Помоги проекту - поделись книгой:
Алданов, в отличие от Маклакова, ни на какой компромисс с советской властью идти не собирался. Обсуждение этой проблемы в переписке является одним из интереснейших ее сюжетов. Столь серьезное расхождение не привело к разрыву. Впрочем, надежды Маклакова на примирение с советской властью быстро рассеялись: в СССР произошла не либерализация, а ужесточение режима. С эмигрантами не собирались обсуждать условия примирения - от них требовали безоговорочной капитуляции. Маклаков, этот защитник «прав империи», не смог «переступить» через проблему прав человека. Уже в мае 1945 г. он опубликовал статью «Советская власть и эмиграция»[43], в которой выставил свое традиционное и основополагающее требование: соблюдение прав человека, защиту личности, без которой невозможно никакое сближение с правящим в СССР режимом. После публикации этой статьи в посольстве к нему охладели; политические и личные друзья Маклакова посчитали инцидент исчерпанным, хотя переписка между ними по этому поводу могла бы составить целую книгу[44].
Собственно, пора перейти от истории русской эмиграции, в контексте которой развивались отношения Маклакова и Алданова, к характеристике их переписки, приобретшей систематический и временами необычайно интенсивный характер с 1945 г.
1945-1957. Переписка
Еще в 1930-е гг. Маклаков и Алданов иногда обменивались письмами. Однако происходило это нечасто, что не удивительно - ведь они жили в одном городе и встречались как минимум раз в неделю на «четвергах» в доме Пети. Систематический характер переписка приобретает с 1945 г. Маклаков по-прежнему жил в Париже, Алданов после войны не спешил покидать Нью-Йорк. Вернулся он во Францию в 1947 г., однако поселился не в Париже, а в Ницце. Этим мы, собственно, обязаны самому существованию обширного корпуса писем.
Переписка, что является не слишком частым случаем, сохранилась практически полностью - в фонде Маклакова в архиве Гуверовского института войны, революции и мира при Стэнфордском университете (Стэнфорд, Калифорния) и в фонде Алданова в Бахметевском архиве русской и восточноевропейской истории и культуры при Колумбийском университете (Нью-Йорк). «Практически полностью» не означает, к сожалению, все-таки полностью: часть рукописных писем Маклакова утрачена. Тем не менее по отношению к общему объему переписки число утраченных писем незначительно, и нить переписки, суть обсуждаемых проблем нигде не теряется. В фонде Маклакова в Гуверовском архиве его переписка с Алдановым занимает целую коробку (20 объемистых папок), здесь хранятся оригиналы писем Алданова и машинописные отпуски писем Маклакова[45]. В Бахметевском архиве, соответственно, находятся оригиналы писем Маклакова и машинописные отпуски Алданова. В общей сложности они занимают 41 папку.
Переписка Алданова и Маклакова богата как мыслями, так и сведениями. Размышляли они, к примеру, о том, как соотносятся «права человека и империи» (выражение Алданова). Маклаков всегда сознавал «необходимость обоих принципов, которые составляют государственную антиномию»: «Они противоречивы, но оба необходимы. Мы все достаточно видели, к чему приводит империя, которая пренебрегает правами человека; таков был наш старый режим, теперь фашизмы разного рода». Однако, подчеркивал Маклаков, «нет спасительной формулы к примирению обоих начал; нет универсального компромисса; грань между обоими принципами постоянно передвигается, как в зависимости от внешней обстановки (мир, опасность войны, война), так и степени общественной культуры. Потому можно иметь далекие идеалы, но вопрос о том, что нужно и почему нужно сейчас, решается не благородством наших идей, а грубыми фактами жизни. Тут политические деятели невольно уподобляются докторам»[46].
«Доктора» в российском случае оказались не самыми квалифицированными. Впрочем, существовало ли «лекарство», способное предотвратить катаклизм, потрясший страну в 1917 г.? Это один из вопросов, на который пытались ответить самим себе корреспонденты - как в опубликованных произведениях, так и в личной переписке. Письмам они доверяли больше - поскольку позволяли себе высказывать в них различные «еретические мысли», обнародование которых считали преждевременным.
Настроения русских эмигрантов по обе стороны океана были далеки от оптимизма. Многие эмигранты, оказавшиеся в советской зоне оккупации, были арестованы и депортированы в СССР, несмотря на преклонный возраст. Маклаков опасался установления коммунистического режима во Франции. Вскоре после войны агенты НКВД чувствовали себя в Париже, по крайней мере по мнению эмигрантов, как у себя дома. Алданова поразила фраза Маклакова в его письме Б.И. Николаевскому: «Для меня нет сомнения, что мы здесь не избежим катастрофы и что здесь до нас доберутся, как добрались до П.Д. Долгорукова». «Меня трудно превзойти пессимизмом, - констатировал Алданов, - но Вы превзошли»[47]. Однако писатель не считал возможность похищения и принудительной доставки на родину совершенно исключенной и в связи с этим поставил вопрос о том, чтобы выхлопотать американские визы человек для десяти. Разумеется, он предупредил Маклакова о строгой конфиденциальности этого предложения. Маклаков от визы отказался: «За предложение искренне благодарю, как [и] за дружбу; но что бы здесь ни было, я никуда не уеду. Не только я чувствую себя в положении капитана, который с корабля слезает последним, но, главное, в мои годы прятаться, чтобы спасти свою уже ни на что не нужную жизнь, - ридикюльно. А я под конец смешным быть не хочу»[48].
Алданов, впрочем, также был настроен не слишком оптимистично:
«Я моложе Вас, но ей-Богу иногда радуюсь, что тоже уже очень немолод и не увижу следующих глав трагикомедии, - писал он Маклакову всего лишь несколько месяцев спустя после окончания Второй мировой войны. - Т. е., увидеть их, пожалуй, и было бы интересно - вот как интересно читать Гиббона. Но переживать их - нет, с меня достаточно. Не думаю, чтобы еще было какое-либо поколение с сотворения мира, которое видело бы и пережило бы столько сколько мы. Читаю старых второстепенных романистов, живших в ту эпоху, которую я пытаюсь описать в романе "Истоки". Право, смешно и стыдно. Это Хвощинская написала: "Бывали времена хуже, но подлее не было" (Некрасов взял у нее). А жили они в лучшее (не говорю: в очень хорошее, но в лучшее) время и русской и мировой истории. А вот наше время - действительно, пока не было ни хуже, ни подлее»[49].
Обстановка на «второй родине», во Франции, казалась полностью аналогичной ситуации на родине первой в 1917 г. Коммунисты в правительстве, шаткость власти... Все это наводило на мрачные размышления.
Отставку генерала де Голля в начале 1946 г. Алданов воспринял как большое горе. «В случае чего, за ним пошли бы, - писал он Маклакову. - Пойдут ли за его преемником - это вопрос. Вообще все идет к черту. Очень горжусь, что в 1937 году начал печатать, а в 1939 году выпустил книгу под названием "Начало Конца". И еще больше огорчаюсь, что оказался прав. В "Истоках" же меня только и интересует: откуда пошло все то, что теперь происходит в мире? Ведь и народовольцы, и Бисмарк, и Вагнер, и Гладстон, и Маркс, и Бакунин были именно истоками - от них пошло и хорошее...»[50]
Более всего корреспонденты опасались войны между бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции: «Не дай Господи! Как физико-химик, я понимаю, что такое атомная бомба»[51]. Опасность представлялась им вполне реальной, по крайней мере до смерти Сталина. Проблема выбора, определения собственной позиции в случае конфликта вновь, как и десять лет назад, была «на повестке дня». Только на этот раз она была гораздо более мучительной. Ведь, по большому счету, у либерально-демократического крыла русской эмиграции не было особенных сомнений, кого поддерживать - Сталина или Гитлера. Труднее было определиться в случае возможного столкновения между СССР и США.
«Конечно, молчать во время войны - это не "позиция", - размышлял Алданов в конце 1940-х гг., в период "пика" холодной войны. -Но беда ведь именно в том, что в случае войны между СССР и демократиями у нас не может быть никакой приемлемой позиции. В здравом уме мы не можем желать победы Сталину по тысяче причин, одна из которых заключалась бы просто в том, что такая победа означала бы гибель всех близких нам людей на европейском континенте, всех тех, кому не удастся бежать и кто немедленно не перекрасится (ведь весь континент будет захвачен в 3-4 недели). Мы не можем, с другой стороны, приходить в восторг от того, что атомными бомбами будут уничтожаться Петербург, Москва, Киев, все культурные сокровища России и миллионы людей, что затем, в случае победы Америки, Россия (или то, что от России останется) будет сведена к границам 17-го столетия. Поэтому, думаю, пока войны нет, мы должны всячески желать, чтобы ее и не было. А если она начнется, я не вижу ничего другого, кроме молчания, как ни плох этот "выход"»[52].
Историю первой волны русской эмиграции в литературе ограничивают обычно 1918-1940 гг. Конечным рубежом здесь служит оккупация нацистской Германией большей части Франции, включая «столицу» русской эмиграции - Париж. Это привело в конечном счете к гибели многих эмигрантов. К упоминавшимся выше именам погибших добавим сгинувших в немецких лагерях редактора «Современных записок» И.И. Фондаминского, поэтов Е.Ю. Кузьмину-Караваеву (Мать Марию), Ю.В. Мандельштама, Р.Н. Блох, М.Г. Горлина. Список далеко не исчерпывающий. Реэмиграция части эмигрантской политической и интеллектуальной элиты в США, прекращение выхода крупнейших эмигрантских периодических изданий - «Последних новостей» и «Современных записок», казалось, превратили Париж в эмигрантскую провинцию. Вторая мировая война положила начало истории «второй волны» эмиграции, резко отличавшейся от первой по составу, культуре, прошлому.
Очевидно, однако, что общепринятая периодизация достаточно условна. В годы Второй мировой войны ряды послереволюционной эмиграции поредели, ее деятели не стали моложе, но, тем не менее, не собирались сходить со сцены. Холодная война неожиданно привела к реанимации интереса к русской эмиграции, к попыткам создать эмигрантские организации, способные вести пропагандистскую работу на СССР и, кто знает, может быть, в случае падения советского режима сыграть на родине политическую роль. Так, в конце 1940-х - начале 1950-х гг. русская эмиграция, прозябавшая в полном забвении и политическом небрежении, вдруг оказалась востребованной великими державами, прежде всего США. Был извлечен из политического небытия А.Ф. Керенский, наряду с новыми эмигрантами активную роль в попытках объединения эмиграции играли С.П. Мельгунов и Б.И. Николаевский и некоторые другие видные деятели «первой волны». В условиях холодной войны представители российских противников коммунистического режима оказались как нельзя кстати. При политической и финансовой поддержке американских государственных структур и частных фондов один за другим стали возникать различные эмигрантские комитеты и центры, долженствовавшие символизировать свободную Россию и способные - хотя бы теоретически - установить связь с противниками большевиков внутри СССР.
В Нью-Йорке все еще существовали постоянно ссорящиеся между собой и раскалывающиеся на различные группы меньшевики и эсеры. Однако главным фактором внутренней эмигрантской жизни стало появление эмигрантов «второй волны», в основном находившихся на территории Западной Германии в лагерях для перемещенных лиц (Displaced persons, ди-пи). Как относиться к этим «новым русским», многие из которых служили в армии генерала A.A. Власова или в других формированиях, созданных под эгидой нацистов, было одним из главных вопросов, ставших камнем преткновения для эмигрантов пер вой, послереволюционной, «волны». Однако этого было мало. «Вторая волна» состояла по большей части не из русских, а из украинцев, белорусов, грузин и других представителей «народов СССР», вовсе не мечтавших о восстановлении великой и свободной России в границах бывшей Российской империи. Напротив - они стремились к созданию на развалинах СССР собственных национальных государств.
В послевоенный период возникает множество эмигрантских объединений, созданных как «старыми», так и новыми эмигрантами. Вскоре после окончания войны «народный социалист», историк и публицист СП. Мельгунов создает в Париже «Союз борьбы за свободу России», в 1948 г. там же писатель Р.Б. Гуль основывает «Российское народное движение». В 1948 г. в Германии возникает созданный бывшими участниками власовского движения «Союз борьбы за освобождение народов России» (СБОНР) (у его истоков стояли К.Г. Кромиади и Б. Яковлев [Н.А.Троицкий]). В 1948 г. в Нью-Йорке меньшевиками, эсерами и остатками группы «Крестьянская Россия» была учреждена «Лига борьбы за народную свободу». Лидирующую роль в Лиге оспаривали историк Б.И. Николаевский и А.Ф. Керенский. Перечень носит далеко не исчерпывающий характер.
В самом конце 1940-х - начале 1950-х гг. различные эмигрантские группы, отчасти в связи с пониманием необходимости объединения сил, но преимущественно под давлением американцев (в 1951 г. в Нью-Йорке был создан Американский комитет друзей русского народа, занимавшийся взаимодействием с эмигрантскими организациями), пытаются создать некую единую структуру. В 1951 г. в результате ряда совещаний в Германии был создан Совет освобождения народов России (СОНР), объединивший 11 эмигрантских организаций разного толка. Однако СОНР раскололся по национальному вопросу, и после выхода из него некоторых национальных организаций оставшимися организациями в октябре 1952 г. в Мюнхене был создан Координационный центр антибольшевистской борьбы.
В задачу настоящей статьи не входит анализ деятельности эмигрантских организаций послевоенного времени и роли в них эмигрантов послереволюционных. Мы упоминаем об этом, чтобы, во-первых, показать, что история «первой волны» имела довольно продолжительный эпилог, во-вторых, чтобы дать представление о том фоне, на котором проходил эпистолярный диалог Маклакова и Алданова.
В переписке Маклакова и Алданова содержатся уникальные сведения о деятельности различных эмигрантских антисоветских организаций, созданных в послевоенный период (Координационный центр антибольшевистской борьбы, Лига борьбы за народную свободу, Союз борьбы за освобождение народов России и др.), о политической работе видных деятелей эмиграции - А.Ф. Керенского, Б.И. Николаевского, С.П. Мельгунова и др. Ни Маклаков, ни Алданов не принимали личного участия в работе послевоенных эмигрантских политических организаций, однако хорошо знали их ведущих деятелей, переписывались и встречались с ними и в Париже, и в Нью-Йорке, куда время от времени наезжал Алданов. Это обусловило осведомленность корреспондентов во внутренней кухне эмигрантской политики и высокую информативность их переписки.
В переписке затрагиваются также такие проблемы, как отношение к власовскому движению, возможность сотрудничества с его участниками. Алданов был непримирим по отношению к бывшим власовцам, во всяком случае до той поры, пока они публично не отрекутся от своего прошлого, Маклаков был более снисходителен, полагая, что многие участники власовского движения «добросовестно заблуждались». Весьма интересен спор по вопросу о юридической и политической оценке Нюрнбергского процесса, моральной и политической оценке деятельности некоторых коллаборационистов - французских и русских. Любопытно, что «законник» Маклаков, отсидевший при нацистах два с половиной месяца в тюрьме и постоянно живший в период оккупации под угрозой нового ареста в связи с его антифашистской деятельностью, считал Нюрнбергский процесс, со строго юридической точки зрения, нонсенсом: победители судили побежденных по специально подготовленным для этого случая законам. Алданов соглашался, что с юридической точки зрения процесс и в самом деле небезупречен, но это не отменяло того, что подсудимых следовало повесить. С чем, в конечном счете, был согласен и Маклаков[53].
Содержание переписки не сводится исключительно к политике.
Одна из самых интересных проблем, обсуждавшихся корреспондентами, - вопрос о случайности и закономерности в истории, о неизбежности тех или иных исторических событий. Как известно, проблема случайности - одна из центральных в исторической прозе Алданова, так же как в философском трактате «Ульмская ночь». Переписка позволяет лучше понять как концепцию Алданова, так и трактовку обоими корреспондентами проблемы альтернативности в российской истории. Тем более что один из них - Маклаков - был не только свидетелем, но и участником некоторых ключевых исторических событий.
Чрезвычайно интересно обсуждение особенностей жанра исторического романа и пределов допустимого «вмешательства» романиста в биографии исторических деятелей. В переписке нашла отражение история некоторых публикаций на страницах нью-йоркского «Нового журнала», сменившего в качестве главного эмигрантского «толстого журнала» парижские «Современные записки». Алданов был одним из основателей и редакторов «Нового журнала», Маклаков публиковался на его страницах. Среди уникальных сведений, содержащихся в пере писке, отмечу воспоминания Маклакова о Л.H. Толстом и А.П. Чехове, сюжеты, связанные с историей русского масонства. Вопреки распространенному мнению, говоря о масонстве, корреспонденты не прибегали к иносказаниям, а «называли вещи своими именами».
Переписка содержит немало бытовых моментов. Корреспонденты в начале 1950-х гг. - уже немолодые люди (эмигрантская колония в 1949 г. отметила 80-летний юбилей Маклакова), к тому же тяжко болеет сестра Маклакова, Мария Алексеевна, поэтому не удивительно, что тема болезней, докторов и прочего занимает определенное место в переписке. Удивительно другое - это в особенности относится к Маклакову - до последних дней он работает, ходит в «присутствие», Офис по делам русских беженцев. И не теряет интерес к происходящему в мире. В начале 1957 г. Маклаков пишет о Суэцком кризисе, роли ООН и прочих политических вопросах.
И Маклаков, и Алданов в годы эмиграции вели обширную переписку: среди корреспондентов обоих - Е.Д. Кускова, Б.И. Элькин, А.Ф. Керенский, М.М. Карпович, некоторые другие. Ближайшим другом и конфидентом Маклакова в 1920-е - начале 1930-х гг. был Б.А. Бахметев; переписка с ним по объему превосходит его переписку с любым из других корреспондентов. Близким другом, предметом восхищения и заботы Алданова был И.А. Бунин; их переписка продолжалась многие годы, вплоть до смерти нобелевского лауреата. Несомненно, однако, что в послевоенный период наибольшее число писем Маклаков и Алданов адресовали друг другу. Они не просто единомышленники (что не исключало расхождений и споров по тем или иным вопросам) - они друзья. Алданов искренне восхищался Маклаковым - ему импонировал его уникальный ораторский дар, феноменальная память, поразительный интеллект. Кроме всего прочего, для Алданова Маклаков был свидетелем и участником истории, он лично и близко знал Л.Н. Толстого, А.П. Чехова, общался с С.Ю. Витте и П.А. Столыпиным и многими другими людьми, которые для Алданова были историческими персонажами - и персонажами его романов. В одном из писем Алданов делился своими впечатлениями о советском документальном фильме о новом здании Московского университета; в числе прочего упоминалась аллея, вдоль которой были поставлены памятники известным ученым - преподавателям университета. Как оказалось, Маклаков у некоторых из них учился, кому-то сдавал экзамены... Ведь он успел поучиться и на естественном, и на историко-филологическом, и на юридическом факультетах Московского университета. Маклаков, в свою очередь, восторгался творчеством Алданова. Несомненно, как и многим другим современникам, лично знакомым с писателем, ему импонировали алдановская принципиальность, сочетавшаяся с порядочностью, умением себя вести в непростых ситуациях, «джентльменство».
Маклаков в середине 1950-х гг. по-прежнему окружен людьми - сотрудниками, друзьями и почитателями, и в то же время очень одинок. Он признается Алданову, ставшему, наряду с сестрой, самым близким ему человеком: «Мой почерк лишает меня общения на письмах, а моя глухота (особенно разговоры [по] телефону) - возможности обменяться словами. Так постепенно слабеют связи между людьми»[54]. Чудовищный почерк Маклакова (о чем пойдет речь ниже) разбирал мало кто из его корреспондентов, и это в самом деле серьезно затрудняло общение.
Переписка с Алдановым идет временами едва ли не в ежедневном режиме, а перерыв в две недели воспринимается как признак серьезного неблагополучия. 13 января 1955 г. встревоженный длительным, по его представлениям, отсутствием писем, Маклаков пишет своему другу:
«Не хочу этого письма давать сестре переписывать (имеется в виду перепечатка на машинке. -
Если нам и не придется более встретиться, хочу Вам сказать, в каком восхищении перед Вашим талантом, и с какой дружбой... я буду всегда помнить о Вас»[55].
Последняя фраза, нечастая в текстах сдержанного в выражении эмоций и нередко ироничного Маклакова, лучше всего определяет его отношение к Алданову. Тревога на сей раз оказалась неоправданной.
Переписка продолжалась до последних дней жизни Алданова. Последнее письмо Алданова датировано 15 февраля 1957 г., Маклаков ответил на следующий день. Алданов строил творческие планы, видимо, хотел развить или уточнить какие-то линии, намеченные в романе «Самоубийство»: в последнем письме он задает уточняющие вопросы о последней встрече Маклакова с Саввой Морозовым. Писателя интересовали обстоятельства и причины самоубийства спонсора большевиков. Планы осуществить не удалось: как оказалось, Алданову было отмерено всего 10 дней жизни. Алданов, младший из корреспондентов, скончался 25 февраля 1957 г.; четыре с лишним месяца спустя, 15 июля, ушел из жизни Маклаков.
Ценность публикуемой в настоящем томе переписки заключается не только в том, что это замечательный источник по истории русской политической мысли XX столетия, по истории и культуре русской эмиграции, по истории русской литературы. Это - блестящий образец эпистолярного жанра, искусства, которое, кажется, уже ушло в прошлое. Но не стало от этого менее замечательным.
НРЗБ
Историку невозможно без «скрежета зубовного» читать в одном из писем Алданова: «Я к 1940 году скопил огромное число писем ко мне, в том числе письма чуть ли не от всех известных людей эмиграции, от многих знатных иностранцев, как Ром[ен] Роллан, Томас Манн и др., -и все либо было уничтожено, либо лежит где-нибудь с миллионами других бумаг в Германии»[56]. Однако как раз к переписке Алданова с Маклаковым это относится в незначительной степени; оригиналы писем Алданова к Маклакову за 1929-1940 гг. сохранились в фонде последнего в архиве Гуверовского института; здесь же находятся машинописные отпуски писем Маклакова. В основном письма этого периода невелики по объему, затрагивают текущие проблемы жизни эмигрантской колонии, к примеру организацию вечеров с целью сбора средств в пользу И.А. Бунина, Д.С. Мережковского, иногда обмен мнениями (скорее репликами) по «горячим» политическим вопросам. Основной массив переписки относится к периоду 1945-1957 гг., и она сохранилась практические полностью.
Первое, во всяком случае, первое дошедшее до нас, письмо Алданова к Маклакову датировано 22 апреля 1929 г. Это, собственно, короткая благодарственная записка по случаю присланной Маклаковым статьи. И в первых же строках сформулирована, пожалуй, самая сложная проблема корреспондентов Маклакова и будущих публикаторов его эпистолярного наследия:
«Искренно Вас благодарю за присылку Вашей блестящей статьи и за надпись, в которой, впрочем, я не разобрал ни слова, несмотря на долгие усилия»[57].
27 лет спустя Алданов писал:
«Получил почти одновременно два Ваши письма. Не сердитесь на меня, но как же мне этого не сказать? Ни утром в пасмурную ноябрьскую погоду, ни при самой сильной, во сто свечей, нашей электрической лампе, я больше почти ничего не разбираю! Такая радость - получать от Вас письма, и такая досада, когда, прочитав первые десять строчек (первые почти всегда разбираю), перестаю понимать, стараюсь, по отдельным строчкам или даже словам, понять хоть о чем идет речь!»[58]
Подобными сетованиями постоянно сопровождается переписка «рукописного периода». Приведем некоторые типичные образцы:
«Не буду повторять свой вечный "рефрэн": не разобрал. Кое-что все-таки прочел, и то хорошо»[59].
«Мы очень встревожены Вашим сообщением на второй странице о Марье Алексеевне. Оно неразборчиво, я, в частности, плохо разобрал слова "все потеряли голову" и следующие за ними. Но не трудитесь отвечать, - Вам, разумеется, не до того, - напишу сейчас Титову и попрошу его сообщить мне, как Марья Алексеевна и что именно сказал Зёрнов»[60].
Характерно, что Алданов за разъяснениями собирается обратиться не к Маклакову, а к другим людям, - и дело здесь, очевидно, не только в нежелании тревожить своего друга: ведь письмо будет написано тем же почерком! Правда, в этом случае Маклаков поспешил продиктовать разъяснения машинистке:
«Сегодня утром из офиса послал Вам письмо, торопился, чтобы не поддерживать Вашего напрасного беспокойства, вызванного в конце концов моим почерком, надеялся, что Вы разберете в этом письме по крайней мере самое главное, т. е. "потерю голоса", а не головы»[61].
Алданов, при всей его корректности, почти в каждом письме продолжает сетовать на то, что не разобрал в письме Маклакова значительной части, а то и вовсе не понял его смысла:
«На этот раз многого не разобрал в Вашем письме, - извините, что не отвечаю, если в нем были вопросы? По-видимому, их не было, оно главным образом о Керенском?»[62]
«На этот раз» можно было бы назвать преуменьшением года, ибо эти «разы» продолжали повторяться с завидной регулярностью - а именно с той, с какой приходили рукописные послания Маклакова:
«Я в Вашем письме, несмотря на все старания, не разобрал, что именно Вы в его книге прочли "с ужасом" ("рассказ о последних годах"... Чего? Или кого?)»[63].
«Я Ваши письма всегда читаю три раза: в первый раз "начерно", пытаюсь разобрать основное содержание, а дальше уже разбираю, как могу и далеко не всегда удачно, каждую строку. Теперь при первом чтении взволновался: Вы пишете в 5 часов утра и говорите, что письмо "довольно неожиданное по содержанию"? Потом долго разбирал, большую часть разобрал, но не совсем понял. Вы приводите в порядок бумаги, но ч т о Вы хотите с ними делать? И почему это Вас тревожит? И могу ли я чем-либо тут Вам помочь? Я с радостью сделаю все возможное. Тронут тем, что Вы обратились ко мне. Кое-что все-таки не разобрал, - не главное ли? Это меня немного беспокоит. Пожалуйста, если я главного не понял, напишите только одну страницу, - пока у Вас рука не устает, я кое-как разбираю»[64].
Наконец, в одном из последних писем:
«Вы правильно угадали причину того, что я не писал Вам со дня Ваших именин: действительно, я ничего не разобрал в предпоследнем Вашем письме и почти ничего, кроме 3-4 строк, в только что полученном. Просто не знаю, что делать: как отвечать, когда не знаешь, на что?»[65]
Иногда Алданов возвращал письма Маклакову, чтобы тот отдал перепечатать или переписал, предположительно более разборчиво, ту или иную страницу. После получения одного из таких возвращенных текстов, Маклаков признался: «Теперь почерк так испортился, что я сам не разбираю, что написал»[66].
Алданов среди корреспондентов Маклакова был, разумеется, не одинок. Ариадна Тыркова сетовала, что ей трудно разбирать маклаковские «мушиные лапки»[67] и нередко отвечала на его письма, уловив лишь их общий смысл[68]. Роман Гуль сравнивал почерк Маклакова с иероглифами[69]. Подобные высказывания и сравнения можно найти у любого из корреспондентов Маклакова.
Да что корреспонденты! Сам Василий Алексеевич частенько не мог разобрать им написанное. Он признавался: «Первого почерка своего я сам не разбираю и должен сначала с него сам для переписывания переписывать»[70].
Однажды Маклаков пытался «для работы» найти какие-то сведения в своем дневнике, который он вел в бытность послом с июля 1917 по ноябрь 1924 г., и пришел к выводу, «что и сам плохо в нем разбираюсь, и что надо бы его переписать»[71]. H.H. Берберова, пытавшаяся читать дневник Маклакова в Гуверовском архиве, писала, что он «неразборчив на 80%, иногда непонятно даже, на каком языке написаны отдельные страницы - на русском или французском». Это, пожалуй, едва ли не единcтвенное утверждение, c которым можно согласиться в ее состоящей из ошибок, а местами намеренно лживой книге[72].
Более чем прав был Алданов, когда писал:
«Ох, много будет трудиться Ваш биограф, "читая" Ваши письма в архивах. Вы оказываете ему плохую услугу, - я помню, как интересны и ценны были Ваши письма, переписанные на машинке»[73].
«Расшифровка» (впрочем, это слово в данном случае можно употребить и без кавычек) собственноручных писем Маклакова являлась, пожалуй, наиболее сложной задачей при подготовке данной публикации. По счастью для его корреспондентов - и для историков - большинство писем Маклакова - диктовки секретарю или его сестре Марии Алексеевне, или же перепечатки с автографов, выполненные лицами, научившимися за десятилетия разбирать его почерк и имевшими возможность обратиться к нему самому за разъяснениями. В частности, сотрудницей Офиса по делам русских беженцев E.H. Штром. Однако временами, когда «переписчица» (как тогда называли машинистку) была в отпуске или болела сестра, Маклаков писал письма от руки. В 1950-е гг. эти ситуации возникали все чаще, сестра тяжко болела, неоднократно попадала в больницу или находилась в доме отдыха. В результате - большая часть писем Маклакова 1950-х гг. написана от руки.
Должен признаться: поначалу я недооценил «масштаб бедствия», т. е. объем рукописных текстов Маклакова. В основу публикации я собирался положить тексты, находящиеся в фонде Маклакова в Гуверовском архиве: здесь практически полностью сохранились письма Алданова и машинописные отпуски писем Маклакова. Было понятно, что некоторая часть писем написана Маклаковым от руки, но их, рассуждая логически, должно было быть приблизительно столько же, сколько писем Алданова за определенный период, по принципу: письмо - ответ. Кроме того, физически писем Маклакова в Бахметевском архиве, судя по описи, должно было быть существенно меньше. Если в фонде Маклакова в Гуверовском архиве переписка с Алдановым занимает целую коробку, то в Бахметевском только часть стандартной архивной коробки, наряду с письмами 11 других корреспондентов. При этом в той же коробке находятся письма Е.Д. Кусковой, с которой Алданов вел довольно интенсивную переписку. Было как будто очевидным (да и помнилось по одному из «набегов» на Бахметевский архив), что существенная часть текстов - это машинописные оригиналы писем Маклакова.
Однако когда автор этих строк занялся подготовкой публикации вплотную, он горько пожалел о собственном легкомыслии. Среди моих бумаг сохранился листок с панической записью, сделанной в читальном зале Бахметевского архива: «письма Маклакова - 30 тонких папок, 90% - рукописные, чудовищные». В смысле - написанные рукою Маклакова, его чудовищным почерком. Кроме того, оригиналы его машинописных писем (сохранившиеся в фонде Алданова далеко не полностью) были испещрены рукописными дополнениями, иногда довольно существенными по объему. Но это был не конец истории: в описи фонда Алданова почему-то не значилось, что письма Маклакова имеются не только в 5-й, но и в 6-й коробке! А там обнаружилось еще 11 папок, из которых, правда, в 5 папках находились отпуски писем Алданова, в том числе нескольких отсутствовавших в Гуверовском архиве. «Зато» среди 6 папок писем Маклакова две содержали только фрагменты писем; некоторые фрагменты удалось «склеить» и восстановить тексты полностью, большинство восстановлению не поддаются. Наиболее содержательные фрагменты, тем не менее, включены в настоящую публикацию. Кроме, того, при сплошном просмотре фонда Алданова мною были обнаружены еще несколько рукописных писем Маклакова, находившихся в ранее закрытой части собрания Алданова. Добавлю, что подавляющее большинство рукописных писем не датированы, а конверты не сохранились.
Письма Маклакова Алданову выходили за пределы «обмена мнениями». Для Маклакова это была своеобразная форма дневника, способ как-то зафиксировать свои «труды и дни», от размышлений о следе, который он оставил в истории (самооценка Маклакова невысока, но это как раз случай «уничижения паче гордости»; типично для него сравнение своей жизни с «фейерверком»: если это и так, то фейерверк был более чем ярок и, рискуя впасть в литературщину, замечу, что его искры долетели до наших дней) до рассказа о флирте со случайными знакомыми на курорте. Алданов в последние годы был для него душевно самым близким человеком, и с ним он не стеснялся делиться самыми сокровенными мыслями, так же как бытовыми деталями. Делился -без особой надежды, что корреспондент разберет его текст.
Как бы то ни было, отступать было некуда: надо было как-то расшифровывать маклаковскую «клинопись». Теоретически ничего невозможного в этом не было: помню, как на мои сетования на маклаковский почерк «на заре» моих занятий его биографией в середине 1990-х гг. СВ. Утехин во время одной из наших прогулок по Менло-парку (городок, соседствующий со Стэнфордским университетом), заметил: «Ничего страшного, расшифровали же египетские иероглифы». В принципе верно, но посвятить себя полностью дешифровке этих «новых иероглифов» мешали разного рода обязанности.
Попытки найти специалистов по сложным почеркам успехом не увенчались: точнее, специалисты находились, и даже брались за работу по переводу писем с маклаковского на русский, но во всех случаях финал был одним и тем же: тексты возвращались со словами «жизнь у меня одна». Оставалась последняя надежда; надежду звали Лизой. Лиза - моя жена; она врач, и на первый взгляд далека от предмета моих занятий. Однако же надежду вселяли следующие обстоятельства: Лиза собственноручно набрала большую часть опубликованных мною ранее текстов Маклакова и его корреспондентов, и иногда разбирала встречавшиеся в машинописных текстах рукописные дополнения и пометки Маклакова; это включало и год работы в Гуверовском архиве в период нашего пребывания в Стэнфорде по стипендии Фонда Фулбрайта. А также опыт работы в других заграничных архивах - в Оксфорде, Париже и, конечно, в Бахметевском архиве в Нью-Йорке. Лиза вполне ориентировалась в теме, что было важно для понимания смысла писем. Наконец, моя жена (возможно, это синдром отличницы, окончившей школу с золотой медалью в те времена, когда не только деревья были большими, но и медали настоящими) не понимает, как можно не решить поставленную задачу: касается ли это в прямом смысле высшей математики или же чего-либо другого, не столь возвышенного. У этой черты характера есть и оборотные стороны, но в данном случае это к делу не относится.
Конечно, поначалу мне пришлось выслушать от жены много интересного о моей идее привлечь ее к реализации публикаторского проекта, так же как о почерке нашего героя. Возможно, именно потому, что герой в самом деле был «наш» - ибо «Вася» за 20 лет занятий его биографией и подготовки к публикации его литературного, преимущественно эпистолярного, наследия стал едва ли не членом семьи, Лиза постепенно начала расшифровывать его тексты. Это происходило урывками, в зависимости от ситуации на работе, в самолете, на пляже, на кухне. Вряд ли кому-нибудь на пляже, скажем, в Будве могло прийти в голову, что девушка, что-то черкающая на бумажке в перерывах между купаниями, занимается не решением кроссворда, а расшифровкой архивного документа! Разумеется, работа велась с ксерокопией, а не оригиналом. Работа заняла несколько лет. Чтобы дать представление о некоторых особенностях почерка Маклакова: он нередко не дописывал слова, видимо, полагаясь на сообразительность собеседника; одни и те же знаки обозначали у него разные буквы. С годами, видимо, вследствие артроза, почерк становился хуже. Теперь Лиза читает эти немыслимые тексты «с листа», хотя, увы, некоторые слова так и не удалось одолеть.
Так что наиболее распространенным сокращением в публикуемом тексте будет нрзб. Мы не можем похвалиться тем, что разобрали все в рукописных письмах Маклакова. Однако, несомненно, читатели этой книги будут знать о содержании писем Маклакова существенно больше, чем их адресат.
Все письма печатаются полностью, без каких-либо изъятий и сокращений. С этической точки зрения право на такую публикацию сомнений не вызывает. Сошлюсь на Алданова: «Всю нашу с Вами переписку я, согласно Вашему разрешению, передал в запечатанном конверте в Бахметевский архив, с указанием, что она может быть использована для печати либо с нашего разрешения, либо после нашей смерти»[74]. Таким образом, корреспонденты, сдавая переписку в архивы, предполагали - и, смею предположить, рассчитывали, - что ею воспользуются будущие историки.
Тексты писем приведены в соответствие с современными правилами орфографии и пунктуации, однако публикатор стремился в то же время сохранить «аромат эпохи» и своеобразие авторского стиля и поэтому оставил некоторые «неправильности» с точки зрения современного русского языка, вроде написания названий месяцев с прописной буквы, названий газет и журналов без кавычек, написания некоторых фамилий и т. п.
Очевидные описки исправлены без специальных оговорок. В тех случаях, когда в тексте встречаются явные смысловые противоречия или очевидные погрешности стиля, в квадратных скобках указывается «так!» или «так в тексте». Воспроизведенные публикатором отдельные слова, части слов, сокращения, имена, фамилии заключены в квадратные скобки. Слова, выделенные корреспондентами, подчеркнуты в тексте; вписанные от руки выделены курсивом. Дабы не загромождать текст обилием скобок, часто встречающиеся сокращения имен, фамилий, названий органов периодической печати, организаций раскрываются только при первом упоминании. Все они включены в список сокрашений. Не раскрываются также общепринятые (во всяком случае, понятные любому грамотному читателю) сокращения.
В настоящую публикацию нами включены некоторые письма друзей и постоянных корреспондентов Маклакова и Алданова, им адресованные, а также их письма другим лицам, позволяющие лучше понять контекст и смысл их переписки друг с другом. Это относится прежде всего к 1945 г. - письма Алданова и Маклакова к Б.И. Элькину, обмен письмами между Маклаковым и А.Ф. Керенским, «циркулярное» письмо Алданова A.A. Титову относительно посещения «группой Маклакова» советского посольства. Иногда Маклаков и Алданов пересылали друг другу копии своих писем к другим лицам или выписки из писем других лиц к ним. Эти тексты также публикуются в настоящем томе.
Тексты писем снабжены комментариями. При комментировании публикатор руководствовался принципом: подробнее о малоизвестных событиях или малоизвестных персоналиях, минимально - о достаточно известных. При подготовке комментария нами использовались, наряду с исследовательской литературой, различные справочные издания, среди которых особенно полезными (можно сказать, незаменимыми) были «Российское зарубежье во Франции, 1919-2000: Биографический словарь: в 3 т. / под общ. ред. Л. Мнухина, М. Авриль, В. Лосской» (М.: Наука; Дом-музей Марины Цветаевой, 2008-2010) и подготовленные под руководством Олега Коростелева сайты, содержащие сведения об эмигрантских периодических изданиях, а также оцифрованные полнотекстовые версии некоторых из них: http://www.emigrantica.ru/ и http://www.emigrantika.ru/
В заключение считаю приятной обязанностью выразить благодарность людям и организациям, без содействия которых данная публикация была бы невозможной, - прежде всего сотруднику архива Гуверовского института Анатолию Шмелеву и куратору Бахметевского архива Татьяне Чеботаревой.
Моя искренняя признательность Валери Познер (Париж), сумевшей разобрать франкоязычные фразы и отдельные слова в письмах Маклакова. Ей принадлежит большинство переводов французских текстов на русский язык.
Я искренне благодарен Мартину Байссвенгеру (Москва) выполнившему переводы немецкоязычных фраз и оборотов или указавшему на существующие переводы немецких классиков, цитируемых в переписке.
Моя искренняя благодарность коллегам, оказавшим разного рода содействие, в том числе предоставление разного рода материалов и наведение библиографических справок: Ирине Альтер (Мюнхен), Татьяне Ворониной, Владиславе Гайдук (Москва), Ричарду Дэвису (Лидс), Олегу Коростелеву, Елене Кривцовой (Москва), Ирине Махаловой (Берлин), Альберту Ненарокову (Москва), Ивану Толстому (Прага), Манфреду Шрубе (Бохум).
Публикатор признателен Российскому гуманитарному научному фонду и Научному фонду Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», чья финансовая поддержка позволила подготовить книгу к печати.
Наконец, моя неизменная благодарность Лизе Будницкой, без помощи которой эта публикация не могла бы состояться.
О.В. Будницкий
Список сокращений
Архивы
BAR - Mark Aldanov Collection, Bakhmeteff Archive of Russian and East European History and Culture, Columbia University (фонд М. Алданова, Бахметевский архив русской и восточноевропейской истории и культуры, Колумбийский университет)
HIA - Vasily Maklakov Collection, Hoover Institution Archives, Stanford University (фонд В. Маклакова, архив Гуверовского института, Стэнфордский университет)
Во всех случаях первая цифра обозначает коробку, вторая - папку, в которой хранится то или иное письмо, например, BAR. 5-11 или HIА. 2-12.
Сокращения, используемые авторами, раскрываются, как правило, при их первом появлении в переписке. Чтобы не загромождать тексты писем квадратными скобками и не затруднять его восприятие, далее сокращения имен, фамилий, названий организаций и органов периодической печати при каждом случае не раскрываются. О ком или о чем идет речь, практически во всех случаях понятно без пояснений. Тем не менее ниже мы приводим список сокращений, постоянно встречающихся в переписке.
Персоналии
Татьяна Марковна, Т.М. - Т.М. Алданова-Ландау
A.C., А.С.А., Абр. Сам., Абрам Самойлович - A.C. Альперин
И.А., Ив. Ал., Иван Алексеевич, Б. - И.А. Бунин
В. В. - В. В. Вырубов
В.Н., В.Н.Б., Вера Ник., Вера Николаевна - В.Н. Муромцева-Бунина
М.М., Мих. Мих., Михаил Михайлович - М.М. Карпович
А.Ф., А.Ф.К., А.Ф. Кер., А. Ф-ч, Ал. Ф-ч., А. Фед., Адр. Фед., Кер., К-й, Керен., К., Александр Федорович - А.Ф. Керенский
А.И., А. Ив., Ал. Ив., А.И.К. - А.И. Коновалов
Е.Д., Ек. Дм., Екат. Дмит., Екатерина Дмитриевна, Е.Д.К., Кус. -Е.Д. Кускова-Прокопович
В.А., Василий Алексеевич - В.А. Маклаков
М.А., Марья Алексеевна, Мария Алексеевна - М.А. Маклакова
Мельг., М., СП., С. П-ч, Серг. Петр., Сергей Петрович - СП. Мельгунов
П.Н., Павел Николаевич - П.Н. Милюков
Б.И., Б.И.Н., Б.И. Ник., Бор. Ив., Н., Никол., Борис Иванович, Бор. Иванович - Б.И. Николаевский
С.Г., С. Гр., С.Г.П., С. Григорьевна, Софья Григорьевна - СГ. Пети (Пти) (Petit)
Поделиться книгой: