла потом всегда покупала диски с записью всех проповедей пастора Дэнни.

Примерно раз в месяц в начале проповеди или в ее конце он упоминал наши с Мэттом имена, и мы на заднем сиденье нашего похоронного «Кадиллака» удивленно таращили глаза. Я никак сначала не мог понять, почему он так много о нас знает, но однажды утром в пятницу я подслушал, как мисс Элла, протянув телефонный провод в кладовку, шепотом разговаривает с секретаршей пастора Дэнни.

Куда бы мы ни приехали на «кадиллаке», в бакалейный магазин или на парковку, мисс Элла доставала Библию из сумки, находила соответствующую главу или стих, и мы читали ее в унисон с пастором Дэнни. К тому времени, как я поступил в колледж, мы, по словам мисс Эллы, прочитали всю Библию пять раз. Когда проповедь заканчивалась, мисс Элла хватала нас за руки, и, образовав кольцо, мы слушали, как пастор Дэнни молится, а когда он заканчивал молиться, она поворачивалась ко мне или к Мэтту и напоминала: «Твоя очередь», и мы опять все вместе возносили молитву о спасении и о том, чтобы Господь изгнал беса из Рекса, а потом мисс Элла, уже одна, молила Господа изгнать бесов из нас троих.

* * *

Когда мне исполнилось двенадцать, мы с ней поехали в Атланту повидаться с отцом – этот бездушный человек давал обед в своем небоскребе. Он, как будто Наполеон, избирал самое высокое место, чтобы оттуда озирать миры, которые покорил.

Мисс Элла, как заботливая наседка, втиснула меня в кабину лифта, и я оказался зажатым между бедрами человек пятнадцати, каждый из которых держал в руках кожаный портфель. На всех пассажирах были темные костюмы и у всех – несчастные лица. У двоих были еще и зонтики. Я поглядел вниз и увидел тридцать ног в блестящих, тесных на вид ботинках, явно неудобных. Зажатый со всех сторон, вдыхая запахи пятнадцати одеколонов, лосьонов после бритья и лака для волос, ощущая постоянное колебательное движение лифта, я почувствовал головокружение.

Если за мисс Эллой и числились грехи, то один из них явно заключался в стремлении как можно больше тратить на шляпки – она их очень любила, – но Рекс платил ей жалованье, едва превышающее прожиточный минимум, и ей приходилось проявлять изобретательность. Помню, как я смотрел на плечи, локти, сумки присутствующих, на покрытые красным лаком ногти и потом выискивал взглядом ее ярко-желтую шляпку с красным фазаньим пером. Желтое и красное в море черно-серого. Однако мисс Элла была именно такой – «светом в темноте»!

Помню, когда лифт еще стоял внизу, мисс Элла решила привлечь внимание плененной в кабине публики: «Хочу воспользоваться возможностью и прочитать Священное назидание: Господь наш, Иисус, любит нас и дарует нам свое прощение и возможность покаяться и всегда следовать учениям Святых апостолов».

Да, эта женщина нигде и никогда не терялась. Я оглянулся, посмотрел на все эти несчастные лица и улыбнулся: беднягам предстояло шестьдесят этажей слушать проповедь, хотят они того или нет. Я и сегодня убежден, что половина из них покидала лифт задолго до нужного этажа. Я уверен, что самым драгоценным достоянием своей жизни она считала Мэтта, меня и эту книгу.

Глава 10

Моз занимался лечебной практикой в домашней клинике, расположенной в семи километрах от Уэверли, так что, по мере того, как я взрослел, мое представление о том, каким должен быть врач, складывалось из опыта нашего с ним общения, и это продолжается до сих пор. Когда мисс Элла учила меня ездить на велосипеде и я упал, оцарапав коленки и разбив до крови губу, это Моз зашил ее и наложил пластыри на оба колена. Когда Мэтт долго болел лихорадкой и потом так пропотел, что обе простыни промокли, это Моз сидел около больного всю ночь со стетоскопом в руке. А когда Мэтт проснулся и попросил фруктовое эскимо – это Моз спустился в кухню, перерыл коробку с мороженым и достал три штуки вишневого, после чего, задрав ноги на кровать, слопал мороженое вместе с нами. И, наконец, когда я недавно повредил позвоночник, а потом явился домой с рентгеновским снимком в руке, Моз взглянул на него и крепко обнял меня, словно медведь.

– Сынок, – сказал он, утирая слезу, – а мне всегда так нравилось смотреть, как ты играешь в бейсбол.

Моз – единственный, кто так по-дружески, изо всех сил обнимал меня.

Когда его сестра заболела и наконец призналась, что у нее рак, Моз назвал ее упрямой старухой, но ежедневно кормил завтраком и обедом или читал Библию, пока она не засыпала. Иногда он оставался и на ночь, чтобы ухаживать за больной. Проработав врачом полвека, Моз продал свой офис молодому специалисту из Монтгомери и удалился на отдых, но, расставшись с медициной официально, он продолжал оказывать врачебную помощь всем, кто к нему обращался, и, как я узнал тогда же, одновременно лечил и лошадей.

Пять лет назад я услышал, что недалеко от Далласа регулярно устраиваются бега, в которых участвуют примерно восемьдесят самых резвых рысаков. Владелец конюшни славился как специалист по разведению чемпионов бега для всех ранчо Западного Техаса и прочих ковбойских штатов. Я несколько дней снимал бега, лошадей и седоков‑ковбоев. Когда лошадям исполнялось три года, хозяин уже редко использовал их в родео, но, повязав им на шеи почетные ленты с медалями, потом продавал – или саму лошадь, или ее семенную жидкость, причем за хорошую цену. Однажды, повинуясь порыву, он купил коня по кличке Скороход Теннесси и попытал с ним счастья, однако ему не повезло с этим замечательным рысаком темно-коричневой масти, с черной гривой и высотой от копыт до холки 172 сантиметра! Рысак был просто великолепен, но ненавидел владельца, а может, и сами зрелища. Так или иначе, но рысак не выиграл ни одного забега. После пары показательных шоу, потеряв кучу денег, владелец конюшни, устав испытывать судьбу, вернулся к другим скакунам, а Скорохода отправил в стойло и стал называть его «Глю»[14] за то, что на треке тот ведет себя «как приклеенный» и не может никого обогнать. Когда он водил меня на экскурсию в конюшню, то, указав на лошадь, мстительно добавил: «Хочет стоять, ну и пусть стоит!»

После этого несколько дней подряд я проходил мимо стойла Глю. В конце недели Глю высунул из окошка конюшни голову, и я стал приносить ему морковку. Как-то я небрежно поинтересовался ценой, и владелец, не сходя с места, продал его за три тысячи долларов и даже швырнул в придачу два седла и вообще всю упряжь, которая могла бы потребоваться. Я заплатил местному ковбою за доставку Глю обратно в Алабаму, но никаких определенных планов насчет лошади у меня не было, и я просто отправил его на пустующее пастбище, а Моза попросил за ним присматривать – авось перестанет скучать. Еще тогда я подумал, что они прекрасно поладят. И оказался прав. Через пару месяцев Моз и Глю стали неразлучны, и я, в шутку, как-то сказал:

– Знаешь, Моз, ведь Глю наполовину твой: решай, какая из половин твоя – передняя или задняя.

А затем случилось нечто, чего я никак не ожидал. Два местных плантатора остановились у решетки, которая отделяла пастбище от большой дороги, и стали внимательно разглядывать Глю. Моз в это время на тракторе косил траву, но, увидев любопытствующих, подошел к решетке и сунул руки в карманы.

– Извините, сэр, это ваша лошадь? – последовал вопрос.

– Ну, – засмеялся Моз, – наполовину моя. Вторая половина принадлежит хозяину пастбища.

– Интересно, а вы не захотели бы продать его на племя?

– А почему бы и нет, но, – Моз улыбнулся и показал на Глю, – вы сами спросите его об этом.

Как оказалось, Глю ничего не имел против, и вскоре я убедился, что энтузиастов, вроде этих плантаторов, очень много, и они готовы хорошо платить. Так мы с Мозом занялись бизнесом, а Глю перестал быть безработным. Когда мы с Мозом официально зарегистрировались как владельцы Глю, то переименовали его, и он стал называться «Уэверли Рейн». Тогда же я узнал, что он состоит в кровном родстве с пятикратным чемпионом рысистой породы во всех четырех категориях первого разряда, включая и категорию «Лучший во всех округах». По этой причине мы с Мозом повысили ставку за случку, и вскоре все плантаторы от Северной Флориды до Северной Каролины, от Теннесси до Техаса доставляли к нам на пастбище своих кобыл и почтительно поддакивали Мозу, обращаясь с просьбой: «Да, сэр, это было бы просто замечательно, если бы вы согласились помочь».

За пять лет Глю успел стать родителем восьмидесяти жеребят, и желающих воспользоваться его услугами не убавляется, так что Моз завел список очередности. Он повесил его на дверь амбара, и теперь может продлевать его, сколько угодно. А от телефонных звонков на эту тему он так устал, что завел автоответчик и начал сортировать просьбы. До появления Глю в его жизни Моз иногда подумывал, чем занять свободное время, однако теперь, учитывая, что каждая услуга со стороны Глю оценивается в полторы тысячи долларов, которые делятся на три части – мне, Мозу и на благоустройство амбара, – Мозесу не приходится беспокоиться о том, чем бы заняться. В свои восемьдесят с лишним лет он, проснувшись, каждое утро направляется в амбар, кипятит кофе, печет блинчики, чистит стойла и поет веселые песенки для лошади по имени Глю.

Глава 11

Я собирался проспать до полудня, но проснулся при восходе солнца – трудно преодолеть давнюю привычку, даже когда устал. Покоя мне не давали разные навязчивые мысли. Я пробежал три мили, потом принял душ, вылез из подвала и налил себе кофе.

В амбаре горел огонь – свидетельство того, что Моз был занят тем же самым. Войдя в амбар, я услышал, как он, склонившись под тяжестью охапки сена, напевает песенку Джонни Эпплсида[15] «Господь был добр ко мне всегда! Его благодарю!». Я хотел было незаметно проскользнуть мимо, но в эту игру мы с Мозом играли уже давно, и он, не оборачиваясь, сказал:

– Если ты собираешься приглашать жильцов, то дал бы мне знать заранее, я навел бы порядок в доме сестры, чтобы им было хорошо и удобно.

– Привет, Моз. – я потрепал его по плечу.

– А уж если бы ты предупредил, что это будет гостья, – и он поправил подтяжки под синим рабочим халатом, – то я бы приоделся!

Если бы солнце решило осветить угрюмые стены Уэверли Холл, если бы оно смогло сейчас проглянуть сквозь те мрачные, грозовые тучи, которые уже многие годы нависали над усадьбой!.. Но нет, этого не произошло, однако роль солнца как бы взял на себя Моз. Он кивнул на домик мисс Эллы, и в его взгляде мелькнул вопрос, который так и рвался с языка.

– Знаешь, это длинная история, – ответил я, – в которой даже мне далеко не все ясно и понятно, но мы имеем дело с женщиной и ребенком: это ее сын.

Тут, однако, Моз меня перебил:

– Такер, я ведь помню девочку Кэти. Теперь, правда, она немного повзрослела.

И я поразился цепкости его памяти.

– Они, – я оглянулся на домик, – они от чего-то бежали. Я встретил их прошлой ночью, во время ливня. Их автомобиль застрял в канаве, а я не мог их оставить в безвыходном положении и думал тогда лишь о том, как поступила бы на моем месте мисс Элла.

– Ох!

Моз воткнул вилы в солому на полу амбара и стал подгребать навоз и сбрасывать его в тачку.

– И ты знаешь, что если она была бы сейчас с нами, то поступила бы так же и уже готовила бы нам всем завтрак!

Я подошел к стойлу Глю, который жевал сено, и потер ему нос, а потом поднялся на сеновал и сбросил вниз еще охапку. Когда Глю был уже накормлен и обихожен, я посмотрел в оконце на домик мисс Эллы.

– Так, – прошептал Моз, – ты осторожно туда гляди, не заглядывайся, а то появится привидение в образе сестры и втащит тебя через окно.

Я засмеялся, но в чем-то он был прав.

* * *

В полдень, закутанная в одеяло, на пороге домика появилась Кэти. Я был в амбаре, чистил седло, стремена и уздечку Глю, когда вдруг услышал стук двери. Выйдя из амбара, я впервые обратил внимание на то, как Кэти похожа на прежнюю, о которой я еще хранил воспоминания, хотя плечи, теперь уже не закрытые одеялом, стали покатыми и напоминали ветви плакучей ивы. Пахло скошенной травой, навозом и кедровой лучиной, сваленной у черного хода. Запах был крепкий, но я вдохнул его полной грудью.

Кэти сошла с крыльца и направилась ко мне. На ней были мешковатые джинсы и мужская фланелевая рубашка, тоже не слишком ладно сидевшая на ее фигуре. Подойдя поближе, она снова накинула одеяло.

– Доброе утро, – очень тихо, почти шепотом, произнесла она и поглядела искоса на подъездную дорогу, словно кого-то ждала. Я указал на кофейник:

– Сварил примерно час назад. Может, тогда совсем прозреешь.

Она кивнула, пытаясь защитить глаза от яркого солнечного света, и налила себе кофе. Держа чашку в ладонях, она подула, отгоняя пар, и поднесла ее к губам.

– Вчера ночью, когда мы приехали сюда, я еще плохо соображала и не сразу поняла, отчего мы здесь, пока не узнала тебя. – и она опять глотнула и снова отвела взгляд в сторону. – Все было так… ну мне нужно было некоторое время, чтобы включиться и соотнести, – тут она постучала себя по голове, – настоящее с прошлым и все вспомнить.

Я утвердительно кивнул, продолжая чистить седло.

– Удивлена, что ты остался здесь жить.

– Но я правильно сделал, – возразил я, оглянувшись, – иначе нас бы обвинили в нарушении границ частного владения.

Кэти улыбнулась и снова подула, охлаждая кофе, а потом воззрилась на седло:

– А что ты с ним делаешь?

– Ну, это седло принадлежит вот этой самой лошадке, – и я указал на стойло Глю с его медной именной пластинкой, – а через несколько минут, как мне представляется, из домика выбежит один мальчуган и увидит лошадку, и, конечно, захочет проехаться на ней верхом. Ну, вот я и подумал, что надо привести седло в порядок.

Она снова кивнула и улыбнулась, будто прислушиваясь к голосу из прошлого, и оторвалась от чашки.

– А твой автомобиль я распорядился доставить в Эббвилл в так называемый «Гараж Джона».

Я взял седло в руки и понес к стойлу Глю, где и повесил его на крючок.

– Этот Джон – единственный из всех ближайших механиков, которые желают и могут иметь дело с «Вольво», хотя, думаю, он приведет его в порядок только недели через две. – и я замолчал, не желая обрушивать на нее сразу так много неприятных новостей. – Надеюсь, твоя страховка на машину в порядке?

– Неужели дело так плохо?

– Да, плохо!

Кэти снова кивнула и, подойдя к кофейнику, налила кофе и опять отогнала вившийся над чашкой пар.

– Спасибо тебе!

– Но это Моз купил кофе и сварил его. Я только разбавил гущу водой.

– Но я не это имела в виду. – и Кэти опустила глаза.

– Значит, ты благодаришь меня за то, что я в ответ не выстрелил в тебя?

Она покачала головой, и взгляды наши встретились.

Тогда я оставил свой саркастический тон.

– Добро пожаловать, Кэти, – просто сказал я.

А она, схватив гребень, стала расчесывать гриву Глю, и он проникся к ней доверием и ткнул ее носом.

* * *

Когда я еще заканчивал среднюю школу, местные игроки на бегах, а также тренеры стали замечать мою игру в бейсбол, да и зрители уже называли меня «активным парнем» и твердили моему тренеру: «У него есть талант» и «Это ваша будущая звезда!». Признаюсь, у меня голова просто пухла от сознания, что я становлюсь каким-то другим человеком, чем прежде. Такое мое положение нравилось мне еще и потому, что впервые в жизни я делал нечто достойное похвалы в устах других. Моя новая личность уже не укладывалась только в стереотипное определение: «Это сын Рекса Мэйсона».

Однажды к вечеру я возвратился домой, распираемый сознанием своей новой идентичности, а мисс Элла стала на меня кричать – почему я не вытер ноги, входя в дом, вон сколько грязи принес, но я не обратил на нее и ее окрик никакого внимания, и тогда она, подбежав, дернула меня за волосы и предупредила:

– Ребенок, слушай, что я тебе скажу, и смотри мне прямо в глаза, когда я с тобой разговариваю. Я, конечно, старая наемная служанка и деревенщина до мозга костей, но я – человек! И знаешь, что я тебе скажу? Бог обо мне помнит, ведь он потратил немало времени, чтобы создать меня такой, какая я есть. Возможно, внешне я ничего собой не представляю, но и то, что ты во мне видишь, все это возникло по воле Его, так что не стой здесь, как столб, делая вид, что меня не существует. И всегда помни о том, что я сейчас тебе сказала.

Мисс Элле потребовалось высказаться только раз, но я запомнил ее слова навсегда. И теперь, вернувшись домой, я всегда снимаю грязную обувь у порога.

В тот же вечер, когда я ложился спать, она ласково ткнула меня в грудь заскорузлым, кривым от артрита пальцем и заметила:

– У тебя вот тут есть кое-что особенное. Пусть у тебя самые-самые зеленые глаза и ты лучше всех мальцов орудуешь битой, но сам по себе ты гораздо больше значишь, чем внешняя красота, круги почета и тройные удары. У тебя есть кое-что внутри, чего другие не имеют. Господь предоставил тебе больше возможностей, чем другим, и надеется, что ты во многом сможешь преуспеть. Ты уже скоро поймешь, что нельзя верить всему, что говорят люди, и задумаешься о том, каков ты есть на самом деле. И запомни: мысли в твоей голове и сердце – взаимосвязаны. Если голова у тебя пухнет от самомнения, то сердце становится меньше. Такер, ты больше, чем это твое маханье деревянной лопаткой и все твои подачи. Помни, что твои поступки, чем бы ты ни занимался – пусть это будет даже бейсбол или что другое, – меньше, чем ты сам, не позволяй своим победам вскружить тебе голову, оставайся на грешной земле, как один из нас. Мне все равно, появится ли твой портрет на обложке «Тайма». Главное, что ты Такер Мэйсон!

– Но, мама Элла, я не хочу быть Такером Мэйсоном.

– Но, дитя мое, – спросила мисс Элла с недоверчивой улыбкой, – кем же ты хочешь быть?

– Я хочу быть Такером Рейном!

Ее лицо смягчилось, она откинула потные волосы с моих глаз, и я почувствовал на лице ее дыхание.

– Родителей, дитя мое, не выбирают. Единственное, что в этой жизни мы можем контролировать, так это наши слова и поступки.

В тот день, когда она умерла, я взял себе другую фамилию. Я стал Такером Рейном.

* * *

Кэти откинулась на скамью и смотрела, как я обрабатываю кожу седла.

– У меня появилась привычка, – сказала она, – я высматриваю твое имя под портретами на обложках ведущих журналов. И вот однажды, – и она повернулась и взглянула на пастбище, – иду я мимо журнальной стойки и вижу «Тайм», и мне даже не надо было смотреть на подпись, я уже знала, что это ты.

Два года назад Док послал меня в Сьерра-Леоне – освещать алмазный промысел и возникшую вследствие него войну. За две недели моего пребывания я снял три фото людей с ампутированными руками. Они стояли плечом к плечу и улыбались, а на шее у каждого висели серебряные кружки для подаяний. В этом заключался разительный, болезненный контраст: здоровые на вид, словно кони, в расцвете своих жизненных сил, они, однако, не могли есть, одеться, умыться и сходить в туалет без посторонней помощи. Через шесть недель Док снова мне позвонил, плача навзрыд и прикуривая сигарету от предыдущей:

– Такер… Так… ты получил обложку! Только что позвонили из «Тайма»… Они решили дать на обложку твой портрет!..

– Такер, – но теперь это сказала Кэти, – думаю, что мисс Элла сейчас бы тобой гордилась. – Она отшвырнула ногой ком грязи и взглянула в чашку, где чернела кофейная гуща. – И я тоже гордилась тобой.

А я уже закончил обрабатывать седло и занялся другим необходимым делом: разложил на скамье фотолинзы и стал очищать их кисточкой из верблюжьего волоса, а Кэти, наблюдая за моей работой, нервно покусывала губы, словно собираясь еще что-то сказать. Наконец она не выдержала:

– Я должна тебе кое-что объяснить.

– Я тоже не раз об этом думал.