Ведьма Пачкуля и конкурс «Колдовидение»

— Неужели? Умею, да, — небрежно сказала Пачкуля. — Притом весьма неплохо. Конечно, до уровня Дикого Скрыжовника мне еще далеко, но, с другой стороны, мы с ним играем в разных стилях.

Она принялась рыться в Шельминых покупках, выбирая что повкуснее.

— Э-э… дикий крыжовник? — озадаченно переспросила Шельма.

— Да. Похоже, ты не фанат.

— Я больше люблю малину, — смущенно сказала Шельма. — Особенно в пирогах.

— А! — Пачкуля вынырнула из очередного пакета и победно помахала коробкой с кексом. — Держи, Хьюго, порежь-ка. А ты, Шельма, садись, сыграю тебе песню — она о тебе.

— Обо мне? — Шельма была одновременно удивлена и польщена. Она с благодарностью опустилась на ближайший стул. — Правда? Ты написала песню обо мне?

— Ну да. Одно из самых удачных моих сочинений. Называется «Песня про носик».

Пачкуля плюхнулась в кресло-качалку, ударила по струнам — бреннннннньк! — набрала побольше воздуху в легкие и запела:

Есть ведьмы краше Шельмы? О нет, все это враки! Она ведь губы мажет Помадой цвета хаки. Люблю мою Шельмусю За то, что у девицы Нос длинный и острющий, Как тоненькая спица. Носик! Носик! Ты длинный и острющий, Как тоненькая спица.

Бренннннньк!

— Ну, спасибо, Пачкуля, — сказала Шельма. — Никто никогда не посвящал мне песен. Я очень тронута. — Она выудила из сумочки платок и промокнула глаза.

— Видишь? — сказала Пачкуля. — Я смотрю по сторонам, подмечаю всякое интересное, типа чужих носов, и потом пишу об этом песни. Могла я б такое сочинить, если б таращилась в колдовизор, а?

— Нет, — смиренно согласилась Шельма. — Не могла бы. Я ужасно тебе признательна, Пачкуля.

— Значит, тебе понравилось.

— Я в восторге. Прекрасные стихи. Так здорово… рифмуются.

— Это не стихи, это слова, положенные на музыку.

— Ну да. Как там?.. Забыла мотив. Споешь мне еще разок?

И Пачкуля спела. А потом они сели пить болотную воду с кексом, пока Хьюго переписывал набело слова песни для Шельмы. Потом Пачкуля спела про носик еще несколько раз, а Шельма подпевала визгливым, дрожащим сопрано. Потом они потребовали еще болотной воды и кекса, и печенья тоже. Потом принялись сочинять второй куплет и попросили бумагу и чернила.

После этого Хьюго отправился спать.

Много-много позже Дадли с метлой с удивлением наблюдали, как Шельма влетает в дверь, роется в комоде, вытаскивает старую губную гармошку и убегает, хлопнув дверью.

Они поудивлялись полминуты и снова уставились в колдовизор.

Глава седьмая

Сплетни

«Колдуй, баба, колдуй, дед» — блуждающий магазин, который появляется и исчезает, где и когда ему заблагорассудится. Иногда это вызывает некоторые неудобства. Впрочем, обычно с полуночи до рассвета его можно застать у ручья, под старым дубом. В иные ночи приходится подождать, пока Зак Олдуй, владелец, не обслужит последнего покупателя в другом измерении. Но, как правило, они с магазинчиком появляются вовремя. В Непутевом лесу у Зака куча постоянных клиентов.

В эту ночь, с пятницы на субботу, Зак запаздывал, и перед пятачком, на котором обычно возникал магазин, образовалась очередь.

Первой была дама-скелет в блондинистом парике и с авоськой. Она увлеченно читала статью в свежем номере «Чудесной правды» о Шеридане Немоче (каким мылом он моется и где покупает галстуки-бабочки).

За скелетихой стояли два крупных тролля. Они обсуждали новую передачу с тролличьим уклоном, посвященную дизайну интерьеров, — «Уют под мостом». Оба считали, что она куда лучше «Хибарного вопроса» — эти зомби уже всем приелись.

За ними стояла компания ведьм: Вертихвостка, Крысоловка и Чесотка. Угадайте, о чем они говорили? Правильно.

— Непретенциозность, вот что мне нравится в «Бородатых», — говорила Вертихвостка. — Сюжета фактически нет. Все персонажи одинаковые. Такое спокойное созерцание. Словно окунаешься в теплую патоку.

— С другой стороны, патоки много не съешь, — вслух размышляла ведьма Крысоловка. — Мне лично нравится реклама. Сюжеты больно интересные.

— Это да, — кивнула Чесотка. — Хотя мы с Барри еще смотрим «Остаться в мертвых». И новости с Шериданом Немочем, конечно.

— О да, — согласились Вертихвостка с Крысоловкой. — Это само собой.

— Такой у него дивный голос, правда? — вздохнула Вертихвостка. — Всю ночь бы слушала.

Все трое сжевали все, что можно сжевать, развалившись в темноте на диване, и теперь вышли из дома пополнить запасы. В отличие от Шельмы, которая ужасно избаловала Дадли, они взяли с собой помощников, чтобы те помогли нести сумки. Вертихвосткин уж Ползучка Стив, Крысоловкина крыса Вернон и Чесоткин лысый стервятник Барри тоже говорили о колдовидении.

— Смотрели вчера «Болото чудес»? — спросил Вернон.

— Еще бы, — сказал Ползунка Стив. — Эти жабы, я вам скажу! Тупы как пробки.

— И где они только таких находят? — поддержал его Барри и добавил с тоской: — Интересно, как попадают в колдовизор?

— А здорово было б, да? — вздохнул Стив. — Если б нас по колдику показали.

— Да вообще, — кивнул Вернон. — Мы б тогда стали знаменитостями.

И они засмеялись.

В этот момент воздух задрожал — и появился магазин магических товаров. Он напоминал дом на колесах с большим открытым отсеком впереди — там располагался прилавок. Ставень поднялся, и возник Зак Олдуй: он посасывал ус и неприятно глядел из-за кассы на покупателей. Блондинка-скелетиха сложила газету, достала список покупок и принялась тыкать в товары на полках. Очередь подтянулась.

— Что ж она так долго, — сказала Вертихвостка. — Я домой хочу. Бренда сказала, что, может, дождь пойдет. Хотя она всегда это говорит.

— Хорошо, хоть сейчас ничего стоящего не показывают, — заметила Крысоловка. — Только «Гоблины и тачки».

— Нам эта передача не нравится, — хором сказали два голоса. В конец очереди встали ведьмы Бугага и Гагабу, близнецы.

— Мне тоже, — сказали Вертихвостка, Крысоловка и Чесотка. — Ерунда какая-то.

(Ведьмы и гоблины не ладят. «Гоблины и тачки» — единственная передача, которую никто из ведьм не смотрел. Кроме Макабры, которая отличалась кровожадностью, и Шельмы, которая смотрела все подряд.)

— Слушайте, — сказала Крысоловка. — А кто-нибудь видел Пачкулю в последнее время?

— Я слышала, она ударилась в музыку. Вроде, учится на гитаре играть, — сказала Чесотка.

— Правда? — сказала Гагабу, чуть нахмурившись. — Ты слышала, Бу?

— Слышала, Га, — сказала Бугага. — Уверена, что до нас ей далеко.

— Куда уж ей, Бу, — сказала Гагабу. Близнецы играли на скрипках и ошибочно считали, что у них это хорошо получается.

— Говорят, Шельма у нее каждый вечер торчит, — вставила Чесотка.

— Я думала, они не разговаривают, — сказала Крысоловка.

— Похоже, они снова лучшие подруги. Шельма лабает[2] на губной гармошке. Они вместе пишут песни.

— Вот чудачки, — отметила Крысоловка. — Вместо того чтобы смотреть колдик, как все нормальные ведьмы. Хотя, надо сказать, давненько я не расчехляла свою дудку…

В хибаре номер 1 в районе Мусорной свалки Пачкуля и Шельма разучивали новую песню. Она называлась «Что нам делать с дикой метлою?», и петь ее надо было этак разухабисто, по-моряцки.

В шкаф запрем, пусть там пылится С утреца пораньше! — весело горланили они. Пачкуля несколько раз подряд сбацала свой бреньк. Шельма дула в губную гармошку, извлекая сиплые аккорды. Наконец обе откинулись на спинки стульев и счастливо улыбнулись друг другу.

— Мы уже три песни вместе написали, — сказала Шельма. — Целых три песни — всего за три дня и три ночи. Ничего так, да?

— Ничего так? — воскликнула Пачкуля. — Мы гораздо лучше, чем «ничего так». Мы ошеломительно, изумительно великолепны. Само собой, я писала качественные тексты и до твоего появления, но должна сказать, мы хорошая команда. Здорово проводить время вместе, правда?

— Правда, — согласилась Шельма. — Я уж и забыла.

— Лучше, чем смотреть колдовизор. Признай.

— Признаю, — сказала Шельма. — Ты совершенно права, Пачкуля. Нет ничего лучше простых самопальных развлечений. Давай споем еще раз про носик? Это моя любимая песня. И можно я сыграю соло на губной гармошке между куплетами?

— Сделай одолжение, — любезно согласилась Пачкуля. — На счет три. Раз, два, три.

Есть ведьмы краше Шельмы?

В этот момент в дверь постучали. Но Хьюго не открыл дверь — его не было дома. Он слинял на третью за ночь пробежку (вот зануда). Вместе с метлой.

— Ах ты ж! — воскликнула Пачкуля и встала. — Кто это может быть? Потяни-ка эту ноту, Шельмуся, я сейчас.

На пороге стояла Крысоловка. В одной руке у нее была дудка, в другой — большой бумажный пакет.

— Привет, Пачкуля, — сказала она. — Войти можно? Я тут проходила мимо с дудкой и пакетом вкуснющих пончиков.

— Ясно, — сказала Пачкуля, скрестив руки на груди. — По колдовизору ничего интересного?

— Э-э… если честно, колдовизор мне что-то поднадоел в последнее время. Хочется чего-то нового. Я слышала, вы с Шельмой устраиваете музыкальные вечера, вот я и подумала, может, вы возьмете меня в свою компанию? — Она подняла пакет повыше. — А пончики-то с джемом.

— О-о. — Пачкуля обожала пончики с джемом. — Надо же, я как раз думала, что нашему ансамблю не хватает дудки. Входи же, Крысоловка. Чувствуй себя как дома. Шельма! Теперь мы трио!

Не успели они устроиться поудобнее, как в дверь снова постучали. На сей раз заявились близняшки — со скрипками и парой бумажных пакетов. Всем известно, что путь к сердцу Пачкули лежит через желудок.

— Мы с Га пришли на музыкальный вечер, — объявила Бугага.

— Мы взяли с собой скрипки, — прибавила Гагабу.

— Хмм, — сказала Пачкуля. — А что в пакетах?

— Ириски, — хором ответили близнецы.

— Добро пожаловать, — сказала Пачкуля.

И это было только начало…

Глава восьмая

Планы

Ведьма Макабра-Кадабра и ее помощник, горный козел по имени Хаггис, сидели, развалившись на диване в шотландскую клетку и уставившись в экран колдовизора. Показывали передачу «Гоблины и тачки». По пыльной гоночной трассе наматывали на бешеной скорости круги старые раздолбанные машины: шины визжали на поворотах, из выхлопных труб вырывались языки пламени, запчасти — боковые зеркала, бамперы, двери, колеса и так далее — летели во все стороны.

За рулем сидели чокнутые Лопухи, для которых главное было — посильнее разогнаться. Они забыли об опасности, о правилах, о боли, о прочей ерунде. Скорость решала все. У этой гонки, похоже, не было ни начала, ни конца и никаких правил. Двигатели то и дело загорались. Периодически кто-нибудь из гонщиков ударял по тормозам, разворачивался на сто восемьдесят градусов и мчал в другую сторону.

Столкновения происходили ежеминутно. Но Макабре этого было мало.

— Давай! — ревела Макабра. — Ну же! Жми на газ, сосунок! Эй ты, номер пятый! Догоняй третьего! Быстр-р-рее, быстр-р-рее, уйди влево, соберись, остолоп — ах, чтоб тебя! Промазал. Видел, Хаггис?

— А то ж, — фыркнул Хаггис. — Дилетанты, шо с них взять. Передай-ка коржик. Или ты уже все съела?

— А то ж, — подтвердила Макабра. — Нема больше.

— Твоя очередь на кухню идти, — сказал Хаггис.

— Ну нетушки! — завопила Макабра. — Для этого ж надо встааааать!

Диван стоял далеко от окна, так что Макабра с Хаггисом не заметили, что они не одни. Снаружи, в зябкой ночи, сидя на корточках посреди Макабриной грядки с мухоморами, прижав носы к подоконнику и разинув рты, на удивительный волшебный ящик глядели во все выпученные глаза… гоблины! Они оправились от расплющита и решили самолично убедиться в правдивости рассказа Красавчика и Цуцика о «Гоблинах и тачках».

— Ну, тепедь понимаете? — прошептал Красавчик. — Дазве это не самое пдекдасное зделище на свете?

— Ага, — выдохнули Свинтус, Пузан, Косоглаз, Гнус и Обормот. Их округлившиеся глаза были приклеены к мерцающему экрану.

— А мы вам говорили, — взвизгнул Цуцик. — Мы ж прямо так и говорили! Про волшебный ящик и все — убушу!

Он умолк: Обормот зажал ему рот ладонью.

Из комнаты донесся странный шум — как будто там град пошел. Это Макабра встала и стряхнула с колен крошки печенья. Тут снаружи раздался сдавленный крик, а затем торопливый, беспокойный шорох, но когда Макабра подошла к окну посмотреть, там уже никого не было. Ночная птица, решила Макабра, задернула шторы и поспешила на кухню за коржиками.

Чуть позже гоблины вернулись к себе в пещеру. Красавчик прикрыл вход валуном. Затем все семеро тихо, без обычной грызни и перепалок, уселись в круг.

За всю дорогу домой они не произнесли ни слова. Ни единого. Даже не ойкали, когда врезались в деревья. Они как будто впали в транс. Они не препирались и не толкались. Каждый был погружен в свои мысли. Точнее — в одну мысль, но такую большую и ошеломляющую, что для других просто не оставалось места. Мысль была следующая:

ТАЧКА. ТОЖЕ ХОЧУ.

Тишину нарушил Красавчик.