Помоги проекту - поделись книгой:
Чуть ли не единственные, кому хорошо прямо сейчас — это выгруженные омары — наверное, потому, что они даже отдаленно не похожи на людей.
***
Маглев мчится под Ламаншем, а Манфред и Аннетт болтают за обедом на втором этаже вагона-ресторана. Путь Манфреда лежит через Париж, а Аннетт, как оказалось, просто ездит оттуда каждый день на работу. Так что еще с салона Манфред передал Айнеко поручение перегнать его багаж, а потом встретить его на станции St.Pancras, в терминале, похожем на огромную стальную мокрицу. Ускоритель остался в салоне, он – незаправленный опытный образец, и о нем можно не беспокоиться.
Вагон-ресторан обслуживает непальская сеть фаст-фуда. «Знаешь, иногда мне хочется остаться на поезде» - говорит Аннетт, пока ждет своего mismas bhat. «Проехать Париж… Представь. Засыпаешь на кушетке, просыпаешься в Москве, садишься на другой поезд. И через два дня ты во Владивостоке».
«Если тебя пропустят через границу» - бормочет Манфред. Россия — одно из немногих остающихся мест, где все еще могут спросить паспорт. А заодно поинтересоваться, не являешься ли ты анти-антикоммунистом, или даже - не был ли ты им когда-либо. Кровавое прошлое никак не отпустит ее. Перемотай видеоархив назад до самого убийства Столыпина — и всё сначала… К тому же, у нее есть враги: белые русские олигархи, рэкетиры-крышеватели, собирающие дань с бизнеса интеллектуальной собственности. В общем, полный психоз и пережитки эксперимента последней декады с марксизмом-объективизмом. «Ты действительно внештатник ЦРУ?»
Аннетт ухмыляется, ее губы обезоруживающе алеют. «Я присылаю им материалы иногда. Но ничего такого, за что меня могут уволить».
Манфред кивает. «Моя жена имеет доступ к их каналам без фильтров».
«Твоя...» Аннетт запинается. «Это была она, да? Кого я видела у Де Вильдерманна». Она видит, как изменилось выражение его лица. «Ох, бедолага». Она поднимает стакан. «Все идет... Все пошло не так?»
«Когда используешь ЦРУ, чтобы что-то донести до жены, а она отвечает от имени федерального налогового управления, понимаешь, что женитьба не задалась».
«Лет через пять, не больше» - Аннетт морщится, - «ты простишь мне эти слова… Но непохоже, что она тебе подходит». В этом утверждении есть кое-что вопросительное — и снова Манфред отмечает, насколько же хорошо Аннетт умеет насыщать свои слова подтекстом.
«Я вообще не знаю, кто мне подходит» - говорит он неуверенно. И этому есть повод: Манфреда никак не покидает ощущение, что кое-что из причин его с Памелой разлада не является ни его, ни ее заслугой – какое-то деликатное вмешательство, вклинившееся исподтишка и незаметно разделившее их. Иногда он чувствует себя марионеткой. И все это пугает его, поскольку смахивает на ранние признаки шизофрении. Для взлома метакортексов время еще не настало - рановато пока еще, чтобы кто-то стал этим заниматься... Или все-таки нет?
Прямо сейчас внешние ветви его сознания говорят ему, что Аннетт им нравится, особенно — когда она является сама собой, а не винтиком в биопространственной сборке, управляющей Арианспейс. Но та часть его самого, которая все еще является человеческой, не знает даже, насколько можно доверять самому себе. «Я хочу быть самим собой. А кем хочешь быть ты?»
Она пожимает плечами. Официант ставит перед ней тарелку. «Я просто маленькая парижанка, чего уж там! Простушка из сиреневого века Евро-конфедерации, из руин Европейского Союза, который сам себя подверг Деконструкции до основания...»
«Ага, ага». Тарелка появляется и перед Манфредом. «А я — старое доброе дитя микробума с Масспайкской дороги…» - он поддевает слой омлета и рассматривает еду под ним. - «…рожденное в годы заката Американского века». Он тыкает вилкой в один из множества кусочков мяса, в ответ на что тот тут же брызгается соком. Европейские законы защиты конфиденциальной информации весьма суровы в сравнении с американскими, и его электронные агенты могут поведать ему о ней не слишком многое. Но основная информация открыта. Родителей двое, и они все еще вместе. Отец — мелкий политик в городском совете где-то в пригороде Тулузы. Училась в хорошей школе. Моталась год по Конфедерации по государственной обязанности, за государственный счет учась тому, как живут другие - что-то вроде воинской повинности в 20 веке или студенческого года странствий в старину, но обязательное для всех и принятое для укрепления государственности. Никакого блога или личного сайта - во всяком случае, агенты не отыскали. Пришла в Арианспейс сразу после Политехнического, с самого начала встала на менеджерскую колею и уже не сходила с нее. Космодром Куру, Манхэттэн, Париж. «Твоя взяла. Ты ни разу не была замужем».
Она прыскает. «Времени не было! Я же еще молода». Она зачерпывает целую вилку еды, поднимает и добавляет: «Между прочим, государство потребует выплат».
«А...» Манфред задумчиво водит соломкой в стакане. Рождаемость в Европе все падала и падала, и руководство Европейской Конфередации, конечно, беспокоилось. Старый ЕС начал субсидирование младенцев лет десять назад, дав начало новому поколению опеки, но проблема от этого ничуть не уменьшилась. На самом деле все, что у них получилось — так это то, что лучшим женщинам в их плодородный возраст стало решительно не до детей. Скоро, если не подоспеют ни средства, останавливающие старение, ни дешевый искусственный интеллект, придется искать решение на Востоке - импортировать оттуда новое поколение.
«У тебя есть номер в отеле?» - вдруг спрашивает Аннетт.
«В Париже?» - Манфред вздрагивает, как пыльным мешком из-за угла нахлобученный. «Нет, пока что».
«Тогда тебе стоит пойти со мной». Аннетт вопросительно смотрит на него.
«Не уверен, что мне...» Он понимает выражение ее лица. «О чем ты?»
«Ни о чем. Мой знакомый Анри говорит, я слишком легко пускаю к себе кого угодно. Но ты не кто угодно. Мне кажется, ты способен последить за собой. К тому же, сегодня пятница. Пошли со мной, и я отправлю твои пресс-релизы для Компании. Скажи, ты танцуешь? Да тебе совершенно нужны чумовые выходные. Пошли, развеемся!»
***
Аннетт проходится по планам Манфреда на выходные асфальтовым катком соблазнов. Он рассчитывал найти отель, отправить пресс-релиз, и уделить некоторое время изучению путей финансирования РТД, а так же исследованию размерности вариабельности доверия при репутационных сделках, после чего направиться в Рим. Вместо этого Аннетт тащит его к себе домой, в большую квартиру-студию, в глубине парижского Марэ. Она усаживает его за барную стойку, быстренько ликвидирует беспорядок в его багаже, пока он перекусывает, а затем закрывает ему глаза и дает выпить две подозрительные на вкус капсулы. Потом наливает себе и ему по высокому стакану ледяного Аквавита, на вкус в точности похожего на польский ржаной хлеб. Затем, когда они осушают свои стаканы, они буквально срывают одежду друг с друга. Манфред с огромным удивлением замечает собственную эрекцию, крепкую, как стальной лом – после их последней буйной ссоры с Памелой он вроде бы предполагал, что его больше не интересует секс. Однако они оказываются на постели Аннетт, среди разбросанной одежды. Она очень консервативна: она предпочитает наготу, и физическое проникновение, и обыкновенный трах прошлого века изощренным фетишам века нынешнего.
Потом Манфред с еще большим удивлением замечает, что возбуждение никак не спадает полностью. «Капсулы?» - спрашивает он.
Она обнимает его тонким, но мускулистым бедром, протягивает руку и берет его член. Сжимает его. «Да» - признает она, - «Тебе нужна совершенно особая помощь, чтобы развеяться». Сжимает еще. «Кристаллический мет и традиционный ингибитор фосфодиэстеразы[76]?» Он сжимает ее маленькую грудь, чувствуя себя примитивным и грубым. Нагота... Он не помнит - позволяла ли Памела ему когда-нибудь увидеть ее полностью обнаженной? Она считала, что кожа сексуальнее, если она скрыта. Еще одно сжимающее движение руки Аннетт, и он снова напрягается. «Еще!»
Потом Манфред ощущает, как саднит кожа и ноет тело. Она показывает ему, как пользоваться биде. Все сверкает чистотой, а ее прикосновение электризует. Пока она принимает душ, он сидит на крышке туалета и увлеченно вещает о Тьюринговой полноте как атрибуте устава компаний и о клеточных автоматах, о криптографической проблеме взаимно неизвестных сверхдлинных последовательностей и о его работе над решением коммунистической Проблемы Центрального Планирования с помощью сети сцепляемых интерлокингом[77] полностью автономных компаний, о неизбежной коррекции рынка доверия и о зловещем восстании музыкальной записывающей индустрии из мертвых, и конечно, о все еще насущной необходимости разобрать Марс.
Потом она выходит из душа, и он говорит, как он любит ее. Она целует его, снимает с его головы наушники и очки, сделав его
***
Айнеко будит Манфреда, упорно тычась головой в его лоб над левым глазом. Он стонет, пытаясь открыть глаза. В голове гулко стучит, во рту свалка, а кожа склизка от макияжа. Откуда-то доносится громкий стук. Айнеко продолжает настойчиво мяукать. Манфред садится, чувствуя, как шелковое белье натирает ужасно саднящую кожу — похоже, он просто повалился на кровать полностью одетым, да так и заснул. Из спальни доносится храп, во входную дверь кто-то барабанит, и похоже, настойчиво желает попасть внутрь.
Он открывает дверь. «Кто там?» - спрашивает он по-английски. В ответ кто-то толкает дверь внутрь так, что Манфред, сбитый с ног, врезается в стену и сползает по ней. Его очки отключаются, а по боковые дисплеи наполняются цветным мельтешением помех.
Внутри оказываются двое, одетые в совершенно одинаковые джинсы и кожаные куртки. На них — перчатки и маски, и один из них сует Манфреду под нос визитку. Очень угрожающую. За ними, в дверном проеме, кружится в воздухе помесь пистолета с квадрокоптером[78] и пристально наблюдает за всем происходящим. «Где он?»
«Кто?» Выдавливает Макс. От ужаса перехватывает дыхание.
«Макс». Второй незваный гость молниеносно шагает в комнату, быстро оглядывается, пригибается и устремляется в ванную. Айнеко, кувыркаясь, падает перед диваном, обмякшая, как тряпка. Гость идет в спальную, и оттуда доносится пронзительный оборвавшийся крик.
«Я не знаю, кто...» - Манфреда перепуган так, что вот-вот задохнется.
Второй, пригибаясь, выходит из спальни, делает жест рукой. Отбой.
«Просим прощения за беспокойство». Жестко говорит человек с визиткой, убирая ее обратно в нагрудный карман. «Если вам доведется увидеть Манфреда Макса, передайте ему, что Американская Ассоциация Охраны Авторских Прав настоятельно рекомендует ему прекратить содействие музыкальным ворам и прочим паразитирующим выродкам, угрожающим Обьективизму. Репутация имеет значения только для тех, кто остается в живых. До свидания».
Двое копирайт-гангстеров исчезают в дверном проеме. Манфред трясет головой, его очки перезагружаются. «Ж-ж-жопа... Анне-е-етт!»
Она появляется в двери спальни, придерживая простыню вокруг талии, сердитая и смущенная. «Аннетт?». Она оглядывается, видит его и начинает нервно смеяться. «Ты в порядке...» Говорит он. «Ты в порядке».
«И ты тоже». Она обнимает его, дрожа. Потом рассматривает его с вытянутых рук. «Ну до чего прелестная картина!»
«Я был им нужен!» говорит он, стуча зубами. «
Она серьезно смотрит на него. «Тебе нужно в душ. Потом тебе нужен кофе. Мы не дома, так?»
«Ах, да». Он смотрит вниз. Айнеко приходит в себя и садится, с виду – сбитая с толку. «Душ. Потом отправить статьи в ЦРУ».
«Отправить?» На ее лице отражается удивление. «А, я же отправила их тогда ночью. Пока была в душе. Микрофон-то водонепроницаемый!»
***
Пока добирались работники безопасности Арианспейс, Манфред успел снять вечернее платье Аннетт и принять душ. Теперь он сидит в комнате, закутавшись в халат, держа в руках пол-литровую кружку эспрессо, и ругается сквозь зубы.
Пока он танцевал ночь напролет в объятиях Аннетт, рынок глобальной репутации ушел в нелинейность. Люди стали вкладывать свое доверие в Христианскую Коалицию и Альянс Еврокоммунистов - верный признак плохих времен - а репутация торговых отраслей, казавшихся безупречными, отправилась в свободное падение - как будто бы вскрылся большой коррупционный скандал.
Манфред обменивает идеи на кудо[79] благодаря Сообществу Свободного Интеллекта, этому побочному детищу Джорджа Сороса и Ричарда Столлмана. Его репутация основана на пожертвованиях публичному благу, а у этой медали нет обратной стороны. Поэтому он сначала оказывается оскорблен и поражен, когда узнает, что упал на двадцать пунктов за последние два часа, а потом и испуган, завидев, что и всем остальным досталось. Он ожидал падения на десять пунктов, но то был вклад в опционы — цена использования того анонимного смесителя багажа, который направил его старый чемодан в Момбасу, а новый - в офис потерянных вещей в Лутоне. Но это более серьезно. Как будто весь рынок оказался поражен эпидемией какой-нибудь доверической болезни.
Аннетт деловито снует вокруг, показывая расстановку и последовательность событий криминалистам, которых глава отдела прислал в ответ на ее звонок о помощи. Кажется, вторжение не столько встревожило ее, сколько рассердило и потрясло. Сеть алчности, в крепкие тенета которой может попасться любой классический исполнитель быстрорастущей компании, в бездефицитном будущем Манфреда подвергнется искоренению, но пока это неизбежная производственная опасность. Эксперт и экспертесса, пара молоденьких лощеных загорелых ливанцев, тычут желтым жерлом масс-спектрометра туда и сюда, и соглашаются, что да, определенно в воздухе есть что-то, весьма похожее на оружейную смазку. Но, к огромному сожалению, нарушители носили маски, препятствующие отслоению частичек кожи, и они замели следы пылью, которую весьма предусмотрительно собрали пылесосом в городском автобусе, так что идентификация генома абсолютно невозможна. В настоящий момент они соглашаются классифицировать произошедшее как подозрение на попытку покушения по служебным мотивам (источник: неизвестен, степень тяжести: тревожная), и посоветовать понизить порог срабатывания на домашней телеметрии, чтобы запись событий включалась вовремя. И не забывайте носить камеры-сережки; никогда не отключайте их. Наконец, они уходят, Аннетт запирает дверь, прислоняется к ней и ругается целую минуту подряд.
«Это было посланием от агентства охраны авторских прав» - говорит Манфред неровным голосом, когда Аннетт успокаивается. «Ты же знаешь, что несколько лет назад русские гангстеры из Нью-Йорка выкупили записывающие картели? Когда этот правовой базис, который трещал по всем швам, вконец развалился, артисты вышли в он-лайн и актуальными стали технологии предотвращения копирования, Мафия оказалась единственными, кто позарился на старую бизнес-модель. И эти парни придали защите авторских прав совершенно новый смысл. Вот это, например, по их меркам было вежливым предложением «прекратить» и «отказаться». Они заправляют студиями записи и магазинами, и они
Аннетт закрывает глаза. «Я не могу вспомнить. Нет». Она поднимает руку. «Открытый микрофон. Я передала все про тебя и вырезала, вырезала все упоминания о себе». Она открывает глаза и трясет головой. «Что я такое намутила?»
«И ты тоже не знаешь?»
Он поднимается, она идет к нему и обвивает руками его плечи. «Я хорошо намутила с тобой». мурлыкает она.
«Да ладно...» Манфред отстраняется. Потом он замечает, как это ее расстроило. Между тем, в его очках что-то мерцает, требуя внимания. Он был отключен от сети целых шесть часов, понимает он, и от осознания того, что означает не быть в курсе всего произошедшего за последних двадцать килосекунд, по спине бегут мурашки. «Мне нужно знать больше. Что-то в той рассылке постучало по прутьям не тех клеток. Или кто-то прознал про обмен чемоданов? Я предполагал, что эта рассылка станет знаком быть наготове тем, кто хочет построить работающую систему центрального планирования, а не тем, что хочет меня пристрелить!»
«Ну что ж...» Она отпускает его. «Делай свое дело». И добавляет с холодом в голосе: «Я буду на связи».
Он осознает, что причинил ей боль, но он не видит способов объяснить, что не хотел этого. Во всяком случае - не впутываясь при этом еще больше в личное. Он доедает круассаны и погружается в одно из тех состояний глубокого взаимодействия, каковые неизбежно имеют место в его образе жизни. Пальцы ударяют по невидимым клавиатурам, глазные яблоки вертятся, как сумасшедшие, а очки перекачивают медиа-содержимое невероятной степени погружения прямо внутрь его черепа по быстрейшему из доступных на сей день соединений.
Один из его адресов его электронной почты так завалило сообщениями, что будь они бумажными, стопка достала бы до Луны. Множество компаний с названиями вроде «холдинг.изобилия.корневой.8E.F0» отчаянно пытаются завладеть вниманием своего неуловимого директора.
Каждая из этих компаний (а их число перевалило за шестнадцать тысяч, и паства пополняется каждый день) имеет троих директоров, при этом сама являясь директором трех компаний, и каждая выполняет скрипт, написанный на изобретенном Манфредом функциональном языке. Директора сообщают компании, что надо сделать, и в эти инструкции входит команда передать инструкции дочерним компаниям. В результате они являются колонией клеточных автоматов - как клетки в конвэевской Игре Жизни[80], только гораздо более сложные и могущественные.
Компании Манфреда формируют программируемую сеть. Некоторые из них снабжены капиталом — патентами, которые Манфред после оформления приписал им вместо какого-нибудь из Свободных Сообществ. Другие занимают управляющие роли и, фактически, не торгуют. Все их корпоративные функции, такие, как ведение профилей и голосование за новых директоров, централизованы и осуществляются через его собственную среду управления компаниями, а торговые операции проводятся с помощью одной из популярных сетевых моделей «бизнес-бизнес». Внутренняя деятельность включает в себя более скрытые вычисления, целью которых является балансировка нагрузки и обработка задач распределения ресурсов - то есть, фактически, то же самое, что могла бы делать классическая государственная центральная система планирования. И ничего из этого не объясняет, почему более половины компаний Манфреда подверглись входящим судебным искам всего за последние двадцать два часа.
Иски...случайны. Именно случайность - единственная закономерность, которую Манфред может заметить. Некоторые из них — обвинения в нарушении патентов. Эти Манфред мог бы воспринять всерьез, если бы не тот факт, что треть из их целей — компании, которые за пределами своей внутренней среды не делают в настоящий момент вообще ничего. Некоторые являются обвинениями в управленческих нарушениях, но попытка разобраться обнаруживает целую кучу чепухи. Обвинения в неуставном увольнении, дискриминации по возрасту — и это иски к компаниям, в которых нет работников! Жалобы на торговлю не по правилам. А один иск утверждал, что обвиняемые (в сговоре с премьер-министром Японии, правительством Канады и эмиром Кувейта) используют орбитальные лазеры, управляющие сознанием, чтобы заставить собачку истца непрерывно тявкать днём и ночью.
Манфред вздыхает и наскоро подсчитывает. При нынешнем темпе иски атакуют его сеть корпораций со скоростью один раз в шестнадцать секунд — и это в сравнении с полным их отсутствием за предыдущие шесть месяцев. Еще через день настанет насыщение - его возможности отбиваться будут задействованы по максиму. А если так будет продолжаться еще с неделю, их станет достаточно, чтобы не хватило всех судов Соединенных Штатов. Кто-то нашел способы обращаться с исками так же, как он сам обращается с компаниями, и избрал в качестве цели его самого.
Сказать, что Манфреду это не кажется забавным – значит ничего не сказать. Если бы не влияние эмоционального состояния Аннетт, и раздражение из-за вторжения, он был бы чертовски зол, однако он еще в достаточной мере человек, чтобы реагировать прежде всего на человеческие стимулы. Поэтому он решает сделать что-нибудь с этим немного погодя - пока в его памяти все еще свежи летающий пистолет и переодевание.
Секс, трансгрессия[81] и сети – вот что сейчас занимает сознание Манфреда, и тут Глашвитц звонит опять.
«Алло?» - рассеянно говорит Манфред. Мысли об электронном боте-генераторе исков, атакующем его системы, здорово его увлекли.
«Макс! Неуловимый мистер Макс!» - Глашвитц, определенно, весьма доволен тем, что выследил свою цель.
Манфред морщится. «Кто вы?» - спрашивает он.
«Я звонил вам вчера» - говорит адвокат. «Вам бы следовало меня послушать». Он премерзко хихикает. «Теперь я достал вас!»
Манфред держит трубку подальше от лица, как будто она радиоактивна. «Я записываю разговор» - предупреждает он. «Кто вы, черт вас побери, такой, и чего вам нужно?»
«Ваша жена решила продолжить пользоваться моими услугами, чтобы добиться удовлетворения своих интересов в разводе. То, что вчера я позвонил
Манфред оглядывается, ставит телефон на удержание вызова на минутку. «Где мой чемодан?» спрашивает он Айнеко. Кошка крадется прочь, не обращая на него никакого внимания. «Вот дерьмо...» Чемодана нигде не видно. Может, сейчас он на пути в Марокко, вместе со своим бесценным грузом высокоплотного шума? Манфред снова уделяет внимание телефону. Глашвитц нудит что-то про справедливое урегулирование, про накопившиеся налоговые счета - по всей видимости, материализовавшиеся прямиком из фантазий Памелы (с пометкой «одобрено цензурой»), и про необходимость сделать чистосердечное признание в суде и исповедаться в своих грехах. «Где гребаный чемодан??» Он снимает вызов с удержания. «Да провалитесь вы, заткнитесь, пожалуйста. Я пытаюсь думать».
«Я не собираюсь затыкаться! Вы уже на судебном слушании, Макс. Вы не можете избегать ответственности вечно. У вас есть жена и беспомощная дочь, о которых надо заботиться...»
«Дочь?» Это сметает мысли Манфреда о чемодане.
«Вы не знали?» В голосе Глашвитца звучит приятное удивление. «Она была декантирована в прошлый четверг. Совершенно здорова, как мне сообщили. У вас есть наблюдательский доступ к сетевой камере клиники – я-то думал, вы знали. Впрочем, я оставляю вас. Хорошенько обдумайте все это. Чем быстрее вы придете к соглашению, тем быстрее я разморожу ваши активы! До свидания!»
Из-за платяного шкафа Аннетт доносится жеманное бип-бип, и чемодан въезжает в поле зрения. Манфред облегченно вздыхает и подзывает его. Отлично. Нечего париться - и о ночных налетах объективистских гангстеров, и о дующейся Аннетт, и о непрерывном судебном спаме от его жены, и даже о новости, что он стал отцом против собственной воли. Самое время уделить внимание плану Б. «Ну, иди ко мне сюда, гулящий чемодан. Посмотрим-ка, что у нас тут. Время поработать над репутацией...»
***
Раcслабление.
Стоит взглянуть на отправленный Аннетт материал, и тяжелые мысли как рукой снимает. Это пересыпанное смешками признание на камеру (на фоне струй воды и занавесок душевой), что знаменитый Манфред Макс прибыл на неделю в Париж, чтобы кутить, ширяться и вообще отрываться на всю катушку. О, и он обещал изобретать по три новых смены парадигмы каждый день перед завтраком! Начиная со способа создать и даже претворить в реальность Действительно Работающий Коммунизм, построив аппарат центрального планирования с безупречным интерфейсом взаимодействия со внешними рыночными системами. Это круче, чем «свободу-всем!» в рыночной экономике, это уж куда круче метода Монте-Карло![82] - это первое решение проблемы всех необходимых расчетов. Манфред делает так просто потому, что он может, потому, что взламывать экономику — это весело, и потому что он желает услышать вопли ужаса, доносящиеся из Чикагской школы.
Даже всмотревшись как следует, Манфред не может усмотреть в этом пресс-релизе хоть что-нибудь достаточно необычное. Ну правда же, он занимается именно всем этим, и вообще хотел встретиться с внештатником ЦРУ как раз для то, чтобы все это оказалось в сети.
Он пытается объяснить все это ей, пока намыливает ей спину в ванной. «Я не понимаю, к чему они прицепились» - жалуется он. «Нечему было спускать их с цепи — кроме факта, что я оказался в Париже, а ты отправила новости. Ты ничего не сделала неправильно».
«Mais oui[83]». Она поворачивается, скользкая как угорь, откидывается назад, погружаясь в воду. «Я и пыталась объяснить тебе это, а ты не слушаешь».
«Теперь я слушаю». Капельки воды покрывают его очки, и вид через них как будто усеян пятнышками лазерного света. «Аннетт, прости, что принес с собой всю эту кашу. Я могу сделать так, чтобы это тебя не касалось».
«Нет!» Она поднимается перед ним, наклоняется вперед, и лицо ее - серьезно. «Я сказала тебе вчера, что хочу быть твоим менеджером. Возьми меня!»
«Не нужен мне менеджер! Вся моя суть в том, чтобы быть скорым и не даваться под контроль!»
«Ты сам думаешь, тебе не нужен менеджер, но твои компании так не думают». - замечает она. «У тебя есть иски — сколько? Нет времени за ними приглядывать. В Союзе упразднили капиталистов, но даже там нужны менеджеры... Пожалуйста, позволь мне быть управляющим для тебя!»
Эта идея так захватывает Аннетт, что она заметно возбуждается. Он наклоняется к ней, накрывает ладонью набухший сосок. «Матрица компаний еще не продана» - отмечает он.
«Нет?» - это приводит ее в восторг. «Восхитительно! Кому ее можно продать, Москве? Госсовету Восстановления Закона и Порядка? …?»
«Я подумывал об Итальянской Коммунистической Партии» - говорит он. «Это пилотный проект, и я собираюсь его продать - мне нужны деньги для развода, и для того, чтобы закрыть сделку с багажом - но все не так просто. Нужен кто-то, кто установит и запустит эту чертову штуку — кто-то хорошо понимающий, как устроить сопряжение центральной системы планирования с капиталистической экономикой. Системный администратор с опытом работы для транснациональной корпорации был бы лучшим выбором, в идеале — чтобы его интересовал поиск новых путей и средства сопряжения предприятия центрального планирования с окружающим миром». Он смотрит на нее с внезапно вспыхнувшей догадкой. «Эм-м… Ты заинтересована?»
***
Римская жара сильнее, чем в Колумбии, что в Южной Каролине, бывает в городском центре на день Благодарения. В воздухе стоит запах “Шкод”, жгущих метан, приправленный низким субтоном печеного солнцем собачьего дерьма. Машины — ярко раскрашенные суперкомпактные ракеты - носятся по аллеям, исчезают в их глубинах и снова появляются оттуда, как рассерженные осы. Похоже, что разгон их электронных систем управления считают здесь национальным спортом – при том, что ПО из отдела встроенных систем Фиата во все времена работало исключительно на честном слове.
Манфред появляется из Терминала Стационе, моргая, как сова, от пыли и пышущего солнца. Его очки монотонно нудят что-то про людей, живших здесь во времена старой Республики. Тут
Не сказать, что Манфред надеется сразу же встретить бывшего министра самолично. Все, с чем ему доводилось встречаться — это холеный публичный аватар из киберпространства Кабинета Обсуждений, в строгом классическом костюме. И потому, подходя к двери с косяком, выбеленным известкой, и дергая дверной колокольчик Джанни, он никак не ожидает встретить мускулистого красавчика прямиком с картинок Том-Оф-Финланда[84], в одних только обтягивающих кожаных бриджах, непристойно выступающих спереди для завершения образа.
«Добрый день, я пришел на встречу с министром» - осторожно говорит Манфред. Айнеко, усевшаяся на его плече, пытается перевести - она издает торопливую и переливчатую череду трелей. На итальянском все, что угодно, звучит до жути торопливо.
«Ничего, я из Айовы» - говорит парень в двери. Он поддевает кожаную подтяжку большим пальцем и ухмыляется сквозь усы: «А по какому поводу?» Бросает через плечо: «Джанни! Посетители!»
«По поводу экономики» - осторожно говорит Манфред. «Я пришел сделать так, чтобы она вышла из употребления».
Красавчик, насторожившись, пятится от двери, и из-за его спины появляется министр. «А-а-а, синьор Макс! Все в порядке, Джонни, я ожидал его». Джанни, этакий гиперактивный гном, укутанный в белый пушистый банный халат, стремительно производит ритуал приглашения. «Пожалуйста, проходи, мой друг! Я уверен, после своего путешествия ты устал. Дай джентльмену освежиться, Джонни. Ты предпочитаешь кофе или что покрепче?»
Пятью минутами спустя Манфред по уши утопает в мягком кресле, покрытом бычьей шкурой цвета топленого масла, кружка чудовищно крепкого эспрессо дымится, шатко пристроившись на его колене, а Джанни Витториа собственной персоной ораторствует о проблемах построения постиндустриальной экосистемы поверх бюрократического аппарата, корни которого уходят в эру упертого модернизма 1920-х. Джанни — визионер от “левых”, воплощение странного аттрактора[85] в хаотическом фазовом пространстве итальянской политики. Он - бывший профессор в области марксистской экономики, его идеи преисполнены убийственно честного гуманизма, и все, включая его врагов, утверждают, что он — один из лучших теоретиков со времен распада Евросоюза. Однако его интеллектуальная чистота не позволяет ему подняться на самый верх, а его соратники выражаются о нем куда менее сдержанно, чем политические враги - они обвиняют его в наиболее тяжком из всех политических преступлений, в том, что он ценит истину превыше власти.
Пару лет назад Манфред уже встречал Джанни - в чат-руме[86] на их политическом сервере. В начале прошлой недели Манфред выслал ему документ с детализацией встраиваемой плановой экономики, и предложением с ее помощью как следует поддать жару бесконечным попыткам Италии реконструировать свои правительственные системы. Если Манфред прав и все сработает, она станет острием прогресса, и отсюда начнется совершенно новая волна экспансии коммунизма, имеющая в качестве движущих сил гуманистические идеалы и настоящее превосходство в производительности, а не идеологию и выдачу желаемого за действительное.
«Боюсь, это невозможно. Мой друг, это же Италия. Каждый должен высказать свое веское слово, а иначе как же? Не все даже понимают, о чем мы говорим, но это ничуть не мешает им судачить. Обязательный консенсус ввели после 1945, чтобы не допускать того, что имело место прежде, однако ты представляешь, что у нас есть пять различных способов выпуска новых законов, из них два утверждены как средства экстренного выхода из тупика, и никакой из них не подействует, пока ты не привел хотя бы к какому-то соглашению всех? Твой план — смелый и радикальный, но вопрос его работы упирается в другой, гораздо более глубокий вопрос – почему работаем
Тут Манфред понимает, что потерял нить. «Я не понимаю» - говорит он, в самом деле удивленный. «Как человеческая сущность связана с экономикой?»
Министр резко вздыхает. «Ты весьма необычен. Ты не зарабатываешь денег, не так ли? Но при этом ты богат, ведь благодарные люди, которым помогла твоя деятельность, снабжают тебя всем, что тебе нужно. Ты похож на средневекового трубадура, добившегося милости у аристократии. Твой труд не отчуждается — он предоставляется по собственной воле, и средства производства всегда с тобой, они - в твоей голове». Манфред моргает: жаргон - явно технический, но какой-то причудливый, не имеющий аналогов в его опыте. Тревожный звонок из мира острого футурошока[87]… Манфред с удивлением обнаруживает, что непонимание
Джанни стучит по лысеющему виску костяшками пальцев, сморщенными, как орехи. «Большинство людей проводят опущенный им краткий срок здесь, в своих головах. Они не понимают, как ты живешь. Они похожи на средневековых крестьян, которые смотрят на трубадура и дивятся. Эта система управления плановой экономикой, которую ты изобрел, она восхитительна и элегантна. Наследники Ленина трепетали бы в благоговении. Но ее нельзя назвать экономикой нового века. Она - не человеческая».
Поделиться книгой: