Знаменитые клады России

Я естественно поинтересовался, что же предположительно находится в этом месте, и откуда, собственно ему про него известно. На что мне было заявлено, что сведения об этой тайне сохранялись в одной деревенской семье, предок которой видел, как отступающие французы закапывали на лугу какие-то ящики. Таким образом, сразу возникали два противоречия с основной легендой. Во-первых, данное захоронение осуществляли сами французы, а вовсе не наши солдаты. А во-вторых, зарывались ящики, а не содержимое разбитых бочонков. Но делать было нечего, пришлось провести повторную проверку. Ещё раз тщательнейшим образом прочесав местность на правом берегу водоотводного канала, я перешёл на его левый берег. Ещё несколько проходов и я вновь уткнулся в крохотное озерцо той второй, хорошо известной мне воронки. Получалось так, что именно сюда и больше никуда в далёком 1812-м году были опущены таинственные ящики и никакой связи между искомыми восемью бочонками у данной воронкой не было и быть не могло.

Следствие моё однозначно зашло в тупик. Там, где по идее, мог быть закопан клад, там не было ни его самого, ни следов того, что он был выкопан ранее. Я вернулся в Москву и тут совершенно случайно встретился с корифеем кладоискательского дела В.Т.Смирновым. Выслушав историю моих поисков, он деликатно улыбнулся и уверенно заявил о том, что там, где я искал легендарные бочонки, они никак не могли быть зарыты. Естественно я попросил его изложить свою версию событий, поведанных в своей записке дворянином Юлианом Рачковским в 1897-м году.

– Нет, любезнейший, восемь бочонков никак не могли быть закопаны у берегов Березины, – начал Смирнов своё повествование, – и вообще это событие, если, конечно, оно когда-нибудь происходило, могло случиться только около реки Сха (левый приток Березины).

Как следовало из анализа разысканных им старинных документов, события разворачивались следующим образом. Армия Петра Христиановича Витгенштейна сумела опередить довольно медленно продвигающиеся войска Наполеона и неожиданным ударом с юга, захватила мосты через Березину в районе Борисова, перерезав, таким образом, французам путь к отступлению. Но не забудем, что в Борисове стоял довольно многочисленный французский гарнизон, работала администрация, тыловые, интендантские и финансовые органы, готовившиеся принять и обеспечить подходящую к городу с запада измотанную армию. Естественно, что как только загрохотали русские пушки и штурмовые отряды (а среди них был и 14-й егерский полк графа Ламберта) пошли на штурм предмостных укреплений, то все тыловые части бросились прочь из города. Возникает законный вопрос, в какую сторону они направились? И если взглянуть на старую карту города, то становится понятно, что удирать тыловики могли только на запад, в строну Неманицы, поскольку к этому населённому пункту уже подошли передовые части маршала Удино, идущие от Москвы. Ведь для спасения жизней и ценностей у отступавших был только один мост и только одна дорога. Мост, соответственно, был переброшен через речушку Сха, а дорога вела на Оршу. Получалось, что именно по этой дороге и устремился основной поток бегущих поляков, вынужденно стиснутых на узкой дороге осенней распутицей.

Но как обычно бывает в любом деле, нашлись желающие не плестись в плотном потоке подвод, тарантасов и бричек, а обогнуть поневоле возникшую пробку по боковой дороге. И такая возможность была! Сразу за спасительным мостиком, вдоль речки в направлении деревни Углы проходила (да и сейчас идёт) просёлочная дорога, которую можно увидеть и на карте 1812-го года. Вполне возможно предположить, что и повозка с бочонками свернула на неё. Ведь сразу за деревней дорога сворачивала и по идее непременно выводила нашего незадачливого возницу всё к той же Неманице. Но к несчастью проходила эта дорожка по торфяному лугу, имевшему два очень неприятных, топких участка. И вполне возможно, что повозка застряла на одном из них.

А что же наши войска? Мы точно знаем, что они, заняв мосты через Березину, прошли через город и продолжили преследование убегающего противника. Но в ноябре дни короткие, и вскоре командиры отдали приказ становиться на ночлег. Приказ этот застал воинов 14-го егерского полка примерно в полутора верстах от моста через реку Сха, в густом сосновом лесу, к счастью сохранившемся и до сей поры. Естественно, что расположившись в незнакомом месте лагерем, военные тут же выслали боевое охранение. Десять человек двинулись вправо, и вышли на дорогу Борисов – Орша. А ещё десять были высланы в противоположную сторону, и естественным образом выбрались из леса как раз на ту просёлочную дорогу, где несколькими часами ранее и застряла повозка с золотом. Далее всё хорошо известно из рассказа того же Иоахима. Десять разведчиков, держа оружие наготове, прошли через перелесок (сохранился и сейчас) и вышли на пустынный, прилегающий к реке луг. Тут нужно важно заметить, что расстояние от края перелеска, до застрявшей на дороге повозки было весьма приличное, и у настороженно сидевшего около неё возницы, имелось вполне достаточно времени для того, чтобы унести ноги на пристяжной лошади. Вполне возможно, что повозка эта была там не единственная, и только топот копыт привлёк внимание наших солдат именно к этой небольшой тележке. А далее всё, как и в предыдущей версии. Тяжёлые бочки разбиваются, и их содержимое торопливо закапывается недалеко от реки у некогда росших там громадных дубов. Правда, никаких дубов в той местности теперь нет, но протекающая река вполне могла некогда принести жёлуди из огромного дубового леса, что раскинулся всё у той же Неманицы. Но давайте проследим, как же развивались события далее и как они согласуются с изложенной Иоахимом легендой.

Утром все 10, несказанно обогатившихся солдат, как ни в чём ни бывало возвращаются в свою часть из охранения и вместе со всеми продолжают преследование отошедших из Борисова французов. Но вот тут-то их как раз и поджидает первая неудача. Передовые части 14-го егерского полка встречает уже изготовившаяся к стрельбе французская артиллерия и, самое неприятное, из засады внезапно вылетает и батальон тяжёлых кирасир. Получается так, что вначале наши воины попадают под картечь выставленных на прямую наводку пушек, а затем, когда они бросаются назад в лес, их начинает преследовать тяжёлая конница.

Ага, – решаю я, – значит, именно в этом бою 14-й егерский полк понёс основные потери, потери настолько тяжёлые, что после этого поражения он был выведен за Березину и в дальнейших сражениях участия не принимал. И, стало быть, битва при Брилях не имеет к данной легенде ни малейшего отношения! Обескровленный 14-й полк в дальнейшем охранял лишь вспомогательные дороги на правом берегу реки, вдалеке от разворачивающихся впоследствии сражений.

Получалось, что все мои предыдущие выводы и многолетние поиски были в корне ошибочны, и поэтому дать результата просто не могли. Искать пресловутые червонцы следовало на левом берегу Сха. Естественно, я приступил к прочёсыванию нового района так быстро, как только смог. Работу предстояло проделать просто гигантскую, но делать было нечего, проклятые бочонки вновь звали в поход. Вскоре мною было проверено громадное пространство, от моста через реку, до деревни Углы. Один раз мне даже показалось, что удача наконец-то мне улыбнулась. В один из дней прибор недвусмысленно показал, что в земле находится цветной металл, но при проверке аномалии радужные мои надежды быстро рассеялись. Оказалось, что примерно на метровой глубине от поверхности земли лежали куски толстых освинцованных кабелей, и не более того. Короче говоря, и на этот раз судьба легенды не была прояснена.

Теперь, про прошествии стольких лет, мне уже кажется, что вся эта история была просто-напросто выдумана самим старым солдатом. Вспомним, что он, больной и уже пожилой человек, был принят на постой к самому предводителю местного дворянства. С чего это такая честь к рядовому ветерану? Может быть, он, думая о том, что в доме знатного дворянина ему будет оказан более квалифицированный уход, он просто быстренько сочинил столь привлекательную легенду? Так или иначе, но согласитесь, что, борясь с одолевавшей его болезнью, он вполне мог выдумать правдоподобную легенду лишь для того, чтобы получить спасительную помощь.

Итак, давайте подведём неутешительный итог многим годам поисков и разочарований. Шансов на то, что в окрестностях города Борисова по-прежнему лежат вожделенные бочонки, практически нет, но красота и спокойствие тамошней природы заставляют меня вновь и вновь приезжать в эти благословенные места, невзирая на то, есть ли в ней золото, или его там нет.

Четыре бочонка золота, или последний привет от Якоба Кёнига

Согласитесь, что воочию убедиться в реальности хотя бы одной из широко растиражированных кладоискательских легенд, нашему брату доводится далеко не так часто. И трудности на этом пути поджидают не только начинающих поисковиков, но даже и матёрых патриархов поискового дела. Отыскать место, где был сокрыт исторический клад столь же трудно, как и найти в глухом лесу оборонённый несколько лет назад перочинный ножик. Однако такие удачи иногда всё же случаются. Вот и мне 20-го апреля 2000-го года довелось поставить последнюю точку в широко известном в кладоискательском мире деле Якоба Кёнига.

Для того, чтобы рассказать Вам кем же был этот человек с явно нерусской фамилией и каким образом он оказался причастен одному из знаменитейших Российских кладов, мы с Вами мысленно перенесёмся в последние дни осени 1812-го года, когда отступающие войска Бонапарта наконец-то добрались до небольшого белорусского городка Борисова, что стоит на речке Сха, впадающей в знаменитую Березину. В те дни перед Наполеоном стояла сложнейшая задача.

Требовалось не только привести в порядок уже весьма ослабленную и потрёпанную в непрерывных стычках армию, но и умудриться в условиях фактического окружения вырваться из ловушки самому и спасти остатки некогда славного воинства. Особая забота не только Наполеона, но и военачальников более мелкого уровня была проявлена о сохранении вывозимых ценностей. Ведь кроме награбленных во время завоевательного похода сокровищ, у них имелись и полковые кассы, и отступающие с войсками гарнизонные финчасти и передвижные магазины, тоже располагающие немалыми финансовыми средствами. Короче говоря, вопрос сохранения наличности волновал начальников всех уровней и в тех исключительных по сложности обстоятельствах. Надеяться на честность и исполнительность тех, кто отступал от самой Москвы, было явно неразумно. Слишком большие моральные испытания и физические страдания выпали на их долю. И в значительной степени эти бедолаги были едва способны отвечать сами за себя. Но ведь кто-то должен был выполнять и более ответственные поручения! Таких крепких исполнительных и ответственных воинов набирали из состава Баденского полка, подразделения которого стояли в различных белорусских гарнизонах, а так же в Смоленске, и не были так смертельно измотаны, как прочие строевые части. Напомню, что сам Баденский полк входил в первый корпус французской армии, который находился под командованием маршала Даву́.

Вот и наш Якоб Кёниг был одним из таких солдат. Крепкий, хорошо одетый, имеющий в своём распоряжении небольшую пароконную повозку, он выл вполне в состоянии выполнить любой приказ командования. И ему такое поручение дали за три дня до роковых событий на Березине. Вместе с двумя сослуживцами он должен был сопровождать и непременно переправить по свежеотстроенным переправам у деревни Студёнки четыре бочонка золотых монет. Килограммов двести, однако, приличная сумма денег и весьма приличный вес. Загвоздка, однако, состояла в том, что мгновенно исполнить данный приказ было совершенно невозможно. Переправы были узки, имели невысокую пропускную способность и график продвижения по ним, был расписан буквально по часам и исполнялся с большой строгостью.

Кроме того, свои коррективы в график передвижения внесла и война. Российский авангард генерал-майора Властова стремительным броском постарался прекратить столь нежелательное для военных успешное бегство французов из поставленной по всем правилам военного искусства ловушки. Артиллерийская батарея русской армии к несчастью для отступавших французов, уже заняла главенствующую высоту к северу от Старо-Борисова, и своим шквальным огнём практически перерезала движение по основной трассе. Французская армия оказалась разорванной чуть ли не пополам. К спасительным переправам успели проскочить артиллерийские части, «старая» и «молодая» гвардии, кое-какие разрозненные полевые соединения и часть обозов. Часть изнурённой кавалерии, польский корпус Домбровского, основная масса обозов и тысячи несчастных беженцев оставались в том районе перед Старо-Борисовым, там, где ныне расположен выстроенный в советские времена городской госпиталь.

Что оставалось делать господину Кёнигу в такой запутанной обстановке? Приказ-то надо было выполнять любой ценой. Каким-то образом он узнал, что есть кружная дорога, которая сворачивает с основной дороги на восток после села Старо-Борисово и, достигнув реки, идёт вдоль берега Березины до самой деревеньки Студёнки. Мало того, выяснилось, что именно эту скрытую в лесной глуши дорогу охраняет батальон французской кавалерии, расположившийся на постой в брошенной помещичьей усадьбе. Действовать требовалось не мешкая, (ибо на «кону» были их жизни) и трое бравых баденцев уселись на повозку и, погоняя лошадей, помчались к заветной переправе. До определённого момента им везло, и примерно через полчаса они добрались до охраняющих дорогу кавалеристов. А вот дальше в этой заурядной поначалу истории произошло нечто странное. Потому что именно здесь и оборвался маршрут наших славных эвакуаторов, и именно в этом месте они были вынуждены захоронить весь свой драгоценный груз. Да, да, все четыре бочонка с червонцами были зарыты именно там, в небольшой сосновой роще вблизи помещичьей усадьбы. И далее трое швабов были вынуждены добираться до переправы пешком.

Вас, наверное, страшно интересует, почему они не взяли золото с собой? Это-то как раз предельно понятно, и никакого удивления не вызывает. Двести килограммов монет и вдесятером не утащишь. А ведь их было только трое и им предстояло до мостов через Березину идти пешком порядка семи или восьми километров. Да и дальше их ждали сплошные трудности и нешуточные испытания. Ведь даже с того места, где они теперь находились, им были слышен приглушённый грохот пушек, доносившихся со стороны Студёнки.

Лично же меня в этой удивительной жизненной коллизии больше всего интересовал совершенно иной вопрос. Мне было безумно интересно выяснить, почему вообще так получилось, что баденские солдаты были вынуждены закопать перевозимое ими золото? Что именно их подвигло на это противозаконное дело? Уж точно не желание втихаря обогатиться. Никто из них не был уверен в том, что переживёт даже этот день. Нет, они именно спасали порученные им ценности, поскольку трезво понимали, что шансов успешно переправить их на другой берег реки мизерно мало, если не сказать, что их не было совсем. Ведь, если русские артиллеристы смогли перерезать главную дорогу у Старо-Борисова, то, что им мешало подтянуть батареи непосредственно к Студёнке и расстрелять мосты в упор?

И ещё одно обстоятельство постоянно бередило мой ум. Почему бочонки были закопаны именно там, у буквально набитой ненужными свидетелями усадьбы? Отчего три солдата не могли проехать ещё пяток километров и посмотреть из-за кустов, как обстоят дела на переправе? Если дела обстояли не лучшим образом, то бочонки можно было легко спрятать и там. И только впоследствии я догадался, что золото было спрятано именно в этом месте только потому, что эвакуаторы нежданно-негаданно лишились своих лошадей. Причём «помогли» им в этом именно те самые кавалеристы, которые, по идее, и были призваны их защищать.

Скорее всего, обеих, славно упитанных и не измотанных долгим перегоном лошадей Кёнига реквизировали тут же, как только они появились вблизи оккупированной усадьбы. Бедной троице и возразить-то было невозможно, тем более что они были облечены тайной миссией, и распространяться о характере перевозимого груза просто не могли. И вот, дождавшись, когда их оставят в покое, они спрятали подведомственные бочонки и, осмотрев напоследок место захоронения, двинулись в сторону грохота далёких пушек. Они торопились и не оглядывались, но если бы обернулись, то наверняка в накатывающихся ранних ноябрьских сумерках заметили далёкое зарево. Это жарко полыхала подожжённая пьяными кавалеристами усадьба и резкий порывистый ветер разносил искры по крышам стоявших неподалёку хозяйственных построек…

Дальнейший путь троицы проследить было, в общем-то, несложно. В ночь с 28 на 29-е они переправились-таки на правый берег Березины, а утром 29-го ноября в 9 часов утра мосты были сожжены.

После той ужасной ночи прошли годы. Вернее сказать одиннадцать лет. И в 1823-м Якоб с двумя сопровождающими отправился в Петербург, куда и прибыл 30-го сентября. А 26-го ноября на казённой тройке отправился на Березину. Спутниками г-на Кёнига были отнюдь не его боевые товарищи, вместе с которыми он работал в роще сапёрной лопатой. Те к тому времени уже почили в бозе. А в далёком заграничном путешествии 45-летнего ветерана сопровождали собственные племянники. Так вот.

Поскольку герр Кёниг действовал вполне официально, то троицу сопровождали двое местных жандармов, призванных охранять кладоискателей и по мере необходимости оказывать им помощь и содействие. Совместно они добрались до приснопамятной Студёнки, где Кёниг тотчас же узнал место страшной переправы. Но дальше начались совершенно непредвиденные трудности. Несколько ослабшая за прошедшие годы память, да и особые обстоятельства, при которых происходило захоронение ценностей, никак не помогали в поисках заветной рощи. Да что там рощи! Даже хорошо запечатлевшейся в памяти Якоба барской усадьбы им никак не удавалось отыскать. Но ни он, ни приставленные к нему жандармы просто не знали, что, разыскиваемая ими усадьба сгорела в тот же самый день, когда вблизи неё был зарыт клад. Они скрупулёзно посетили все усадьбы в округе, прошли вдоль реки, насколько было возможно, осмотрели окрестные леса. Всё было напрасно, того, самого значимого ориентира, около которого были зарыты бочонки, отыскать так и не удалось.

Расстроенный Кёниг, который по договорённости должен был получить половину клада, даже принялся вовсю интересоваться у сопровождающих, по поводу наличия в окрестностях Минска какого-либо другого города Борисова. Что могли ответить ему расстроенные не меньше его жандармы? Другого Борисова у Березины не было…

Прошло ещё много, много лет… А в 1984-м году в один из июльских дней на площади в старинной части города Борисова появился невысокий мужчина в очках, неизменной кепке и с ксерокопией старинной карты в руках. Он сориентировался на местности и быстрым шагом двинулся в направлении деревни Малый Стахов, чётко придерживаясь направления движения, по которому 172 года тому назад мчалась повозка с тремя солдатами и тяжёлыми бочонками.

– Моя задача была простая, – вспоминал впоследствии г-н Смирнов, – выяснить обстоятельства дела и понять, почему Якоб Кёниг не смог найти место, где он сотоварищи закопали золото? В какой-то мере мне это удалось, для чего мне пришлось исходить пешком все дороги, все тропинки, овраги, сосновые рощи и обследовать все господские усадьбы 1812-го года. Размышляя над тем, почему Якоб Кёниг не нашёл клад, я пришёл к такому выводу: он не нашёл место по той простой причине, что та господская усадьба, что была у него на плане, полностью сгорела в ночь с 27-го на 28-е ноября 1812-го года. Но он со своими спутниками уже был в это время в Студёнке и никто из них не мог знать об этом. Не знали этого и сопровождавшие его в поисках жандармы. Усадьба сгорела и более на том месте не восстанавливалась, а место, где она некогда стояла, заросло молодым лесом. А Якоб Кёниг всё искал эту знакомую ему усадьбу и не находил её и даже стал сомневаться, а та ли это река и тот ли это Борисов.

Известный исследователь несчастливых судеб наполеоновских кладов В.Т. Смирнов смог отыскать самое главное: он нашёл остатки фундамента той самой злополучной усадьбы. Честь ему за это и хвала. Но к тому времени, как я сам выехал на место давних событий, прошло ещё 6 лет, и даже от этих жалких остатков не осталось ровным счётом ничего. Однако, уже имея определённое представление о местоположении основного поискового ориентира, я посчитал, что мне просто необходимо разобраться уже непосредственно с самими бочонками и однозначно установить их дальнейшую судьбу. Через какое-то время продвижения по старому сосновому бору я вышел на склон живописного оврага, где некогда стоял барский дом и окружавшие его хозяйственные постройки. То, что я действительно на правильном месте мне подсказали два скрученных временем дерева, совершенно не характерных для матёрого белорусского леса. Но для старых российских усадеб такие деревья были очень даже характерны.

Определившись по карте, я принялся бродить по густейшему, молодому и явно искусственно высаженному лесу, пытаясь выяснить, где же конкретно проходила дорога на Студёнку. Ведь идти по прибрежным оврагам она не могла, и, следовательно, находилась севернее усадьбы. Если судить по указаниям Смирнова, то она проходила примерно в 350–400 метрах от барского дома и как раз между ними и росла та роща, в которой были закопаны бочонки. Внимание моё как бы удвоилось, и вскоре я был вознаграждён за свои труды. Вместо густой чащобы молодой сосновой поросли мне стали попадаться старые коряжистые деревья, не менее чем 150–200 лет отроду.

– Наверное, это и есть остатки той знаменитой рощи, – возликовал я, – только тогда они были маленькими, но за 180 лет успели малость подрасти.

Уверившись, что искомая роща передо мной я настроил поисковую аппаратуру и принялся методично обходить только что найденное, чудом сохранившееся лесное образование, в надежде засечь массу цветного металла, некогда спрятанного под землёй. Постепенно я перемещался из равнинной части рощи в её восточную часть, всё ближе и ближе подходя к довольно протяжённому холму. А, поднявшись на него, я неожиданно увидел, что стою на достаточно неплохо сохранившемся отрезке очень старой гравийной дороги.

– Господи, – молнией пронеслось у меня в голове, – а уж не на этом ли самом месте стояла повозка наших баденцев? Если бы не было молодого леса, то они точно должны были отсюда видеть усадьбу во всей её красе!

Я со всех ног кинулся вниз по склону, вживье представляя себе, как они скатывают вниз по пологому склону глухо позванивающие монетами бочонки. Пробежав буквально 70 или 80 метров, я наткнулся на огромный, весом в пару тонн гранитный валун.

– Вот и прекрасный местный ориентир, – обрадовался я. От него очень удобно отсчитывать шаги до места захоронения.

От жуткой жары и естественного волнения я покрылся таким крупным потом, что пришлось срочно снимать с себя поисковую амуницию и усаживаться на плоский валун для кратковременного отдыха. – Куда же они дели свои бочки дальше? – принялся озираться я по сторонам. Валун лежит почти на краю рощи, а закапывали наверняка в центре её, сторонясь чужих взоров. Ведь ограбившие их кавалеристы были совсем рядом!

Желая проверить свою догадку, я выхватил из кармана компас и пристроил его рядом с собой. Достаточно было одного взгляда на застывшую стрелку, чтобы понять, что все направления, кроме южного уводили из старой рощи, и только оно одно вело в её центр. Вновь включив поисковый аппарат, я двинулся вперёд, держа перед собой компас и непрерывно нажимая на пусковую клавишу электронной схемы. 10 метров, двадцать, тридцать… ничего. Пусто. И только отсчитав ровно пятьдесят шагов, я понял, почему молчит мой надёжный и испытанный прибор. Прямо передо мной внезапно открылась квадратная яма размером примерно три на три метра, у дальнего края которой было вырыто земли гораздо больше, нежели в других местах.

Компас с глухим стуком выпал из моей разом опустившейся руки. Опять неудача! Опять обойдён конкурентами… Впрочем, что это я? Какая неудача! Найти даже уже давно ограбленное местонахождение исторического клада уже есть слишком большая удача, сравнимая по своей значимости с самым успешным поиском. Я выключил электронику и поднял компас. Он упал около похожего на сплющенную дыню белесого камня, и я поневоле обратил на него внимание.

– Странно! – подумалось мне. Во всей роще мною был найден один единственный валун. А камней похожих на этот, я не видел и вовсе. Не связан ли и этот булыжник с кладом Кёнига?

Догадка моя подтвердилась буквально через секунду, когда я перевернул овальный камень. На его тыльной стороне были прекрасно заметны две параллельные треугольные полосы, вырезанные каким-то острым предметом.

Всё-таки молодцы были эти немцы, – покачал я головой. Всё сделали с поистине невозможной в то время точностью и аккуратностью. Нашли прекрасный общий ориентир – усадьбу. Отыскали и местный ориентир – валун. И даже точное место захоронения пометили – располосованным булыжником. И отсчитали ровно пятьдесят шагов на юг от валуна! Казалось бы, всё сделали идеально, для того, чтобы впоследствии отыскать спрятанное золотишко. А вот на тебе, какие преподнесла им судьба неприятный сюрприз. Случайный пожар и они остались без почти заслуженной награды.

– Так что, – подбодрил я сам себя, – нечего мне расстраиваться. Ведь даже главные прятальщики не смогли отыскать даже относительно свежих следов своего драгоценного захоронения!

Напоследок, перед уходом мне оставалось только осмотреть саму яму, чтобы выяснить примерное время извлечения клада. Сделана она была явно не спеша, аккуратно и со знанием дела. Чёткий большой квадрат, примерно на два штыка вниз. И уже потом более хаотическое углубление в углу большого раскопа. По состоянию краёв среза грунта и по осыпанию стенок можно было понять, что клад извлекли в диапазоне между 1930-м и 1950-м годами. Может быть, бочонки были найдены даже во время войны, поскольку вся местность вокруг была сильно перекопана заплывшими капонирами, рухнувшими землянками и окопами.

– Вот и славно, – решил я. Кто бы не нашёл золото до меня, всё равно передал его государству, так что почти было похищенные французами монеты вернулись туда, откуда их пытались похитить.

С этими умиротворяющими мыслями я и покинул громадный сосновый лес на берегу Березины, чтобы вскоре вновь оказаться в нём совсем по другому поводу, но опять в связи с поисками очередного и исторического «Клада солдата Иоахима».

«Железный» обоз императора

Пожалуй, всем тем, кто так или иначе интересуется судьбой сокровищ, вывезенных Наполеоном из сгоревшей Москвы в 1812-м году, хорошо известно, что великим полководцем для отправки особо ценных трофеев было сформировано два так называемых «Золотых обоза». Каждый из этих обозов был составлен из двадцати пяти особо прочных телег, и так уж случилось, что в дальнейшем каждый из них проделал свой уникальный маршрут, прежде чем бесследно исчезнуть. В дальнейших публикациях я, возможно, затрону эту проблему, и мы с Вами осветим тему исчезнувших сокровищ несколько поподробнее.

Но, в данной статье, мне хочется поговорить о судьбе ещё одного обоза, о котором многие из Вас даже никогда и не слышали, а именно о «Железном обозе». А ведь по ценности и стоимости, вывозимых в нём предметов, он вполне мог поспорить с обозами «золотыми», и вот почему. Всем из Вас вполне привычно слово антиквариат. Оно постоянно на слуху. Оно встречается и на вывесках магазинов и в повседневных разговорах. Но давайте вдумаемся в глубинный смысл этого слова. Несомненно, что раз торговля старинными вещами ведётся с таким размахом, то, следовательно, любителей и ценителей старинных вещей тоже имеется изрядное количество. Но речь в данном случае идёт не просто о старинных предметах, как таковых. Я веду речь о предметах имеющих кроме солидного возраста ещё и уникальную историческую родословную. Вы ведь понимаете, что трофейные команды императора готовили к отправке в далёкую Францию не просто случайно попавшееся им под руки старьё. Нет, нет и нет. Их интересовал истинный антиквариат, который мог бы занять достойное место в «Музее покорённых народов», мечту о котором лелеял великий корсиканец.

Какие же вещи отягощали самый большой как по своей массе, так и количеству задействованных транспортных средств обоз? Краткий перечень их мог быть примерно таков: – Значительное количество массивных бытовых предметов, типа мраморных и бронзовых статуй, старинных зеркал, сервизов, и тому подобного. Здесь же перевозилась и основная часть имущества, изъятого из кремлёвского Арсенала (старинные пушки, холодное и огнестрельное оружие, доспехи, военные трофеи московских правителей и прочее имущество). Тут же путешествовали и массивные предметы христианского культа, взятые захватчиками из многочисленных храмов и монастырей, в том числе и масса разнокалиберных, бронзовых колоколов. Весьма вероятно, что мой список далеко не полон, но прошу меня извинить, поскольку на данный момент можно лишь очень и очень приблизительно вычислить то место, где данный обоз мог быть захоронен. Теперь Вы понимаете, что реальная, то есть антикварная стоимость спрятанного наполеоновскими войсками имущества вполне может составлять весьма солидную сумму, даже с учётом того, что практически все спрятанные 200 лет назад предметы сделаны из недрагоценных металлов. Ведь самым юным (если так можно выразится) предметам из него не менее 250 лет! А некоторым свыше трёхсот и даже четырёхсот лет!!! Да по большому счёту всем этим вещам просто нет цены, ибо они не только старинны, но и исторически уникальны! Предвижу Ваши возражения в том смысле, что изделия из чёрного металла за столь длительный период могли безвозвратно сгнить. Позвольте с Вами не согласиться. За десятилетия поисковой деятельности мне неоднократно приходилось отыскивать подобного рода предметы, практически не пострадавших от ржавчины. Как дипломированный химик-технолог я прекрасно представляю себе, почему так происходит. Постараюсь объяснить и Вам причину данного феномена. Напомню, что сталь, железо и чугун, то есть все широко применявшиеся в оружейном деле материалы ржавеют только тогда, когда в прилегающих к металлу пространствах имеется кислород. Если же он по тем или иным причинам отсутствует, то процесса окисления не происходит. Таким образом, крайне важно то, в какой почве находится предмет, изготовленный из «чёрного» металла. Если он лежит в плодородном рыхлом слое почвы, песке или попросту на поверхности земли, то процесс ржавления идёт очень интенсивно, ибо кислорода в данном случае имеется с избытком. Другое дело – плотные глинистые толщи или, что ещё лучше, толщи иловые. В последнем случае, ввиду полного отсутствия в иле враждебного железу кислорода, военный металл остаётся просто в первозданном состоянии! Неоднократно мне приходилось находить остатки невзорвавшихся миномётных мин, у которых полностью сгнил хвостовик стабилизатора, но, уткнувшийся в болотный ил взрыватель, очень часто оказывался просто в идеальном состоянии. Его можно было вывернуть даже пальцами! И это через 60 лет после того, как данная мина вылетела из миномётного ствола! Поэтому при определённых и весьма вероятных условиях (об этом чуть позже), захоронения «Железного обоза» велика вероятность очень хорошего состояния тех предметов, из которых он состоял.

Почему же столь ценный, а главное столь массивный клад до сих пор не найден? Ведь его искали даже не десятилетиями, его искали столетиями. Первыми за поиски взялись местные помещики, вернувшись в разорённые войной родовые гнёзда и наведя в них минимальный порядок. Слухи о неких, сделанных французами захоронениях наверняка будоражили местное общество уже тогда. Ведь то там, то здесь вдоль дорог находили всевозможные, вывезенные из Москвы, или, в конце концов, просто выброшенные за ненадобностью вещи. Некоторые из них просто так валялись в придорожных кустах, некоторые были чуть-чуть присыпаны землёй или опавшими листьями. И большая часть находок имела вполне реальную ценность или, по меньшей мере, представляла собой определённый интерес для нашедшего. Поэтому, даже не имея ни малейшего понятия о том, что неподалёку действительно запрятаны десятки тонн уникальных и старинных предметов, вяземские помещики принялись за интенсивные поиски. Особенный размах они приняли после того, как небезызвестный романист Вальтер Скотт упомянул о том, что некие сокровища при отступлении были сброшены в некое «Семлево» озеро. Досужая, пересказанная к тому же с чужих слов легенда прекрасно прижилась на благословенной российской почве.

– Раз такой знаменитый авторитет утверждает, что сокровища сброшены в Семлёвское озеро, – решили доморощенные кладоискатели, – то так тому и быть.

И с тех пор небольшое, ныне почти заросшее озерцо, в изначальном варианте носящее название «Глубокое» и лежащее в нескольких километрах юго-западнее, Семлева, не знало покоя и отбоя от любителей лёгкой добычи. Но это только в сказках и приключенческих романах герои-кладоискатели быстро отыскивают вожделенные дублоны и пиастры. В реальной жизни всё происходит вовсе не так гладко.

Судьба кладоискателя всем известна издревле, надежда и разочарование ходят за ним по пятам постоянно. Но столь фанатично искать сокровища именно там, где их никогда и не разу не находили, было под силу лишь российским кладоискателям. Почему-то именно тут были приложены максимально возможные усилия и в организацию поисков вложены максимальные денежные суммы. Что заставляло многочисленные экспедиции искать именно там? По-моему на людей действовала своеобразная аура, окружавшая данное озеро. И в самом деле, эти мрачные, чёрные воды, этот таинственно колышущийся мох, это глухое безлюдье. Каждый может легко вообразить себе невесть что, в таком уединённом и мрачном месте.

Но легенды легендами, а установить истинное место захоронения «Железного обоза» было совершенно необходимо. И вот, собрав достаточное количество материалов, касающихся короткого времени пребывания отступающих от Москвы французов некоторые исследователи сделали однозначный вывод о том, что действительно, именно здесь в районе Семлёво, Наполеоном и был сброшен с повозок уникальный по массе военный трофей. И даже история о том, что в озере были утоплены неведомые сокровища, тоже имела под собой реальный исторический факт. Вот только озеро это было совсем не то, в котором впоследствии велись масштабные и длительные поиски, да и сокровища в нём были спрятаны особого рода, вовсе не золотые и серебряные, а антикварные.

Да, кстати, слово «спрятаны» я применил вовсе не случайно. Музейные экспонаты были именно спрятаны, а не выброшены на обочину дороги. Для пояснения я напомню Вам о классификации кладов, делящихся в основной своей массе на клады, «до востребования» и «ликвидационные». Прежде чем начинать искать тот или иной клад, следует непременно прояснить этот основополагающий для любого серьёзного поисковика вопрос. Так как же насчёт «Железного обоза»? Он то к какой категории относится?

Чтобы ответить на данный вопрос, давайте мысленно вернёмся в то далёкое время. Да, Наполеон покинул Москву. Да, он отступал. Да, его войска уже терпели определённые лишения и неудобства от морозов и голода…, но! Но, тем не менее, отходящие войска ещё двигались в определённом порядке, в войсковых колоннах и дисциплина, даже в отступающих подразделениях поддерживалась на должном уровне. И самое главное, судя по многочисленным мемуарам, император Франции всерьёз рассчитывал разместить свои войска в Смоленске и продолжить русскую кампанию с наступлением более тёплых дней. Именно из этих соображений, и ещё из некоторых фактов мы с Вами сможем сделать весьма определённый вывод. И вывод этот будет таков. «Железный обоз», вынужденно сокрытый из-за ощутимой нехватки лошадей в артиллерийских упряжках был захоронен по схеме «до востребования». Его точно рассчитывали достать по весне, и достать без особых проблем. Из столь определённого заключения тоже можно сделать очень даже практический вывод.

Обоз, скорее всего, был именно затоплен, а не зарыт. И второе. Если он затоплен, то только там, где воду, как серьёзную преграду, можно без труда удалить. И, следовательно, никогда и ни при каких обстоятельствах многотонный антиквариат не мог быть сброшен в так называемое «Семлёвское» озеро! Плохой подход к водному зеркалу, слишком большая глубина, отсутствие естественного стока и прочие, природные причины крайне затрудняли затопление обоза и делали совершенно невозможным дальнейшее извлечение утопленного.

Вот что мне об этом говорил один известный исследователь данной проблемы: – «Нет, не мог Наполеон ничего там (в «Глубоком») утопить. И не мог он это сделать по двум весьма веским причинам. Причина первая – путь до озера, которое лежало в полутора километрах от старой смоленской дороги, и в то время был весьма не лёгок. Поясню данный тезис более расширенно. Зачем Вы думаете, понадобилось французам что-либо топить, или скажем проще – прятать? Причина была довольно тривиальна. Голод, во всю свою силу обрушившийся на «Великую армию», коснулся не только людей, но и лошадей, которые составляли основную тягловую силу тогдашних вооружённых сил. Холод и бескормица начали косить их как мух, а у оставшихся в строю лошадей силы были уже не те, и возницам зачастую приходилось в стандартную повозку впрягать уже не две пары животных, а три или четыре. А гвардейские, тяжёлые пушки тащило аж по пятнадцать лошадей! Транспортный кризис был столь очевиден, что был отдан строжайший приказ – сбросить с телег столь отягощающие лошадей тяжести.

Зададимся на минутку, и мы весьма нетривиальным вопросом. Подумаем, а что это были за тяжести такие? Можем смело сказать, что на тот момент, это в самой малой степени касалось боевого оружия и реальных, как сейчас бы сказали, золотовалютных ценностей. Сбросу подлежали вещи в принципе довольно ценные (даже и тогда), но в данных обстоятельствах всё же не столь ценные, чтобы пытаться тащить их дальше в далёкую Францию. То есть речь шла скорее о значительной массе бесполезного в данных обстоятельствах металла, нежели о реальных ценностях. В связи с этим можно вспомнить один, почти анекдотический случай, который произошёл дня примерно через три или четыре после захоронения всего этого скопища чёрного и цветного металла. Поскольку многие предметы, вытащенные французами из Арсенала, были украшены драгоценными камнями, то решено было эти камни предварительно вытащить и отправить их в далёкий Париж обычной почтой (наивные европейцы). И что же? Камни, действительно, были спешно вынуты из эфесов сабель и рукоятей наградных пистолетов, сложены в ящик и вручены почтарям, с указанием адресата, но без указания ценности вложения.

Всё вроде было сделано правильно, однако многоликая судьба к нашим почтовым работникам отнеслась в тот раз крайне немилостиво. Не прошло и нескольких дней, как одинокая почтовая повозка подверглась нападению одной из вольных шаек небезызвестного Дениса Давыдова. Облегчая повозку, почтовики, не долго думая, выбросили весь груз на дорогу и только прибавили скорость. Откуда им было знать, что в скромном деревянном ящике лежат ценности на несколько миллионов франков. Наши же налётчики были весьма рады такой славной добыче. Однако давайте продолжим разговор о спрятанном металле. Собственно, французы могли бы попросту вывалить тяжести на дорогу, но, видимо, «жаба» душила не только наших современников, но и Наполеона тоже. Было решено надёжно спрятать награбленное, поскольку французы в то время ещё не потеряли надежду отсидеться зимой в Смоленске и вернуться за спрятанным имуществом несколько позже, при более благоприятных обстоятельствах. Итак, перед отступающими войсками стояла задача как можно быстрее спрятать несколько десятков тонн чёрного и цветного металла, причём они должны были сделать это быстро и без особых технических ухищрений».

Вернёмся теперь ненадолго к началу нашего разговора. Согласитесь, что в данном-то случае озеро «Глубокое» подходило для клада «до востребования» менее всего. Перво-наперво, дорога до него отсутствовала, была только обычная пешеходная тропа. А раз тропа, то само собой топкая и как всегда на Руси – тесная. Гнать обессиленных лошадей с тяжёленной поклажей по ней было бы просто самоубийственно. Кроме того, ещё было не совсем ясно, как именно топить? Попробуйте Вы утопить что-нибудь, не имея возможности поднести свою ношу непосредственно к воде. Французам требовалось строить плоты, перегружать тяжести на них, и только потом сбрасывать в воду, поскольку подвести грузы к самой воде по лишь слегка подмёрзшей трясине было совершенно невозможно. В итоге их ждала только масса забот и трудов, как видно из приведённого анализа, абсолютно напрасных. Кроме того, достать утопленное с такой глубины и из такой непроходимой трясины было бы делом практически безнадёжным. Требовалось совершенно иное решение. Повторяю, во-первых. Что же, во-вторых? А во-вторых, над «похоронной командой» непрерывно довлел проклятый и часто роковой фактор времени! Ведь в селе Сёмлево Наполеону просто некогда было заниматься разгрузкой и перепряжкой множества подвод. Ведь известно, что едва он расположился на отдых в помещении местной церкви, как она подверглась артиллерийскому обстрелу со стороны русских войск. Пришлось французам во главе с разбуженным императором срочно сниматься и двигаться дальше. Куда же?

– «Скорее всего, – размышлял далее наш консультант, – сопровождаемый день и ночь стерегущий обозы «молодой» гвардией, Наполеон вполне мог дойти от Семлева до деревеньки Жашково, что находится двумя десятками километров западнее. Тем более что в ней Наполеон уже останавливался однажды на ночлег в доме местного помещика, ещё тогда, когда двигался на Москву».

В таком случае в первую очередь следовало поискать скопище антикварных изделий в районе этой, ныне почти исчезнувшей деревеньки. Но где же конкретно? Проведённый осмотр местности показал, что удобных мест для этого имеется немало. Обратите внимание на рукописный план, составленный в своё время Смирновым. Прежде всего, обращали на себя внимание несколько водоёмов. В те времена течение речки Костря, около которого и находится Жашково, находилась большая, примерно стометровая плотина, которая образовывала обширное, хотя и неглубокое озеро с островком, для вымачивания льна. Рядом с плотиной, чуть ниже по течению, стояла большая мельница, сожжённая уже после революции. Она питалась водой от большого озера, и образовывала ещё одно перепускное озерцо, связанное с рекой небольшой, не более чем двадцатиметровой протокой. Далее, значительный интерес представлял смешанный лес, тянущийся вдоль большого озера, ведь именно в нём стояли обозы, и где металл мог быть попросту зарыт в песчаный грунт, или сброшен в озеро. Так же моё внимание привлекли и два глубоких карьера, откуда в своё время (ещё при Иване Грозном) брали песок для постройки плотины. Естественно имелись и некоторые другие, весьма привлекательные места, где так или иначе мог быть захоронен стеснявший движение французской армии излишний груз.

Поскольку с теоретической точки зрения план поисковых мероприятий был вполне ясен, то пора было браться за дело в практическом плане. Но из-за недостатка средств и отсутствия приличного транспорта основные поисковые действия начались только в мае 2002-го года. С помощью электронного оборудования, мы осматривали и позванивали карьеры, леса, водоёмы, да и попросту подозрительные места. К сожалению, полностью выполнить план поисковых мероприятий нам так и не удалось, но из того, что удалось обследовать, самая интересная информация была получена именно из маленького перепускного озерца, оставшегося от некогда работавшей на плотине мельницы. Создавалось впечатление, что невзрачный с виду прудик, начиная от плотины и вплоть до центральной своей части, был буквально завален металлом. Измерили ради любопытства и глубину этого водоёма. Полученные данные нас просто поразили. Буквально в десяти метрах от плотины грузило мерной верёвки опустилось почти на семиметровую глубину!

Мы вполне обоснованно возликовали, поскольку место, для захоронения вывезенных из Москвы предметов было, по всем параметрам, просто идеальным. Рядом с местом захоронения, на невысоком холме, располагался дом, занятый для ночлега самим Наполеоном, откуда он мог наблюдать всю картину сокрытия первого своего «клада». Прочная, широкая, известная ещё с пятнадцатого века плотина отделяла большое озеро от маленького. Поэтому не было никаких трудностей с затоплением тяжестей. Достаточно было уложить на свежий лёд озерка несколько десятков брёвен, (большое озеро было в то время ещё в значительной своей части свободно ото льда) и всё, сгружай туда хоть пушки, хоть многопудовые колокола. Всего то и нужно было выехать на плотину, скатить груз на самодельный мостик, после чего докатить его до проруби. Возможно, был использован и более примитивный вариант. Груз попросту выбрасывался с плотины вниз, а освободившаяся телега тут же уходит наверх по холму, в сторону бивуака «молодой» гвардии. На её место тут же подгонялась новая, пока ещё гружёная телега, из обоза, сконцентрированного на левом берегу реки Костря.

В глубине души все участники поискового проекта посчитали, что именно таким образом проводилась операция от начала до самого конца, то есть до затопления всего излишнего груза «Железного обоза». Только так можно было справиться с поставленной задачей достаточно быстро, без излишних ухищрений, столпотворения пустых и полных телег и неизбежной в таком случае суеты. Глубины же ямы, промытой водой падающей из-под мельничного колеса, с лихвой хватало для затопления чего угодно. Для сравнения, например, там могли быть преспокойно утоплены два тяжёлых танка «Тигр», причём поставленных один на другой.

Как вы понимаете, нашей радости не было границ. Найти столь интересный объект было и интересно и почётно. Оставалось самое малое, удостовериться на все сто процентов в том, что на дне прудика лежало именно то, что мы предполагали. Однако сделать это мы по целому ряду причин в то время мы не могли. И только в конце сентября того же года, когда в нашем распоряжении оказался «георадар», мы смогли вновь выехать на загадочное озерко. Собрали аппаратуру, надули лодку и, с трудом скрывая обуревавшее нас нетерпение, принялись сканировать дно пруда, рассчитывая найти там гору металла. И буквально через полчаса работы тайна озерка была раскрыта, и нам осталось только… готовиться к новым походам и поискам.

Оказалось, что сбившее нас с толку сильнейшее магнитное поле создавали две толстые стальные трубы, укрепляющие основание плотины. Они находились друг над другом примерно в двух с половиной метров под поверхностью воды и отстояли от самой плотины примерно на полтора метра. Не удивительно, что мы впали в заблуждение, ведь холоднокатаные трубы обладают очень сильным собственным магнитным полем, а, кроме того, они и расположены были строго с севера на юг.

Что ж, скрепя сердце пришлось констатировать, что на сей раз искателей постигла определённая неудача. Но это означает только одно, поиски будут непременно продолжаться и может быть уже в следующем году, удача повернётся к ним более дружелюбным ликом. Ведь, в конце концов, и размах поисков и их результативность во многом зависят просто от наличия денег на счету и профессионального умения работающих в «поле» поисковиков. Вот поэтому мы твёрдо рассчитываем на то, что рано или поздно, но «Железный» обоз, к настоящему моменту уже ставший третьим «Золотым», будет наконец-то найден.

Мерцающее золото короля Вида

Немного найдётся среди кладоискательских легенд историй столь грандиозного масштаба, как та, о которой я сейчас хочу вам рассказать. Ко всему прочему она связана с легендарными российскими сокровищами буквально канувшими в Лету примерно 400 лет назад! Такие невероятно живучие в веках и потрясающие воображение всё новых и новых поколений легенды можно легко пересчитать по пальцам одной руки. И если прибавить ко всему сказанному многотонную массу захороненного на западе от Москвы имущества, то вы понимаете, что оставить без внимания столь завлекательную легенду о золоте иноземного короля, ни один российский кладоискатель просто не в состоянии.

– Что же это за легенда такая? – наверняка спросят меня читатели, заинтересовавшись столь необычным вступлением. Разве на российских просторах может встретиться что-то грандиознее 8-и бочонков червонцев солдата Иоахима, или на худой конец Железного обоза Наполеона Бонапарта?

Скажу честно и без каких-либо оговорок. Клад короля Вида, именуемый в данной статье ещё и как «Клад у Николы Лапотного», действительно настолько грандиозен, что считать его нужно не на бочонки и даже не на возы, а прямо на КАМАЗы!

– Что же это за король такой, – вскричит особенно нетерпеливый любитель исторических загадок, – и почему я о нём ничего и никогда не слышал? Да и откуда же взялось у него столь грандиозное богатство, и почему его потребовалось прятать именно в России? И имя у этого короля какое-то явно не русское. К тому же совершенно непонятно, кто такой этот Никола Лапотный и какое, собственно говоря, отношение он имеет к данной удивительной истории?

Не покривлю душой и здесь, и с большим удовольствием отвечу на все ваши вопросы. Но чтобы не запутаться, придётся всё излагать строго по порядку, поскольку и я к этой действительно удивительной истории тоже имею весьма близкое отношение.

С чего же начать? Вопрос далеко не праздный, поскольку столь много разных событий сплелись в этом почти мифическом эпизоде нашей истории, что и целой книги для его описания будет недостаточно. И для сокращения времени, начать мне придётся почти что с самого конца сей головоломной истории, хотя бы скупо осветив события, происходившие незадолго до её завершения.

Завершалось мучительно долгое «Смутное время» отягощённое разорительным польским нашествием. И ещё в Ярославле самопровозглашённое земское правительство возглавляемое князем Дмитрием Пожарским и Кузьмой Мининым, приняло решение об избрании нового царя, «природного государя». Его надо было избирать всенародно, всем «собором» с представителями «от всей земли». Но в московской казне не оказалось не то что денег, но и царских регалий, торжественная коронация без которых была просто невозможна. Сокровища разграбили захватчики, и следы многих ценностей затерялись навсегда…

С начала ХVII века царская казна испытала на себе все перипетии Смутного времени. Немецкий наёмник Конрад Буссов, служивший не только царям, но и «воровскому» атаману Болотникову, говорил, что истощение казны началось ещё во время Бориса Годунова. В те годы повального голода царь вынужден был раздавать до 500.000 копеек в день. Самозванец, сменивший Годунова на троне, тоже особо не скупился и щедро оплачивал услуги и польского наёмного воинства и донского казачества. И Исаак Масса и Конрад Буссов, и другие очевидцы, позднее представляли целые реестры ценных вещей и драгоценностей, отправленных Лжедмитрием в Польшу в качестве подарков своей невесте и будущему тестю. Только эта часть сокровищ оказавшихся за пределами страны, обошлась казне в 200.000 гульденов. Самому себе самозванец повелел сделать трон из серебра с позолотой, опирающийся на серебряных же львов.

С приходом Лжедмитрия к власти в царской казне насчитывалось примерно 500.000 рублей. Когда же его свергли, там обнаружили всего лишь 200.000. Бояре, не зная как отчитаться, в недоумении разводили руками: «чёрт его знает, куда он раскидал (деньги) за один год».

Ещё большую тягость испытала казна в годы правления Василия Шуйского. Все соплеменники в один голос сообщали в своих записках о немыслимых тратах этого царя на формирование, снаряжение и содержание войск, направляемых сначала против восставших под предводительством Болотникова, а потом и против Лжедмитрия II (Тушинского вора). Василий Шуйский, как впрочем, и его предшественники, постоянно просил помощи у монастырей и не только деньгами, но и золотыми и серебряными сосудами. Правда, денег на войну всё равно не хватало.

Однако тот факт, что Василий обращался к царским закромам, не подтверждается ни одним приказным документом той поры. Похоже, что полякам и явным недоброжелателям царя Василия Шуйского было выгодно приписать растраты именно ему. К последним свидетелям относились дьяк Иван Тимофеев и келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын. Каждый из них имел к царю свои претензии. Первого по царскому указу перевели из столицы в Новгород, понизив статус и тем самым уязвив его самолюбие. Второй был недоволен тем, что царь слишком много взял из монастырской казны. Иное дело, если в разграблении кремлёвских богатств принимали участие польско-литовские интервенты. От этих всего можно было ожидать.

Уже позднее, после освобождения Москвы, дьяками московских приказов был составлен своеобразный «отчёт» о расходах царской казны на содержание польских и немецких наёмников в период с 1611–1612 годы. По нему значилось, что жалование иноземным войскам выплачивалось не только деньгами, но и золотыми сосудами, ювелирными украшениями и ценностями московских монастырей.

Как только поляки обосновались в Кремле, и повели себя как хозяева, они тут же попытались наложить руку на «государеву казну». Сам пан Гонсовский предлагал Сигизмунду III выгодное дело: прислать в Москву мастеров монетного дела и перечеканить имеющееся в Кремле серебро и золото в польские деньги. Вырученная от этого сумма могла бы покрыть не только многочисленные задолженности наёмному воинству, но и принести немалый доход польскому королю.

По каким-то причинам королевские монетчики в Россию не прибыли и поэтому жалование наёмникам решили выплачивать «натурой» – захваченными золотыми и серебряными изделиями. Некий Николай Мархоцкий вспоминал впоследствии: «Наши, обуреваемые жадностью, не пощадили и Господа Иисуса (золотая статуя, весом, наверное в 30.000 червонных золотых), хотя некоторые предлагали отослать его в целости в Краковский замковый костёл – в дар на вечные времена. Но получив «Иисуса» из московской казны наши разрубили его на куски и поделили между собой. Такая практика получила название «залога в уплату жалования».

Воинским частям Гонсовского, покидавшим Москву в конце 1611 года, вместо денег выдали: «корону, подаренную императором Максимилианом московскому великому князю Ивану, и ту, что приказал изготовить Лжедмитрий» (обе короны в дорогих каменьях), посох «из единорога», концы которого были украшены каменьями», «царское седло, тоже с каменьями». Столь же ценным был и залог, полученный солдатами Сапеги: «две крытые золотом и украшенные каменьями шапки, которыми москвитяне обычно коронуют своих царей, скипетр и державу, – тоже золотые и в каменьях».

Таким образом, мы видим, что из казны и царских покоев были вывезены даже основные царские регалии. О том, что поляки вывозили с собой коронационные регалии, сообщал тот же Конрад Буссов. Он писал, что содержимым сокровищницы были оплачены услуги польского королевского воинства до 1612 года. На это ушло семь царских корон, три скипетра, из них один – из цельного рога единорога и, очень богато украшенный рубинами и алмазами, и множество редких драгоценностей.

Картина опустошения поляками казны и царской сокровищницы постепенно вырисовывалась: вывезено и украдено было немало. Но, не смотря алчность, разграбить до конца накопленные веками сокровища, захватчики так и не смогли. На это у них не хватило ни времени, ни сил. И всё же значительная часть царских сокровищ оказалась утраченной, и это в скором времени подтвердилось.

Вот в такой обстановке и был спрятан один из крупнейших и ценных кладов. Начну рассказ о нём, пожалуй, с того момента весны 1610-го года, когда польские завоеватели заняли московский Кремль и ряд других ключевых районов столицы Российского государства. Помимо политических и военных преимуществ, они получили и чисто материальные выгоды. Мало того, что ими были ограблены сотни богатых домов весьма состоятельных горожан, польские оккупанты получили прямой доступ к набитым закромам, как кремлёвской сокровищницы, так и к не менее солидным ценностям многочисленных московских храмов! И надо сказать, незваные гости не подвели, пограбили на славу. Обоз численностью в 973 повозки, доверху нагруженный добычей, двинулся на запад вместе с отступающими из Москвы поляками…

Приведу наглядный пример из так называемой 2-й кладовой записи, дошедшей до наших дней благодаря стараниям краеведа и историка А.Н. Величкова. Текст записи взят из его книги – «Предания о кладах Гжатского уезда», изданной в 1880-м году.

«Я отправил из Москвы с разным добром 973 подводы, в Калужские ворота на Можайск. Из Можайска пошёл я старой дорогой, на Смоленск, становился не дошедши медынских и вяземских округ. Остановился на Куньем бору; речка течёт из ночи на зимний восход, а имя этой речки Маршевка. И потом я велел русским людям на Куньем бору сделать на суходоле каменную плотину, плотину глиною велел смазать, а в ней положил доску аспидную и на ней написано, где что положено шедши из Москвы до Можайска.»

Остановимся на этом месте и немного осмыслим, что именно написано в этом небольшом отрывке. Во-первых, обратим внимание на сам тон записки. Чувствуете, как написано? «Я отправил», «Я велел», «Я положил». Комментарии, как говорят, тут излишни, писал явно не простой солдат или даже старший офицер. Писал человек облечённый верховной властью над перевозимыми ценностями, и уж как минимум начальник самого верховного ранга в польской армии. Кто бы это мог быть? Молва приписывает эти строки польскому королю Сигизмунду III. По другой версии они были написаны Григорием Отрепьевым (Лжедмитрием № 1). Но так ли это? В то время король Сигизмунд был безвылазно занят осадой Смоленска, и быстренько сгонять в Москву за тысячеподводным обозом, был просто не в состоянии. Не те были тогда времена, не те были тогда царственные манеры. В те времена государи самолично возглавляли военные походы, и покинуть лагерь своих войск могли только при непосредственной опасности для своей жизни. Григорию Отрепьеву тоже был не с руки заниматься меркантильными вопросами, поскольку вся его призрачная власть висела в тот момент буквально на волоске. Ему следовало не ценности куда-то тащить, а шкуру свою оберегать. Тогда кто же оставил нам сии записи?

Легенда повествует о том, что они якобы были скопированы с медной доски, хранящейся в каком-то Варшавском соборе. Позвольте в этом факте очень сильно усомниться. Хранить подобного рода записи, да ещё и в местах массового скопления народа – дело весьма безрассудное, если не сказать глупое. Даже если и была такая памятная надпись сделана на память для потомков некоего знатного шляхтича, то её должны были хранить пуще глаза в самом тайном подвале фамильного замка и за самыми прочными запорами. Нет, нет, тут дело мне кажется совсем в другом. Вспомним в связи с этим, когда подобные сведения появились в открытой печати. Вот появились они только в 1880-м году! Собраны же они были ещё раньше в 1835-м! А какие события происходили перед этим в Гжатском уезде, в которых, так или иначе, засветились поляки? Вспомнили? Нашествие Наполеона, ну, конечно же! Не забудем теперь упомянуть и тот факт, что в составе Наполеоновской Антанты на Россию двигался и польский корпус! Так вот оно в чём дело, оказывается! Потомки тех шляхтичей, что двести лет назад прятали на Куньем Бору украденные их прадедами сокровища, вернулись в составе этого корпуса в Россию и предприняли попытку их отыскать. И этот поворот сюжета мне кажется, весьма вероятен. Более вероятен, как никакой другой!

Посудите сами. Не могли крестьяне без бумаги и карандашей 224 года хранить в памяти легенды о том, как некогда поляки зарывали многотонные клады. Нет, это совершенно исключено. А вот вспомнить прокламации, которые всего 24 года назад зачитывали в деревнях и сёлах потомки тех, кто данные клады зарывал, могли вполне. Не будем забывать, что память на подобные события у нашего народа была просто отменная. Событий в деревнях было мало, ни радио, ни газет, ни телевидения тогда не было и в помине. То, что о существовании многочисленных кладов было официально объявлено новоявленными оккупантами на деревенском сходе, было тогда сродни вселенскому потрясению.

– В нашей-то глуши, – перешептывались они, – да такие безумные сокровища, да почти под нашими ногами!!!

Да, это производило сильное впечатление, и эти вопросы повторялись ими впоследствии множество раз, и запоминалось до конца жизни. Ведь прибывшие на поиски поляки наверняка имели только очень скудные сведения о том, где следует искать спрятанное. Скорее всего, им был известен только примерный район захоронения, да ещё несколько чисто местных ориентиров. Но названия рек и ручьёв давно поменялись, стоявшие ранее деревни несколько раз сгорали, а население переселялось помещиками в другие населённые пункты. Прочие приметы тоже могли сильно преобразиться. Посудите сами. За двести лет с 1610-го по 1812-й могло произойти всё что угодно. Вырубались леса, по рекам строились новые плотины, запахивались старые курганы. И поэтому имевшие на руках только местные географические приметы поляки были вынуждены вести свои поиски только так, методом народного опроса. Других вариантов у них просто не было. Наверняка, при этом они и награду сулили немалую, и поэтому, расходясь по домам, потрясённые услышанным, крестьяне без устали повторяли про себя примерно такие строки: – «Снято семь венцов с колокольни в землю погребом и тут 8 бочек Королевского положения, всякой бочки по 7 миллионов злата, между церковью и колокольней, полотнами замётано в 1,5 аршина.»

Возвратимся теперь несколько назад и вновь зададим уже прозвучавший ранее вопрос. Кто же закопал столь грандиозные ценности, и по какой такой причине это было сделано? Первая часть вопроса тесно увязана со второй. Почему? Так это же очевидно. Представьте себе, что начальник гитлеровского конвоя, перевозившего «Янтарную комнату» из Екатерининского дворца, вдруг решил бы посамовольничать и вместо того, чтобы привезти её в Кёнигсберг, решил бы закопать до лучших времён в близь лежащем от очередного полустанка лесочке! Да его бы ГЕСТАПО так долго пытало бы и мучило, что тот рассказал бы и о том, что незаконного делала его бабушка в молодые годы! Он выложил бы им всё. А ведь известно, что даже приблизительная стоимость клада «Николы Лапотного» превышает стоимость Янтарного чуда света в десятки, если не сотни раз! И, тем не менее, вывезенные из Москвы сокровища были захоронены как раз на полпути между уже поверженной Москвой и всё ещё осаждённым Смоленском. Кто же отчаялся на подобную неслыханную дерзость, кто посмел провернуть столь потрясающую афёру? Чтобы не утомлять читателей слишком долгими рассуждениями скажу сразу, что подозрения наши пали, прежде всего, на польского князя Льва Сапегу, в ту далёкую пору занимавшего обширные пространства у реки Угры.

Только он, по нашему мнению, мог осмелиться оставить без вожделенной добычи законного польского государя, и его сына Владислава, считавшегося номинальным правителем московского государства. Кстати, последний и в Москве то ни разу не был, но подпись свою и печать на документах тех лет ставил исправно. Поступить подобным образом Сапега мог только по одной причине – если он сам тайно метил на царский престол в Кремле, и ни под каким видом не желал делиться драгоценной добычей с кем-либо ещё, втайне рассчитывая с её помощью осуществить свою крайне дерзкую идею. И, скорее всего им же была даже придумана оправдательная легенда о том, что лошадей, перевозивших драгоценную поклажу отравили в лесной глуши неведомые лиходеи. Ведь эти злоумышленники, своим актом злодейского саботажа, просто вынудив его, несчастного, срочно спрятать награбленное в самом неподходящем для этого месте. Алиби за счёт злодеев Сапега получил просто железное. Кстати сказать, ведь имелся и другой вариант кладовой записи, в котором этот эпизод отражён очень даже достоверно. Приведу достаточно ёмкий её отрывок.

«В Москве, когда был король Вида (Владислав), его зять – Радзивил в Москве, в то время (март 1610-го года) была Москва заполонена (оккупирована). И насыпал из Государева погреба денег 77 повозок, отправил вперёд на город Можай и тогда приехал Михаил Скопин (Шуйский) в Москву (13 марта 1610 г.) то устрашившись, король Вида уехал из Москвы на Можай и сколько людей захватил во обедни всех их порубил и угодника Николая полонил и паникадилу, что была перед Николаем царская, старинная, полонил (пограбил церкви) стал над ним много ругаться и отсёк правое ухо и сказал, чтобы тебе караулить наших коней. И усмотрел угодник Божий Николай такое его надругательство и за оное их, поляков, переослепил и многих переморил, оставив только двух коней королевских. То, видя король такую против Угодника предерзость и за то он даёт нам (полякам) такое наказание, просил Угодника Николая дабы опять дал нам (полякам) прозрение проитить на свою сторону в Польшу…»

Конечно, написано несколько косноязычно, но понятно, что речь идёт о массовом отравлении и людей и самое главное – тягловых животных. А ведь найти в тех местах новых лошадей было весьма проблематично. Население было перебито и ограблено теми же поляками задолго до марта 1610-го года. От творимого захватчиками беспредела запустели и обезлюдели громадные пространства московской и смоленской областей, или как тогда выражались округов.

И данная гипотеза вполне могла иметь место, но возможно это был просто слух, своеобразный отвлекающий манёвр. Ведь политическая обстановка тех лет менялась так быстро, что коварный план Сапеги вполне мог и сработать. Сигизмунд был уже стар и плоховат здоровьем, его сын слишком молод и неавторитетен. Случись случайно что-нибудь неожиданное, шальной снаряд, или несвежая пища на царском столе и в его руках окажется и войска, и ценности и готовое царство в придачу. Сапега наверняка рассчитывал усадить малолетнего Владислава на весьма неустойчивый польский трон, а самому уже без помех, по-свойски разобраться с погрязшей в пучине очередных междоусобиц Московией. Достаточно было слегка подтолкнуть ход истории в нужном направлении, и сейчас на карте мира присутствовала бы совсем иная Польша, с совсем иными географическими размерами и политическими амбициями.