Ведьма Пачкуля и конкурс «Колдовидение»

— Теперь вы знаете, — сказал он.

Гоблины кивнули.

— Гоблины и тачки, как мы и говорили, — добавил Цуцик.

Все снова кивнули и в придачу пустили слюни.

— Та-а-ачка, — шепотом протянул Косоглаз, точно пробовал слово на вкус.

— Жжжж, жжжж, — слабо произнес Обормот.

— Би-бип, — мечтательно прибавил Пузан. Вытянув перед собой руки, он крутил воображаемый руль.

— Иииииуууу — бдж! — внес свою лепту Пузан. Он закрыл глаза, вспоминая самые зрелищные аварии, которые они увидели в волшебном ящике.

— Т-а-а-а-ачка, — снова забубнил Косоглаз. — Хочу та-а-а-ачку.

— Мы в кудсе, Косоглаз, — сказал Красавчик. — Вопдос в том, где дам ее взять. Вот о чем дадо подумать.

— Та-а-а-ачка. Т-а-а-а-ачка. Т-а-а-а-ачка, — монотонно повторял Косоглаз, раскачиваясь взад-вперед.

— Его заклинило. Кто-нибудь, сядьте ему на голову, — сказал юный Цуцик.

Пузан, ко всеобщему удовольствию, вызвался приглушить не слишком содержательный Косоглазий монолог.

— Ну же, — сказал Красавчик. — Думайте. Где бедут машины?

— Покупают в машинном магазине? — предположил Свинтус.

— У дас тут дигде дет машинных магазидов, — сказал Красавчик. — И потом, у дас дет денег.

— Тогда надо стырить, — предложил Пузан. Из-под его кормы раздался громкий храп. Косоглаз заснул.

— Ду да, — сказал Красавчик. — А когда хозяева ее хватятся? Что тогда?

Гоблины тупо таращились друг на друга.

— Они станут искать улики, так? — продолжал Красавчик. Мысли из него так и перли. — Улики, котодые укажут на водов. И тут же дайдут одну вопиющую уличищу.

— Какую? — спросили все.

— Нас, дазъезжающих в тачке. Какой смысл иметь машину, если да ней не ездить.

— Ну да, — сказали все, уловив суть. — Правда.

— Иногда мне кажется, что все наши затеи обречены на неудачу, — вздохнул Обормот. — Купить нельзя, украсть нельзя. Не знаю.

— Может, нам кто-нить ее подарит? — сказал Свинтус.

— Кто? — хором спросили остальные.

— Санта?

— Не. Она в чулок не влезет, — заметил Гнус.

— Тогда Зубная Фея.

— Она только монетки дарит, бестолочь, — хмыкнул Обормот. — Когда Зубная Фея в последний раз оставляла у тебя под подушкой тачку? Бестолочь и есть.

— Повтори это еще раз, — свирепо сказал Свинтус, — и я тебе так двину, что все зубы вылетят. Покладаешь их все под подушку — глядишь, и на тачку насобираем.

— Так, значит?

— Да!

— А ну уймитесь, а не то обоим врежу, — пригрозил Пузан.

— Так, значит? (Обормот и Свинтус.)

— Да! (Пузан.)

— У дас есть только один путь, — медленно произнес Красавчик. — И он непдостой, так и здайте. Но если мы будем даботать сообща, все может получиться.

— Ого, — сказали все. — Ну?

— Мы сами сделаем машину, — сказал Красавчик.

Глава девятая

Они там музыку играют!

— Миль пардон, что, ты сказал, они делают? — проорала Чепухинда. Она смотрела «Остаться в мертвых». Достопочтенная туговата на ухо, поэтому колдовизор был включен на полную громкость.

— Играют музыку, госпожа. И поют, в зале «У черта на куличиках», — гаркнул в ответ Проныра.

Проныра — помощник Чепухинды. Мелкий бес, красный, с рожками. Пока хозяйка смотрела сериал, он поджаривал булочки с изюмом на огне, насадив их на зубцы своих бесовских вил. Чепухинда давно забросила привычку есть вне дома. Она и на собственную кухню-то не заглядывала. Сидела себе в гостиной, выкрутив ручку громкости до упора, и трескала сдобу. (Опытным путем она установила, что если ешь только перед колдовизором, твой выбор — булки: во-первых, они большие — не проваливаются между спинкой дивана и сиденьем, а во-вторых, сытнее, чем орешки.)

— Что? — крикнула Чепухинда. — Говори громче! Что они делают?

Проныра сделал потише.

— Поют. Если это можно так называть. По мне так больше похоже на кошачий концерт.

— Что значит поют? Кто им разрешил петь?

— Никто, полагаю, — сказал Проныра и пожал плечами. — А что? На это нужно разрешение?

— Ну разумеется, если делать это в банкетном зале, — твердо сказала Чепухинда. — Там ничего нельзя делать без моего разрешения. Даже чтобы там дышать, и то нужно сначала у меня спросить. Кто там был?

— Не знаю. Я не проверял. Просто мимо проходил, когда нес вам булочки.

— Надо было проверить, — проворчала Чепухинда, укоризненно тряся пальцем. — Кто бы они ни были, они нарушили правила. Все мероприятия должны быть согласованы со мной. Дай-ка мне ведьмо-ведомость. Хочу кое-что посмотреть.

Проныра не сразу отыскал ведьмо-ведомость. В последнее время они с Чепухиндой не утруждали себя домашней работой. Все как-то некогда было — промежутки между передачами всегда оказывались слишком короткими. Газеты, журналы и письма они просто сваливали на стол в кухне, вместе с грязными кофейными чашками и смятыми пакетами из-под булок.

— Здесь не мешало бы прибраться, — сварливо заметила Чепухинда с дивана. — У нас уже как на мусорной свалке. Ну же, где ведомость?

— Ищу я, ищу.

В итоге Проныра нашел ведомость — где бы вы думали? — в хлебнице. Он не слишком любезно сунул тетрадку Чепухинде в руки, плюхнулся на диван и погрузился в сюжетные перипетии «Остаться в мертвых».

Чепухинда стряхнула с ведомости крошки, раскрыла ее и пробежала пальцем по странице.

— Ничего. Как я и думала. На сегодня никаких мероприятий не запланировано. Проныра, выключи колдовизор.

— Чего?

— Выключи.

— Чего?

— Колдовизор. Выключи, говорю.

— Выключить?

— Именно.

— Но мы никогда его не выключаем.

— А сегодня выключим.

— Но скоро «Болото чудес».

— Ты его уже видел — это же повтор. Выключай и давай собираться.

— Собираться? Куда? — растерялся Проныра. — Он уже забыл, что такое выход в свет, теперь он выходил из дома только за булками.

— А сам как думаешь? В банкетный зал. Если там проходит несогласованная спевка, я хочу знать: а) почему она не зарегистрирована в ведьмо-ведомости, как полагается; б) почему меня не пригласили. Ну же, подай шляпу.

Пачкулины музыкальные вечера неожиданно стали пользоваться популярностью — до такой степени, что в очень маленькую (и не то чтобы подготовленную к приему гостей) хибару номер 1 в районе Мусорной свалки народ уже не вмещался. Каждую ночь всю последнюю неделю Пачкулин порог обивали толпы ведьм, желающих играть в группе. Горя энтузиазмом, они размахивали пакетами со сладостями и умоляли впустить их.

— Пардон, не могу, — беспечно бросала Пачкуля очередной претендентке. — Места нет. Кроме того, вокалисток у нас уже достаточно. Теперь я набираю только тех, кто умеет на чем-нибудь играть.

— Но так я умею! — пылко восклицала ведьма. — Смотри! Я принесла свои кастаньеты/ложки/треугольник/расческу и бумагу/волынку/панамскую флейту! И лимонную помадку. Ну пожалуйста!

И всякий раз Пачкуля уступала. Из-за ее нелюбви к чистоте у нее бывало не так уж много гостей. А тут вдруг столько народу, все приносят вкусненькое, умоляют пустить их в хибару, а не бьются в истерике, чтобы выпустили.

— Ну ладно, — говорила она и закатывала глаза. — Раз уж тебе так приспичило. — И прибавляла с саркастической усмешкой: — А я думала, тебе больше нравится сидеть дома и смотреть колдовизор. — Ну не могла она отказать себе в таком удовольствии.

Робкая гостья обычно отвечала:

— Ой, ну что ты, конечно нет. Куда больше мне хочется к тебе в гости. Я вчера видела Шельму/Мымру/близнецов, и она/и сказала/и, у тебя так весело. Ну, пожалуйста, разреши мне войти. Я десерт принесла…

Когда ансамбль разросся до двенадцати участниц, стало очевидно, что в Пачкулиной хибаре слишком мало места. А банкетный зал простаивал без дела — вот ведьмы и решили музицировать там.

Сейчас они репетировали новую песню. Одиннадцать стульев были расставлены полукругом перед двенадцатым, на котором сидела Пачкуля и бацала свой универсальный бреньк. Ей с переменным успехом пытались подыгрывать: Бугага и Гагабу (скрипки); Крысоловка (дудка); Вертихвостка (кастаньеты); Чесотка (ковбелл[3]); Мымра (обернутая бумагой расческа); Шельма (губная гармошка); Тетеря (треугольник); Туту (ложки); Грымза (бубен) и, наконец (что никоим образом не умаляет ее важности), Макабра на волынке.

Репетиция проходила не вполне складно. Никто толком не понимал, что играет — припев или куплет. Песню написали Пачкуля с Шельмой, называлась она «Непутевый притоп». В ней было длинное соло на губной гармошке и ускоренный Пачкулин бреньк.

Крысоловка, которая не могла играть без нот, умудрилась их потерять и теперь искала, ползая по полу. Шельма прервалась, потому что отверстия в ее губной гармошке напрочь забились помадой. Мымра тоже маялась со своим инструментом: бумага была ветхая, а расческа беззубая. Близнецы, похоже, вообще играли другую песню — впрочем, это было неважно, потому что Макабрина волынка заглушала все прочие звуки.

Ритм-группа пошла вразнос. Туту, сидевшая прямо за Чесоткой, то и дело стукала ее по голове ложкой. Чесотка отбивалась ковбеллом. Вертихвостка не очень ловко управлялась с кастаньетами, но по сравнению с Грымзой и ее бубном она была королевой ритма.

— Хорош, хорош! — завопила Пачкуля. Перекричать эту какофонию было непросто. — Погодите! Так у нас ничего не получится. Шельма, что с твоей гармошкой? Я тебя не слышу.

— Извини, — отозвалась Шельма, не переставая тыкать в гармошку невидимкой. — Забилось все. Как раз вот выковыриваю помаду.

— Давай поживее. Как нам, по-вашему, держать ритм, если каждая из вас что хочет, то и творит? Туту, держи свои ложки при себе. Грымза, будь добра, не пой. У тебя голос как у жабы с несварением желудка. Макабра, не так громко — у нас у всех уже голова болит от твоего дудения. Так, давайте начнем сначала. Меня кто-нибудь слушает? Отлично. Понеслась. Раз, два — аййййй!

Грохот, зеленая вспышка — и посреди сборища появилась ужасно сердитая Чепухинда с дымящейся волшебной палочкой в руке. Рядышком материализовался Проныра с ведьмо-ведомостью. По сцене расползся зеленый дым, все закашлялись.

— Что здесь происходит? — вопросила Чепухинда. — Я, конечно, всего-навсего предводительница шабаша, но, может, кто-нибудь соизволит мне объяснить, чем вы тут занимаетесь?

— У нас музыкальный вечер, Достопочтенная Чепухинда, — объяснила Грымза. — Это Пачкуля придумала.

— Понятно, — сухо сказала Чепухинда. — А почему, позвольте узнать, мероприятие не было занесено в ведомость?

— Мы думали, это не обязательно, — заявила Пачкуля. — Все равно ведь банкетным залом в последнее время никто не пользуется. Столько места почем зря пропадает. Мы подумали, просто придем, и все.

— Мы подумали! — рявкнула Чепухинда. — Только странное дело, мы почему-то не сподобились рассказать о наших музыкальных вечерах мне.

Повисла виноватая тишина. Что правда, то правда. Никому не пришло в голову позвать на эти ночные сборища Чепухинду.

— Мы просто давно не виделись, — принялась оправдываться Пачкуля. — Вы все время дома, смотрите колдик, никуда не выходите. Не думайте, что мы нарочно вас не позвали.

— Еще чего, — сказала Чепухинда. И добавила: — Учитывая, что я одаренная пианистка.

— Неужели?

— О да. Конечно, я очень давно не играла, но это как летать на метле. Разучиться невозможно.

И, к всеобщему удивлению, Чепухинда спустилась в оркестровую яму, где стоял старый рояль. Она сняла чехол, защищавший инструмент от пыли, села на скамеечку, подняла крышку, похрустела суставами; пальцы ее на несколько секунд зависли над клавишами, она закрыла глаза, опустила руки и заиграла.

Она играла небрежно — мол, ну, не попаду в ноту-другую, что ж теперь, — но это не имело никакого значения, потому что песенки были веселые, озорные и звонкие — такие обычно поют, стоя на столе (и демонстрируя окружающим свои труселя, вот умора). Восхищенные ведьмы собрались вокруг рояля и притопывали в такт. Когда через десять минут Чепухинда взяла торжествующий заключительный аккорд и захлопнула крышку рояля, публика взорвалась спонтанными аплодисментами.

— Ого! — выдохнула Пачкуля. — Высший класс, Чепухинда. Это я вам как музыкант музыканту говорю. Неплохо Достопочтенная лабает на фоно, а, девочки?

Все дружно ее поддержали.