Капитан Сорвиголова

Офицер зловеще улыбнулся. Рука его скользнула в карман мундира и вернулась с бумажником, откуда он извлек сложенную вдвое визитную карточку. С нарочитой медлительностью он расправил ее и поднес к глазам Жана Грандье:

– Значит, вы автор этого шутовского послания?

Сорвиголова узнал одно из писем, отправленных им членам военно-полевого суда вскоре после смерти Давида Поттера.

Несмотря на то что слова «шутовское послание» прозвучали, как пощечина, Сорвиголова спокойно произнес:

– Тем не менее оно закончится для вас смертью.

– Я капитан Рассел, – с усмешкой продолжал офицер, – командир второй роты седьмого драгунского полка. Заметьте: приговоренный вами к смерти чувствует себя совсем неплохо.

– Поживем – увидим, – заметил Жан.

– Да вы, оказывается, хвастунишка, как и все прочие французы! Советую вам прекратить эти шутки, иначе дело кончится кнутом, даю вам честное слово!

– Человека, чью голову оценили в двести фунтов, не наказывают кнутом… К тому же я солдат и требую, чтобы со мной обращались как с пленным. Я отправил на тот свет столько англичан, что вполне заслуживаю этого.

Офицер слегка побледнел и отрывисто пролаял:

– Нам нужна информация! Не вздумайте упираться – все равно заставим. Сколько буров против наших линий?

– Восемь дней назад их оказалось достаточно, чтобы поколотить вас, хотя англичан было впятеро больше.

Офицер побледнел еще сильнее.

– Сколько у вас ружей? – продолжал он.

– Сколько маузеров, понятия не имею. А вот ли-метфордов[26], которые стоят у вас на вооружении, – около тысячи: мы отобрали их у пленных.

– Последний вопрос: что с герцогом Ричмондом и его сыном?

– Они вне опасности, в бурском госпитале.

– Довольно. Вы отказались ответить на два первых вопроса, и я вынужден передать вас в распоряжение майора Колвилла.

Это имя заставило молодого француза вздрогнуть. Еще один из убийц Давида Поттера! Сорвиголова, не скрывая ненависти, в упор взглянул на вошедшего майора. Это был длинный, как жердь, сухопарый и желчный англичанин с высокомерным и жестоким лицом.

– Дорогой майор, позвольте представить вам мистера Сорвиголову, нашего будущего палача.

– Ах, вот как? – презрительно поморщился майор. – Тот мальчишка, который осмелился послать офицерам Ее Величества идиотские письма? Ну что ж, теперь наша очередь позабавиться.

Майор поднес к губам хлыст, рукоятка которого оканчивалась свистком. На пронзительный звук свистка тотчас примчался уланский сержант.

– Максвелл, – процедил Колвилл, – бери-ка этого парня, и можешь сыграть со своими ребятами в «подколем свинью».

«Подколем свинью» – свирепая забава английских улан, где в роли «свиньи» до сих пор выступали чернокожие пленники. Никогда еще белый человек не становился объектом этого варварского развлечения. Жану предстояло стать первой жертвой зверства, которое вскоре коснулось многих плененных буров.

Услыхав передававшийся из уст в уста призыв «Подколем свинью!», десятка два улан схватили оружие и вскочили на коней. Жана поставили лицом к полю, на котором выстроился взвод сержанта Максвелла.

Майор Колвилл, желая продлить удовольствие, приказал одному из пехотинцев:

– Дать ему ранец!

Передавая Жану военный ранец, солдат шепнул:

– Пользуйся им как щитом. Главное, не бойся и смотри в оба!

В ожидании зрелища вокруг столпились офицеры. Прозвище Сорвиголова не сходило с их уст, но звучало оно без ненависти, скорее с некоторой долей уважения.

– Хотите пари, Рассел? – предложил майор. – Ставлю десять фунтов, что этот молодчик пустится наутек, как лисица от гончих, и его мигом подколют пониже спины.

– Идет! – смеясь, ответил драгунский офицер.

Взвод располагался в двухстах метрах от Жана.

– Колоть! – проревел сержант. – Вперед!

В следующее мгновение на юношу ринулся ощетинившийся пиками и сверкающий сталью вихрь людей и коней. Сорвиголова заслонил ранцем грудь и, крепко упершись обеими ногами в землю, ждал удара. И тот не заставил себя ждать!

Сорвиголова почувствовал, как его подбросило в воздух. Он дважды перевернулся через голову и тяжело рухнул на землю. Его левое плечо было разодрано, правая рука сильно кровоточила. Однако ранец значительно ослабил удары пик, направленные в грудь.

Под крики «ура!» уланские кони пронеслись мимо, даже не задев Жана.

– Вы проиграли, Колвилл! – воскликнул Рассел. – Молодчик ведет себя неплохо.

– Подождем, – с холодной ненавистью отвечал майор.

Оглушенный падением Сорвиголова с трудом встал и поднял изорванный ранец. Уланы, однако, не теряли даром времени: сделав поворот кругом, взвод перестроился, и снова прозвучала команда сержанта:

– Колоть! Вперед!..

Сорвиголова выпрямился и крикнул:

– Трусы! Подлые трусы!.. – и снова упал под сокрушительным ударом.

Поразительно – но ранец и на этот раз защитил его. Одежда Жана была изодрана в клочья, тело изранено и избито. Ноги дрожали и подгибались, а шум в ушах заглушал «ура!» англичан. Ослабевшие руки были не в силах поднять и удержать спасительный ранец.

Все кончено. Сорвиголова выпрямился, скрестил руки на груди и с гордо поднятой головой повернулся лицом навстречу уланскому взводу. Мысленно он уже простился с жизнью и, когда в третий раз прозвучала команда сержанта «Вперед!», ответил на нее возгласом:

– Да здравствует Франция!.. Да здравствует свобода!..

Уланы уже преодолели половину расстояния, отделявшего их от Жана. Еще несколько секунд – и конец. Внезапно какой-то всадник на всем скаку врезался между уланами и их жертвой. Вскинув хлыст, он повелительно выкрикнул те слова, которые порой заставляют атакующих солдат остановиться, а обезумевшую толпу – успокоиться:

– Стоять!.. Ни с места!..

Увидев перед собой генерала – а всадник был английским генералом, – уланы так осадили коней, что те взвились на дыбы.

Остановив скакуна в четырех шагах от пленника, генерал приподнялся на стременах и оказался на целую голову выше кавалеристов. Багровый от гнева, он прокричал, отчеканивая слова:

– Мерзавцы, позорящие английский мундир! Кто разрешил это гнусное дело?.. Отвечайте, сержант!

– Майор Колвилл, – отрапортовал Максвелл, превозмогая страх.

– Ко мне его! Немедленно!

Сорвиголова окровавленной рукой отдал честь генералу. Тот, в свою очередь, поднес к козырьку каски кисть, затянутую в перчатку, но, обнаружив перед собой почти мальчишку, спросил:

– Кто вы такой?

– Француз на службе бурской армии, – с достоинством ответил пленник.

– Ваше имя?

– Жан Грандье по прозвищу Сорвиголова, капитан разведчиков.

– Так вы и есть знаменитый Сорвиголова?.. А вы, однако, храбрец! И так молоды… Любого пленника вашего возраста я бы немедленно освободил. Любого, но не вас – вы слишком опасны. Считайте себя военнопленным со всеми привилегиями, которых заслуживает храбрый и мужественный враг…

Окончательно обессилевший Сорвиголова с трудом пробормотал несколько слов и тут же потерял сознание.

– В госпиталь! – распорядился генерал. – И проследите, чтобы о нем позаботились… А-а, вот и вы, майор Колвилл! За беззаконную расправу с военнопленным – пятнадцать суток строгого ареста. Сержанта, командовавшего забавой, разжаловать в рядовые уланы. Всему составу взвода – пятнадцать внеочередных полевых караулов.

Глава 8

Ни одна из ран, которые получил Сорвиголова, не оказалась тяжелой. Спустя две недели все они практически зажили. Теперь ему предстояло разделить участь трехсот буров, взятых в плен еще в самом начале осады Ледисмита. Их содержание в осажденном городе доставляло множество хлопот коменданту города, так как они то и дело пытались бежать, несмотря на охрану. Для большинства беглецов дело кончалось гибелью, но те, кому повезло, доставляли соотечественникам важную информацию.

В конце концов главнокомандующий распорядился эвакуировать всех здоровых военнопленных сначала в Наталь[27], а затем в Дурбан – тем более, что отдельным британским эшелонам все еще удавалось прорваться по железной дороге через кольцо окружения.

По стальной колее от Ледисмита до Дурбана было около двухсот километров. Пленных разместили в товарных вагонах, приставив к ним солдат-конвоиров, – и в путь! Предполагалось, что переброска буров продлится один день, однако из-за отвратительного состояния железной дороги она заняла вдвое больше. Двое суток без хлеба и воды, в вагонах, набитых, как бочки с сельдью, не имея возможности выйти даже на минуту!

Несчастные пленные к концу пути находились в ужасном состоянии. А по прибытии в Дурбан местные английские власти с ходу приступили к мытью пленников и очистке вагонов. Делалось это просто: в вагоны направили мощные струи воды, подаваемой насосами, которые использовались для мытья судов в доках. Ослепленные сбивающими с ног потоками, буры каждую минуту рисковали просто захлебнуться.

Обсохнуть им не дали – появились полевые кухни с огромными котлами протухшего и полусырого риса. Ложек и мисок не полагалось, и пленным пришлось черпать омерзительное месиво прямо руками, но они глотали его с жадностью, потому что двое суток не получали ни крошки.

– Паршивое начало, – пробормотал под нос Сорвиголова. – Положение пленника меня не устраивает.

Затем пленных связали попарно и теми же веревками прикрепили одну пару к другой, исключив всякую возможность побега во время движения колонны. Было объявлено, что все они будут размещены на военном корабле, стоящем на рейде.

Все английское население Дурбана высыпало на улицы, чтобы взглянуть на пленных. Насмешки и оскорбления сыпались на бедняг со всех сторон, а их горькая участь ни в ком не вызывала сострадания.

Под палящими лучами солнца, от которых курилась паром их промокшая насквозь одежда, буров разместили по вельботам[28], и мрачный караван направился к крейсеру «Каледония».

Кое-кто уже предвкушал отдых и сносную пищу, но не тут-то было: снова была проведена перекличка, занявшая несколько часов, после которой пленных загнали в бронированную орудийную башню, раскаленную, как духовка, и снова заперли.

Взвыла корабельная сирена, заскрипела якорная цепь, раздалось монотонное бормотание судовой машины, а вскоре началась килевая и боковая качка – это означало, что крейсер вышел в открытое море.

«Каледония» неслась по волнам Индийского океана, пожирая милю[29] за милей, а простодушные буры, заточенные в бронированной башне, рыдали, как дети. Им казалось, что они расстаются с родиной навеки. Однако крейсер держал курс всего лишь на Саймонстаун – морской форт, расположенный в тридцати километрах к югу от Кейптауна.

Немедленно по прибытии пленных разместили на четырех старых судах, стоявших на якоре в трех милях от берега, а «Каледония» снова взяла курс на Дурбан.

Сорвиголова и шестьдесят других пленных буров оказались на старой калоше с грозным именем «Террор». Судно это с полным правом могло считаться филиалом преисподней – грязный железный ящик, до отказа набитый людьми, по ранам которых ползают насекомые. Невыносимая, сводящая с ума жара, полусъедобная пища, которой хватало лишь для того, чтобы сразу не умереть с голоду, смрад и свирепая жестокость охраны…

Ослабевшие от голода и болезней люди умирали один за другим. Похороны были недолгими: открывался орудийный люк, и тело бросали в залив, воды которого кишели акулами.

Уже через сутки Сорвиголова почувствовал, что больше не в состоянии выносить голод, побои, грязь и полчища вшей. Жана окружали люди, похожие на изможденных призраков, и та же судьба ожидала его самого. Уж лучше утонуть, быть застреленным при побеге или съеденным акулами.

В конце концов у него созрел план, и Жан поделился им с несколькими товарищами по несчастью. Те, однако, сочли его слишком рискованным. «Террор» стоял на якоре посреди залива шириной в шесть миль. Хороший пловец мог бы проплыть три мили даже несмотря на акул, часовых и сторожевые суда. Но как проникнуть в Саймонстаун? Город представлял в одном лице военный порт, арсенал и судостроительную верфь, и со стороны моря охранялась каждая щель.

Но Сорвиголова больше не колебался. Будь что будет!

Наступила ночь. В надстройке, едва освещенной двумя керосиновыми фонарями, было полутемно. Сорвиголова разделся донага и привязал ремнем за спину свою одежду: штаны, куртку, шляпу и вязаную фуфайку. Башмаки оставил под нарами.

Стальной трос, привязанный к одному из передних пушечных портов[30], свешивался до самой поверхности воды. Вокруг стояла непроглядная тьма, часовые, полагавшиеся на акул, дремали.

Сорвиголова простился с товарищами и направился к порту, чтобы спуститься в воду по тросу.

– Кто там шляется? – раздался над самой его головой хриплый окрик часового, стоявшего на баке[31]. В ту же секунду Жан бесшумно соскользнул вниз по стальному тросу. Часовой услышал всплеск, но, подумав, что это резвятся морские твари, угомонился.

Теплая соленая вода обожгла ободранные до мяса ладони, как серная кислота. «Придется потерпеть, зато соль обеззараживает раны», – подумал Жан, не теряя присутствия духа, и сразу же погрузился в глубину.

Он проплыл под водой около сорока метров, затем вынырнул, набрал воздуха и снова ушел под воду. Только теперь он заметил, что в темной глубине тянутся во всех направлениях, пересекаясь, длинные полосы фосфоресцирующей воды.

Акулы! Не слишком крупные и не очень проворные, но, так или иначе, вокруг вертелись десятки этих прожорливых бестий!

Жан вспомнил совет одного моряка: как можно больше барахтаться, а в тот момент, когда акула перевернется, чтобы вцепиться в свою жертву, нырнуть поглубже. Ничего не оставалось, как последовать этому совету, но вокруг стояла такая темень, что разглядеть этих морских гиен не было никакой возможности.

Были минуты, когда он леденел от страха, почувствовав прикосновение плавника или шершавой кожи хищницы. Однако смерть и на сей раз промахнулась.

Проплыть три мили – нешуточное испытание для юноши неполных семнадцати лет, к тому же едва оправившегося от ран и изнуренного пребыванием в самых жестоких условиях. В последние дни он почти ничего не ел, сейчас его преследовала целая свора акул, а руки горели от нестерпимой боли. И все же Сорвиголова продолжал плыть. Еще четверть часа – и он спасен, вдали уже мерцают городские огни!

К несчастью, чтобы избавиться от акул, он совершал слишком много беспорядочных движений, и они вконец истощили его силы. Руки внезапно онемели, и Жан ушел под воду, хлебнув изрядную порцию морской воды. Он тут же перестал барахтаться, скоординировал движения и начал снова продвигаться вперед.

Опять волна… Теперь тяжелеют ноги… «Неужели все-таки конец? – промелькнуло в его мозгу. – Скверная штука!.. А все равно лучше заточения на “Терроре”!»

Внезапно прогремел и раскатился эхом по воде пушечный выстрел. Вспышка озарила береговую линию. В то же мгновение вспыхнули прожектора на судах и в форте. По воде поползли, словно ощупывая ее, длинные голубоватые лучи, и стало светло, как днем.

Но в ту самую минуту, когда Сорвиголова уже считал себя окончательно погибшим, его ноги нащупали дно, а затуманенные изнеможением глаза различили за сполохами прожекторов какую-то темную массу: то была цепь скал, едва выступавших из воды.