Два года счастья. Том 1 (СИ)

Г Л А В А  3

С У Д Ь Б А

Поезд дальнего следования вез призывников на действительную военную службу. Ничего необычного не происходило. Простые пассажирские вагоны. Молодые парни в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, одетые в гражданскую одежду, сопровождаемые едва ли не десятком офицеров и сержантов, сидели как обычные пассажиры, хотя любому постороннему человеку было ясно, что везут призывников. Несмотря на галдеж и кажущуюся веселость ребят, достаточно было глянуть на их глаза, чтобы понять всю эту показную браваду: в душах царили смятение и страх! Эти чувства подогревались сопровождавшими.

Так, один сержант, к месту и не к месту, употреблял фразу: — Мы все сделаем, чтобы для вас служба медом не казалась!

Другой беспрерывно бубнил: — Есть! Так точно! Никак нет! (Иван даже в начале усомнился в его психическом здоровье). Постепенно атмосфера начала сгущаться. Чем ближе подъезжал поезд к конечной станции, тем активней становились сопровождавшие. Они медленно (но верно!) превращались из приветливых наставников в хозяев над плотью и кровью многочисленных «гавриков». У них стали появляться фразы: — Молчать, салабон! Что, на полы захотели? Измордуем нарядами!

Будущие воины заискивали перед командирами и старослужащими, приглашали разделить трапезу, одним словом, «шестерили».

Гордо рассевшись среди сопливой молодежи, опытные воины учили их «жизни», рассказывали о характерных для воинской службы моментах, отражавших их чаяния. В общем, смысл поучений сводился к следующему. Вот, бывают, дескать, такие непокорные молодые солдаты, которые не уважают старослужащих воинов, нарушают общепринятый порядок. Жизнь для них, в этом случае — сплошное страдание (следовало перечисление всех тяжких испытаний). А те молодые, но разумные воины, которые уважают старших товарищей (по мере приближения к части, слово «товарищи», по отношению к старослужащим, стало исчезать), пользуются всеми земными благами.

В процессе назиданий слышны были и услужливые голоса призывников (как правило, самых активных и смелых): — Возьмите сальца, товарищ сержант! Не хотите ли газировочки, товарищ лейтенант? Вот этот кусочек возьмите! Садитесь сюда, сейчас я пыль сотру!

Таким образом будущие воины уже входили во вкус героической повседневной солдатской жизни.

Иван же сидел и молчал. С детства не любил он эти проявления подобострастия и всегда скверно себя чувствовал в обстановке «всенародного вдохновения и подъема». Он искренне все это презирал, старался во всем иметь свое мнение и не очень-то верил в рассказы «стариков». Конечно, он знал, что хорошая жизнь его не ждет, и прекрасно понимал, что если люди позволяют делать с собой все, что угодно, впереди будет почти каторжное существование. И чем покорней человек гнету, тем он для него тяжелей.

Жизнь подтвердила эту логику.

…Наконец, разноплеменное воинство вышло на железнодорожную платформу. Офицеры и старослужащие воины в одно мгновенно построили призывников и повели к стоявшим невдалеке грузовикам. — По машинам! — последовала команда.

У ворот воинской части молодежь ожидал оркестр. Услышав знакомую мелодию — «Непобедимая и легендарная» — (ее трубили едва ли не ежедневно все советские средства вещания), Иван оцепенел: все самое худшее началось!

Надо сказать, что Иван, несмотря на свой вздорный характер, особым мужеством и отвагой не очень-то отличался; в семье к нему относились с любовью, заботой и вниманием, вдали от дома он долго не жил, к повседневной жизни в коллективе был неприучен, поэтому его вполне можно было бы отнести к разряду «маменькиных сынков», как называли обычно таковых опытные в житейских ситуациях люди.

В советском обществе бытовало мнение, что молодежь была совершенно не готова к трудностям и испытаниям, что «стариковщина» являлась результатом слабости и трусости неокрепшей молодежи. Некоторые же считали виноватым во всем этом общественный строй, называя его тоталитарным (так, впрочем, легче всего. Объявил виновным во всем строй, и на душе вроде бы спокойней — никто не любит обнаруживать свою собственную вину!). Вероятно, и та и другая точки зрения имели право на существование. Но как убедился на своем житейском опыте Иван, если сам не спасуешь, не дашь, как говориться «сесть себе на шею», будешь иметь чувство собственного достоинства и бороться за свои права, конечно, по-умному, не касаясь политики — ни «старики», ни тоталитарная система не смогут остановить время и отдалить увольнение в запас.

Итак, призывники вошли на территорию воинской части. Теперь на два года придется забыть прежнюю жизнь. Все семьсот тридцать дней нужно будет приспосабливаться, проявлять бдительность, находиться в постоянном напряжении. — На территории нашей роты кончилась советская власть! — подвел итог бурному дню здоровенный солдат, встретивший молодежь у входа в казарму.

Наутро ребят разбудили по команде «Подъем!». Всех их выгнали во двор, где началась беготня. С непривычки молодые воины мчались, как угорелые, не чуя под собой ног. Иван же бежал неторопливо, расчетливо, понимая, что, не имея опыта, он может легко задохнуться и, зная, что за медленный бег ему ничего сделать не смогут. Правда, вначале «старики» покричали сзади «для порядка»: — Давай быстрей, салабон! — и даже кто-то ударил его однажды ногой в зад (как потом оказалось, это было вполне нормальное и даже фамильярное действие), но так как после первого круга они уже молодежь не сопровождали, а лишь контролировали бег на расстоянии, скорость удалось вскоре сбавить.

Другие же, беспрекословно выполняя указания старших товарищей, совершенно обезумели. Уже к пятому кругу Иван стал замечать, как падают от усталости призывники: ведь они к тому времени отмерили, по-видимому, десяток кругов. Многие стеснялись признаться в своей слабости и продолжали бежать. Иван же перешел на бег, близкий к ходьбе, и не испытывал особого дискомфорта. Когда же он остался в одиночестве, пришел сержант и отменил утреннюю зарядку, после которой четыре призывника оказались в лазарете, а человек двадцать лежали на сырой, присыпанной снегом траве, и дышали, как паровозы.

В это время прибыл капитан — командир роты — и поинтересовался, как прошло первое испытание. Узнав о результатах, он пришел в гневное состояние, побагровел и выпалил: — Перестарались, иоп вашу мать! Что скажет комбат? Ни в чем меры не знаете! — Он с удивлением посмотрел на Ивана. — Встать! Как фамилия?

— Зайцев! — последовал ответ.

— А ты что, не бегал? — изумился комроты.

— Бегал, товарищ капитан!

— Что-то не видно…Эй, младший сержант! Вы почему за ним не смотрели?

— Смотрел, товарищ капитан. Сачковал, гад, хитрый, подлюка!

— Хитрый? — Г-м…Пригласите-ка его после обеда ко мне на беседу!

После зарядки роту повели на завтрак. Ротой, конечно, еще трудно было назвать нынешних призывников, одетых в гражданскую, разношерстную одежду, ибо воинскую форму им еще не успели выдать: обещали лишь во второй половине дня. Но шли они строем.

Кроме того, никто до сих пор не знал, куда они прибыли. На вопрос, какой город они проезжали на грузовиках, сержанты и старослужащие отказались отвечать.

Перед завтраком заместитель командира взвода — старший сержант — сказал молодым людям, что они должны быстро есть — три минуты — и если не уложатся в это время, останутся голодными.

Войдя в столовую под смех и гогот стоявших кругом бывалых солдат, молодежь уселась за длинный стол на две, расположенные параллельно по обеим его сторонам, скамьи. На столе стояли пустые тарелки, а в конце стола — большой бачок с картофельным пюре и тарелка с жареной рыбой. Сержант объяснил суть ритуала: старший накладывает в тарелку картошку и по кусочку рыбы, а затем раздает тарелки поочередно каждому. С момента получения последней тарелки начинается отсчет времени приема пищи.

Как безумные, призывники похватали тарелки и стали с жадностью глотать картошку, обжигаясь и давясь. Не разобрав вкуса, проглотив рыбу с костями, они кинулись намазывать хлеб маслом и запивать его чаем.

Иван был невозмутим. Он спокойно жевал картошку, аккуратно отделял от костей рыбу. Однако через три минуты последовала команда — «Подъем!» — и все выскочили из столовой. Так наш герой остался без завтрака.

Примерно таким же образом прошел и обед. Как говорится: «кто смел, тот и съел». Здесь еще можно добавить: и кто быстр. Выигрывал время и тот, кто садился с края скамьи и получал тарелку первым. Это были самые рослые и сильные ребята: что поделаешь — естественный отбор!

Таким образом, Зайцев стал хронически недоедать, вызывая насмешки своих товарищей.

(Забегая вперед скажу, что после шестимесячного учебного батальона лишь один Иван сохранил относительно здоровый желудок, а остальные только и хватались за таблетки, а к концу службы одних язвенников или кандидатов в язвенники было до тридцати процентов состава). После же обеда к Ивану подошел его командир отделения, сержант. — Тебя вызывает командир роты, — сказал он. — Пойдем, я научу тебя, как входить к военачальнику!

Все было очень просто. Следовало три раза постучать, приоткрыть дверь и сказать: — Разрешите? — После утвердительного ответа нужно было представиться: — Курсант Зайцев по вашему приказанию прибыл!

Выполнив эти требования, Иван оказался в большой просторной комнате, в центре которой располагался канцелярский стол. За столом сидел тот самый знакомый капитан, который пообещал ему послеобеденную встречу. А над ним на стене висел большущий портрет Ленина.

Капитан был высоким мужчиной, примерно тридцати лет, взгляд его излучал покровительство и доброту.

— Ну, что, молодой человек, — начал он, — нравится вам служба в нашей части?

— Безусловно, — последовал ответ.

— Есть ли какие-нибудь просьбы, замечания? — нахмурился военачальник.

— Скажите, пожалуйста, в каком городе располагается наша часть?

— А вот об этом распространяться не следует! — насторожился капитан. — У вас еще карантин — двухнедельный срок до присяги! Всякое может случиться, поэтому мы не имеем права информировать вас сейчас о том, где вы находитесь. Это военная тайна!

— А как же тогда писать письма домой?

Комроты показался несколько озадаченным и что-то невразумительно пробурчал. Затем он приступил к делу.

— Тут, видишь ли, у нас необходимо регулярно проводить политзанятия. Часто мы поручаем готовить их добросовестным воинам. Вы знаете какие-либо работы Ленина или Маркса?

Иван обрадовался: — Я знаю много работ этих людей и, если хотите, я вам вкратце перескажу часть из них!

Капитан оживился: — А не могли бы вы подготовить небольшой доклад ко дню Конституции — пятого декабря? Например, под таким названием — «Вечно живой Ленин и Конституция СССР»?

Молодой воин поморщился, однако делать было нечего.

— Могу, — сказал он.

— Вот и добро! — обрадовался военачальник. — Я распоряжусь освобождать вас каждый день после обеда на три часа для подготовки доклада, но чтобы он был объемом не меньше десяти страниц!

— Напишу, — с горечью сказал Иван и уже собрался уходить, как вдруг комроты похлопал ему рукой по плечу.

— Слушай, — панибратски заговорил он, — не замечал ли ты, случайно, каких либо странностей со стороны товарищей призывников?

— Да вроде бы никаких. А что?

— Ну, может, кто из них недоволен своей судьбой или ему не нравится, что он попал в нашу роту, ведь бывают всякие неустойчивые люди…Порой, осуждают Советскую власть…

Иван, наконец, понял, чего от него добивает высокий начальник. Он хотел встать и послать его подальше, но сдержался: в этом случае его жизнь усложнилась бы очень существенно. Как же поступить? И тут его осенило. — Что вы, как же я могу рассказывать вам о них что-нибудь, ведь если я начну это делать, то тогда сформируется привычка и не исключено, что я не смогу сдержать свой язык и при более высоком, чем вы, начальнике, особенно, если он спросит что-нибудь про вас…

Несмотря на несколько корявую речь Ивана, капитан его вполне понял. Лицо его посуровело, взгляд устремился куда-то в сторону.

— Ну, ладно, готовь доклад!

— Разрешите идти?

— Идите!

— Есть!

Г Л А В А  4

В  Л Е Н И Н С К О Й  К О М Н А Т Е

В армии дисциплина — вещь серьезная. Если командир приказал, нужно безоговорочно подчиняться, иначе и быть не может!

Не успел курсант Зайцев (призывников теперь называли курсантами) войти в спальное помещение казармы, как столкнулся лицом к лицу с сержантом — командиром отделения.

— Как дела, товарищ курсант? — поинтересовался тот.

— Все в порядке, товарищ сержант!

— Что говорил тебе капитан?

Иван рассказал о задании командира роты.

— Ну, что ж, приказ есть приказ! Доклад будешь готовить три часа после обеда. Каждый день, — сказал сержант. — Можешь идти в Ленинскую комнату!

Зайцев пошел туда. Ему уже приходилось сталкиваться с фразой «ленинская комната». Ее часто употребляли в разговоре бывшие солдаты еще «на гражданке». Ленинские залы, музеи, красные уголки встречались Ивану и в школе, и на заводе, и в общественных местах. Эти помещения чем-то напоминали хорошо описанные в литературе кумирни восточно-азиатских богов. Только разве что место идола заменяли изображения Ленина в разных позах.

То же он увидел и в ротной Ленинской комнате. На видном месте перед школьными столами на высокой тумбочке стоял бюст Ленина. Над ним располагался стенд с портретами членов Политбюро ЦК КПСС, возглавляемых «верным ленинцем» Леонидом Ильичом Брежневым. Справа от бюста у стены на длинных и широких столах лежали книги Ленина, Брежнева, материалы партийных съездов и конференций. Здесь же в стопках находились и брошюры с доступными для простых людей комментариями к высказываниям и статьям великого вождя. Иван обратил внимание на название одной из брошюр. «Жизнь свою по Ленину сверяю!» — гласила она. На обложке был изображен здоровенный солдат, с благоговением смотревший на книгу Ленина, которую он держал в руке. Полистав брошюру, Зайцев прочитал несколько фраз: «Ленин — это самое святое для советского человека слово!» «В дни сомнений, трудностей, тягостных раздумий следует прибегать к великому ленинскому творчеству!» «Ленин для вас и отец, и брат…»

— И сват, — добавил Иван и бросил брошюру на место.

Оглянувшись, он увидел на стенах целый ленинский музей. Ленин в Смольном, Ленин в Горках, Ленин в Польше, Ленин в Финляндии, Ленин стоя, Ленин сидя, Ленин лежа… — Милые вы мои, — подумал Иван, — где же вы накупили столько его портретов?

Перед бюстом Ленина стояла укрепленная на торшере большая электрическая лампочка, выкрашенная в красный цвет.

— Лампочка Ильича, — прочитал курсант табличку под ней.

— Неужели горит? — удивился он. Действительно, лампочка ярко загорелась, когда он нажал кнопку. Вдоволь налюбовавшись ярким светом, Иван выключил красный фонарь.

Взяв стопку чистых листов бумаги, достав ручку, вперив взгляд в одно из изображений вождя (ибо свободных от его портретов пространств на стенах комнаты почти не было), курсант Зайцев стал размышлять над содержанием будущего доклада.

«Вечно живой Ленин и Конституция СССР» — такова заданная тема. Но что писать? Незадачливый референт не верил ни в вечность вождя, ни в созданную им Конституцию. Как вы уже знаете, он с детства относился к великому Ленину, мягко говоря, несерьезно. Об этом знали в школе, это удручало его родителей. Не хватало только, чтобы об этом узнали и в армии, где, как стало ясно, культ Ленина был непоколебим. Задумавшись над проблемой, Зайцев едва не задремал.

Вспомнилась школа, урок литературы в седьмом классе.

Двадцать второе апреля — день рождения Ленина. Учительница — Татьяна Ивановна — естественно, поклонница великого вождя и его учения, записывает на доске тему сочинения о Ленине — «Гений человечества»…

Иван очнулся. — Славу Богу, что это только привиделось! — подумал он и вытер пот со лба. Да, неприятное воспоминание! Ему действительно довелось в те не столь отдаленные школьные годы писать лицемерные сочинения о Ленине, восхваляя его. В тот день он написал их целых два. Одно, насквозь лживое, за которое он получил «четверку», для себя. Другое — для товарища. Произошло все это так. Как-то в конце учебного года в класс вошла маленькая пожилая женщина, которая вела за руку рослого не по годам парня с большущей головой. — Ребята, это — Миша Баранов, — сказала она. — Не бойтесь, он у меня мальчик хороший, послушный!

Как потом узнали, этот мальчик Баранов учился раньше в специальной школе для умственно отсталых детей. Но, видимо, в процессе общесоветской эволюции, он проявил себя там положительно, и ему было рекомендовано вернуться в обычную школу. Так Баранов оказался в одном классе с Зайцевым и даже за одной с ним партой.

Забегая вперед, скажу, что советские учителя, страдавшие избытком педагогического такта, в конечном счете, постоянно попрекая Баранова его якобы дебильностью, добились того, что он вскоре вернулся в прежнюю школу. Но в начале, в процессе реализации этой цели, они сумели внушить школьникам, что Баранов — совершенно неполноценный человек! А дети, будучи безжалостными, клюнули на эту удочку и стали над ним насмехаться. Не остался в стороне от событий и Иван.

Его поступок, однако, вышел из-под контроля педагогов, хотя, вроде бы, оказался незамеченным.

Итак, школьники писали сочинение о Ленине. 3акончив свое творчество, Иван посмотрел на соседа. Баранов сидел, не шелохнувшись: тупо глядя перед собой он, казалось, думал о чем-то весьма отдаленном…

Поймав взгляд Ивана, Миша оживился: — Ваня, помоги! Напиши-ка за меня. Я ничаво не могу понять…

— Хорошо, — последовал ответ.

Иван взял лист бумаги и начал быстро писать. Учитывая, что на сочинение выделяли два урока, времени было вполне достаточно.

Уже через двадцать минут Зайцев положил перед товарищем готовый текст: — Переписывай!

Баранов взял ручку и стал медленно «передирать» в свою тетрадь следующее: «Гений человечества.

Владимир Ильич Ленин, вне всякого сомнения, гений человечества! Если бы не было Ленина, не было бы меня на свете. Не было бы травы, земли, неба, воды. Не всходило бы солнце, не летали бы птицы. Всюду было бы сыро и холодно. Благодаря Ленину, человечество строит славное светлое будущее — коммунизм! Ленин был умным, смелым, сильным, храбрым, красивым, добрым, отважным. Ленин любил и жалел детей, отдавая им свой хлеб и паек. Ленин был скромный. Как результат этого, в стране построено совсем немного его памятников. Учитывая его скромность, почти не издают его интереснейших книг. Но даже, несмотря на скромность вождя, его знают все люди на Земле и несут в Мавзолей цветы и венки со всех стран света, чтобы отблагодарить его за то счастье, которое он им дал.

В связи со скромностью вождя, далеко не все его достоинства попали и в газеты. Совсем ничего не пишется о ленинском упорстве, а ведь примеров в этом было немало.

Однажды Владимир Ильич Ленин, гений из гениев, солнце из солнц, шел по мосту. Навстречу ему двигался осел. Всем известно, насколько это животное наглое и упрямое! Осел стал поперек моста и решил не пропустить Ленина. Но ему было далеко до вождя революции! Ленин остановился напротив и упорно решил не уступать дорогу. Долго стояли они на мосту, пристально всматриваясь друг другу в глаза. Наконец, осел не выдержал и уступил дорогу. Вот вам пример мужества, упорства, долготерпения! В этом весь Владимир Ильич Ленин!

И теперь, двигаясь на пути к коммунизму, советские люди во всем следуют своему вождю. Поэтому мы можем с полной уверенностью говорить: — Ленин бессмертен!»

Баранов переписал все это в тетрадь и, к изумлению окружающих, досрочно сдал «свое» сочинение учительнице. Прошло три дня. Татьяна Ивановна зачитывала оценки по «ленинским» сочинениям. Как обычно, Иван получил «четыре». Фамилия Баранова не была упомянута. Когда же Миша потребовал оценки, учительница сказала, что его сочинение еще не проверено и бросила в сторону Ивана полный ненависти тяжелый взгляд.

На следующий день Баранов был пересажен на другую парту, а к тому сочинению, как ни странно, в школе уже не возвращались.

Вот о чем вспомнил Иван, сидя в Ленинской комнате спустя несколько лет.