Архаика

на словесный зыбкий свет

переведено.

          декабрь 1974, март 1975

* * *

Хорошо на даче зимовать:

Библия с картинками Доре,

книги, керосинка да кровать,

серебро сугроба на дворе.

Хороша в озоне записном

пушкинской опалы тишина, –

шпалы и платформу занесло,

и бадейка наледи полна.

Хорошо! Немного жидковат

воздух Прозерпины – керосин.

Близоруко смотрят на закат

сквозь стекло немые караси.

Шепелявит печка – хорошо

на постели в этакую жуть,

звезд пересыпая порошок,

целовать светлеющую грудь...

Плавают зеленые шары,

забредает в сутолоку сон...

Я земную молодость открыл,

словно Шевырева Аронсон.

          декабрь 1974, февраль 1975

* * *

Полузабыт уже Державин,

его заржавленный клинок.

Твоею собственной державой

лежит Поэзия у ног.

Но все равно уже зловеще

душа глядит издалека,

и хочет форму каждой вещи

оставить в памяти рука –

та, что могла, одна на свете,

чуть задевая пустоту,

легко-легко пройти – как ветер! –

по побледневшему листу, –

та, что, тоской погоды вьюжной

перечеркнув остаток лет,

в порыве ненависти южной

сожмет граненый пистолет, –

та, что помашет нам, минуя

земной лукавый сладкий плен,

приветствуя страну иную –

отчизну девственных Камен.

          январь 1975

КНИГА

1

Я книгу холодную в руки беру,

тяжелую книгу твою, –

и словно в корявом дремучем бору

воронежской ночью стою.

Как страшно мне в этой ночи неживой,

и город уже далеко –

с тесовою башней сторожевой

над закамышелой рекой.

Но не убежать из страны слюдяной,

храни ее Бог, никуда,

покуда стоит, как вода, за спиной

большая, как сердце, звезда.

2

Умывался на заре,

словно солью, снегом твердым.

В деревянный Назарет

плыли скворчущие орды –

над тесовой смотровой

башней, к небу заостренной,

над моею головой,

над травой посеребренной...

Нет, не властны надо мной

листья лавра жестяные, –

не уйду из ледяной

удивительной страны я!

Потому, что только в ней –

как в хорошей, знобкой прозе –

кровь поэтов и царей

замерзает на морозе.

          февраль 1975