«Права человека и империи»: В. А. Маклаков - М. А. Алданов переписка 1929-1957 гг.

Составление, вступительная статья и примечания О. В. Будницкого

УДК 94(47+57)(082.1) ББК 63.3(2)6 П68

Исследование подготовлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 11-01-00277

Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 15-01-16029д

«Права человека и империи» : В. А. Маклаков - М. А. Алданов. Переписка 1929-1957 гг. / Сост., вступ. статья и примеч. О. В. Будницкого. - М. : Политическая энциклопедия, 2015. - 1143 с. : ил. - (Русские сокровища Гуверовской башни).

ISBN 978-5-8243-2002-2

УДК 94(47+57)(082.1) ББК 63.3(2)6

ISBN 978-5-8243-2002-2

В.А. Маклаков и М.А. Алданов: политика и литература

Василия Алексеевича Маклакова (1869-1957) и Марка Александровича Алданова (псевдоним, настоящая фамилия Ландау) (1886-1957) вряд ли нужно представлять специалистам. Впрочем, Алданов, один из лучших русских исторических романистов XX столетия, не нуждается как будто в специальном представлении и более широкой публике.

Маклаков стал заметной общественной фигурой еще в России -прославленный адвокат, один из лучших ораторов России, видный деятель партии кадетов, находившийся на ее правом фланге, депутат Государственной думы трех созывов, публицист. В 1917 г. он был назначен послом во Францию, прибыл в страну назначения на следующий день после большевистского переворота и в Россию уже больше не вернулся. Он не успел вручить верительные грамоты, но признавался послом де факто. В период Гражданской войны он занимался дипломатическим и материальным обеспечением Белого движения, а после ее окончания - преимущественно помощью русским беженцам. В связи с признанием Францией СССР в 1924 г. Маклаков был вынужден покинуть посольский особняк на улице Гренелль. Он стал главой Офиса по делам русских беженцев при французском МИДе и председателем Эмигрантского комитета. Был «парижским губернатором», по остроумному замечанию П.Н. Милюкова, до конца своих дней. Много писал: опубликовал четыре мемуарные книги, множество статей - на русском и французском языках[1].

Алданов, химик по образованию и народный социалист по политической принадлежности, «состоялся» в эмиграции. Начинающий и практически неизвестный литератор в России, он стал одним из грандов эмигрантской литературы. Алданов принадлежал к немногим писателям «русского зарубежья», которые могли жить литературным трудом. Исторические романы Алданова пользовались огромной популярностью, были переведены на многие языки. Его близкий друг И.А. Бунин шесть раз выдвигал Алданова на Нобелевскую премию. Об Алданове-писателе существует довольно обширная литература[2]. Его художественные произведения, так же как очерки и портреты (лучшее, принадлежащее его перу), неоднократно переиздавались в постсоветской России; вышло по меньшей мере три собрания его сочинений[3]. Между тем мало кому известно, что Алданов до конца дней оставался верным «партийному знамени», участвовал в политической жизни русской эмиграции и, во всяком случае, в обсуждении текущих политических проблем и эмигрантских начинаний. Делалось это непублично, при личных встречах и в переписке. Полагаю, что будет нелишним уделить внимание именно этой, остававшейся в тени, грани его жизни и деятельности.

Алданов: писатель как политик, 1918-1940

В исследовательской литературе Алданов, как правило, «проходит» «по ведомству» истории литературы. Между тем в эмиграции он оказался по причине политических, а не эстетических расхождений с советской властью, принимал довольно активное участие в политической деятельности и от своей партийной принадлежности - Алданов был народным социалистом - не отказывался. Собственно, профессиональным литератором он стал уже в эмиграции.

В России Алданов был заметным деятелем Трудовой народно-социалистической партии (ТНСП). В январе 1918 г. в Петрограде по инициативе известного юриста A.C. Зарудного, в недавнем прошлом министра юстиции Временного правительства, состоялось собрание ЦК и Петроградского комитета ТНСП. Зарудный выступил с докладом, в котором обосновывал необходимость признания советской власти. С содокладом выступил Алданов; он был категорически против признания. Подавляющее большинство собравшихся разделяли взгляды Алданова. Оставшись практически в одиночестве, Зарудный вышел из партии[4].

Осенью 1918 г. Алданов выезжал за границу в качестве секретаря делегации Союза возрождения России[5], антибольшевистской организации, объединявшей в основном представителей социалистических партий. Окончательно (как выяснилось впоследствии) Алданов покинул Россию вместе со своей будущей женой Татьяной Зайцевой 4 апреля 1919 г. на пароходе, шедшем из Одессы в Константинополь. В Константинополе они пробыли около пяти недель в ожидании французской визы, затем направились в Марсель, а оттуда - в Париж. В Париже, за исключением берлинского периода 1922-1924 гг., Алданов прожил до 1940 г. Несмотря на то что литература стала его основным занятием, Алданов «не терял связи с партией». Когда в мае 1920 г. в Париже был создан Заграничный комитет ТНСП, он вошел в состав его Исполнительного бюро вместе с Л.М. Брамсоном и A.A. Титовым. Председателем Заграничного комитета был избран знаменитый в прошлом революционер-народник, а в годы Гражданской войны глава антибольшевистского архангельского правительства Н.В. Чайковский. Алданов регулярно принимал участие в заседаниях Заграничного комитета, затем Парижского комитета ТНСП. В феврале 1927 г. он был избран в состав Заграничного партийного бюро, причем если председатели Парижского комитета и Пражской группы партии вошли в состав бюро по должности, то третий член бюро избирался голосованием пражской, берлинской и парижской групп энесов. Алданов получил большинство голосов[6].

Группы энесов за границей были немногочисленны, общая численность сравнительно активных членов партии не превышала трех десятков человек. К 1940 г. функционировала только парижская группа, прекратившая свою и без того едва заметную деятельность в связи с оккупацией нацистами Франции. В то же время некоторые энесы играли довольно заметную роль в политической, общественной, литературной и научной жизни эмиграции. Кроме упомянутых выше назову A.C. Альперина, P.M. Бланка, А.Ф. Изюмова, Е.А. Ляцкого, СП. Мельгунова, В.А. Мякотина, Д.М. Одинца, А.Б. Петрищева, Т.И. Полнера, Е.А. Фальковского. Объяснялось это, впрочем, не их партийной принадлежностью, а профессиональными и личными качествами.

В 1920-1930-е гг. круг общения, круг дружеских и профессиональных связей Алданова существенно расширяется. Он работал в «Днях» при редакторе А.Ф. Керенском, постоянно сотрудничал в «Последних новостях» и «Современных записках». Главным его делом, конечно, была литература; не будем забывать, однако, что Алданов был не только романистом - он был политическим писателем. Его очерки и портреты, регулярно печатавшиеся на страницах периодики и выходившие затем отдельными книгами, нередко были посвящены весьма актуальным политическим проблемам (даже если носили исторический характер), а его характеристики современных политических деятелей, от Сталина до Гитлера, отличались не только точностью, но и проницательностью. Перечитайте сейчас «портреты» Сталина (1927), Гитлера (1932) или Черчилля (1932) и сравните с последующей карьерой этих деятелей. Нетрудно заметить, сколь многое и сколь точно предсказано Алдановым.

Не вдаваясь в анализ литературных и личных отношений Алданова с писателями, что выходит за пределы нашей задачи, отметим, сколь широки и разнообразны его политические связи и дружбы. По четвергам Алданов завтракает у Эжена и Софьи Григорьевны Пети. С.Г. Пети -урожденная Балаховская, киевлянка, как и Алданов. Муж Софьи Григорьевны, Эжен Пети, - французский дипломат и политический деятель, русофил, именуемый в русских кругах Евгением Юльевичем. Среди постоянных участников завтраков - А.Ф. Керенский, А.И. Гучков, М.В. Бернацкий, И.П. Демидов, В.А. Маклаков, В.М. Зензинов, И.И. Фондаминский, во время наездов в Париж бывают И.А. Бунин, П.Б. Струве, В.В. Набоков-Сирин[7].

Особенно сближается Алданов с одним из участников завтраков -«московским златоустом» В.А. Маклаковым. Иногда, о чем-то не доспорив, Маклаков и Алданов, хотя и живут в одном городе, обмениваются письмами, чтобы разъяснить друг другу свою позицию.

Еще одна линия сближения Маклакова и Алданова - масонская. Оба входили в русские ложи «Свободная Россия» и «Северная Звезда», причем были их членами-основателями, и в «Державный капитул Северная Звезда», в который входили русские масоны 18-й степени «Великого Востока Франции»[8]. Масонские ложи, влияние которых на судьбоносные события российской истории иногда усматривали даже серьезные исследователи, были не более чем клубами, где можно было поговорить без лишних глаз и ушей," иногда чем-то вроде обществ взаимопомощи. Во всяком случае, если речь идет о масонских ложах эмигрантского периода.

Вторая мировая война и русская эмиграция

Вторая мировая война нанесла тяжелый удар по русской эмиграции, включая ее неофициальную политическую и культурную столицу -Париж. После оккупации Франции в 1940-1941 гг. за океан выехала значительная часть эмигрантской либерально-демократической интеллектуальной элиты, имевшей реальные основания опасаться за свою жизнь и свободу. Эмиграция, и ранее не отличавшаяся единством, оказалась в годы войны расколота еще в большей степени - значительная ее часть поддержала нацистов, рассматривая Гитлера как освободителя России от большевистского ига. Среди тех, кто в той или иной форме сотрудничал с нацистами или открыто высказывался в их поддержку, оказались не только крайне правые политики и публицисты, но и вполне респектабельные фигуры русского Парижа, такие как танцовщик и коллекционер Серж Лифарь, писатели Иван Шмелев, Илья Сургучев и Зинаида Гиппиус, художник и историк искусства Александр Бенуа, философ Борис Вышеславцев. Список далеко не исчерпывающий. Другая часть политически активной эмиграции стояла на оборонческих позициях, если не позабыв, то на время спрятав свои разногласия с советской властью. Немало эмигрантов приняли участие в движении Сопротивления. Однако на виду были коллаборационисты, и для многих французов белый эмигрант (ибо для обычных французов, не слишком разбиравшихся в тонкостях эмигрантской политики, все эмигранты были белыми) и коллаборационист стали едва ли не синонимами.

Маклаков: Париж, 1940 - 1945

Принято считать, что германскую ориентацию приняла правая, реакционная, часть эмиграции; в основном это верно, однако определенные колебания проявляли и некоторые из эмигрантов, которых принято относить к либерально-демократическому спектру сообщества русских изгнанников.

Во Франции руководителем русских воинских объединений нацистами был назначен генерал H.H. Головин, видный военный историк и теоретик, возглавлявший высшие военные курсы РОВС в Париже. После нападения Германии на СССР митрополит Серафим обратился ко всем «верным сынам России» с тем, чтобы «верные сыны» помогли германским войскам очистить русскую землю от «масонской звезды и серпа и молота». Не удивительно, что оккупационные власти объявили о признании только администрации Серафима, специально оговорив, что не признают «промосковского» митрополита Евлогия[9].

Многие видные деятели эмиграции успели бежать из Парижа накануне его захвата немцами и обосновались на юге Франции, в зоне, контролируемой правительством Виши. Среди них были П.Н. Милюков, A.B. Тыркова вместе с семьей ее сына A.A. Бормана; некоторым счастливцам удалось получить американские визы и уехать в США, в том числе тем, с кем Маклаков постоянно общался в Париже, - М.А. Алданову, А.И. Коновалову, В.М. Зензинову, А.Ф. Керенскому и другим.

В июне 1940 г. Маклаков отказался покинуть Париж; как глава Офиса по делам русских беженцев, он счел необходимым остаться на посту[10].

Однако, как нетрудно было представить заранее, оккупационные власти отнеслись к либералу и масону Маклакову с подозрением. Впрочем, руки до него у властей дошли не сразу. 28 августа 1940 г. были распущены все иностранные организации в оккупированной зоне. Среди них - около 800 русских культурных, образовательных и иных организаций. Офиса Маклакова это не коснулось, однако оккупанты его просто игнорировали. Конечно, проблема русских эмигрантов во Франции волновала их далеко не в первую очередь, что позволило Маклакову продолжить свою, в данных условиях почти совершенно неэффективную, деятельность. Он пытался искать защиты интересов русских изгнанников у правительства Виши и даже обратился с личным письмом к его главе маршалу Ф. Петену. Ответа не последовало.

Тем временем у него появился «конкурент», князь Михаил Горчаков, внук канцлера A.M. Горчакова, предложивший Маклакову разделить функции таким образом, чтобы князь ведал сношениями с немцами, а бывший посол - всем остальным. Горчаков ссылался на желание оккупантов иметь дело именно с ним, но, возможно, это была его собственная инициатива. Горчаков, первый претендент на роль фюрера русской эмиграции, монархист и человек крайне правых убеждений, заявил, что он организовал новый «комитет» по своей собственной инициативе; по его словам, он платил за наем помещения для комитета, в котором он восседал под портретами Николая II и Гитлера, из своих собственных средств. Поверить в «самочинность» возникновения его комитета трудно. Несомненно, что до определенного времени он устраивал германские оккупационные власти; и если его прямая связь с гестапо и не прослеживается, то тесное взаимодействие с немецкой организацией, занимавшейся вербовкой рабочей силы в Германию, очевидна. Собственно, «трудоустройство» эмигрантов, многие из которых действительно оказались без работы, было, похоже, главной задачей горчаковской организации. Правда, князь также старался вызволять из беды соотечественников, попавших по той или иной причине в руки немецкой или французской полиции. Через несколько месяцев князь был немцами смещен, скорее всего, по причине своей эксцентричности, граничившей с ненормальностью. Даже если сделать скидку на ангажированность мемуаристов-«возвращенцев» Л.Д. Любимова и Б.Н. Александровского, общавшихся с Горчаковым, особенности поведения князя, которые они рисуют, наводят на мысли о неадекватном восприятии им окружающего мира[11].

В апреле 1941г. гитлеровцы поручили некоему полковнику Владимиру Карловичу Модраху, ничем особенным себя ранее на политической арене не проявившему, за исключением пронацистских симпатий, организовать комитет взаимопомощи русских беженцев во Франции. Задачей комитета была, разумеется, не помощь, а прежде всего контроль и привлечение, если потребуется, эмигрантов на службу германским властям. Все эмигранты должны были пройти регистрацию в комитете, причем регистрирующимся после начала войны Германии против СССР предлагали заполнить анкету, завершавшуюся следующим примечательным текстом: «Я, нижеподписавшийся, изъявляю свое добровольное желание принять действенное участие в борьбе, начатой Германской империей в СССР против жидовскокоммунистической власти. Я заявляю, что готов вести эту борьбу в любой ее отрасли и на любом посту, указанном мне представителями национал-социалистической Германии»[12]. Желающих, несмотря на недвусмысленные угрозы, нашлось немного.

Однако уже в июле Модрах был сменен его заместителем, неким Юрием (Георгием) Сергеевичем Жеребковым. Это был относительно молодой человек, в 1941 г. ему исполнилось 33 года. Он был внуком одного из флигель-адъютантов Николая II, натурализованным германским гражданином. По слухам, ранее он был профессиональным танцором. Своим назначением Жеребков был обязан тесным связям с гестапо и, возможно, дружбе с Альфредом Розенбергом.

25 июля 1941 г. около 250 видных эмигрантов были собраны для того, чтобы, не выражая одобрения или тем более несогласия, выслушать декларацию новоявленного «гаулейтера». Жеребков заявил, что будущее принадлежит Германии, а с большевизмом, несомненно, будет покончено. Он сказал также, что знает немцев, что особенно важно, так как они теперь будут определять судьбу России. Выступление Жеребкова, названное «официальным сообщением», было выпущено в виде листовки и распространено среди эмигрантов. Среди прочего «гаулейтер» говорил: «Я молю Господа, чтобы он дал сил и здоровья тому человеку, который поднял крестовый поход против поработителей нашей Родины. Боже, спаси и сохрани Фюрера Адольфа Хитлера, Вождя не только немецкого народа, но и всех тех, кто отдали и отдают себя на борьбу за новую счастливую Европу! ...Я лично молю Всевышнего о даровании победы немецким войскам...»[13]

Теперь эмигранты должны были пройти новую регистрацию в жеребковском комитете, причем их лояльность должны были засвидетельствовать два поручителя. Такое же требование было предъявлено Маклакову. Его Офис в сложившейся ситуации начинал играть все более декоративную роль, а в январе 1942 г. правительство Виши формально упразднило представительские функции Маклакова. Тем не менее Маклаков Офиса не закрыл, а некоторые эмигранты предпочитали иметь дело с ним, а не с нацистскими ставленниками.

Как впоследствии признавался сам Маклаков, поначалу он верил в победу Германии. Разгром Польши и Франции, слабость, проявленная СССР в войне с Финляндией, «чудодейственное» усиление Германии с 1918 г. привели его к мысли, что и Англия, и Советский Союз не устоят. Однако он не сделался «германофилом», как кое-кто из эмигрантов. Маклаков начал сближаться с людьми, которые, как и он, желали поражения Германии; многие из них все же верили в победу Советской России; во всяком случае, все они делали ставку на ее победу. «Это тогда вовсе не предрешало отношения к ней; помню, - вспоминал впоследствии Маклаков, - я полушутя сказал, что если теперь приедет сюда их посол, то я завезу ему карточку; но это была только шутка, на которую так и посмотрели». Шутка оказалась пророческой. Пока же Маклаков счел необходимым зафиксировать на бумаге суждение членов постепенно образовавшейся вокруг него группы о том, что победа СССР для России предпочтительнее победы Германии и что эмигранты должны Советской России в этом содействовать, «нисколько не меняя своего отношения к советской власти». Маклаковым эти рассуждения были оформлены в семи пунктах[14].

28 апреля 1942 г. Маклаков был арестован; были арестованы и сотрудники его Офиса. Оккупанты хотели продемонстрировать, «кто в Париже хозяин», и пресечь не санкционированную ими деятельность маклаковского Офиса. После девяти с половиной недель заключения в парижской тюрьме Санте в июле 1942 г. Маклаков и его сотрудники были освобождены[15]. Бумага с «семью тезисами» Маклакова осталась лежать в шкафу. На следующий день после ареста кто-то из его окружения, знавший об их существовании, отыскал и уничтожил листок[16]. Нацисты и их русские и французские прислужники хотели продемонстрировать, «кто есть кто» и подчеркнуть, что недавний председатель Эмигрантского комитета и глава Офиса по делам русских беженцев в глазах новых властей фигура подозрительная и что эмигрантская иерархия изменилась окончательно. Возможно, одной из дополнительных причин ареста послужило масонство Маклакова; во всяком случае, о принадлежности к масонству его допрашивали в тюрьме французские следователи (по словам Маклакова, с немцами в тюрьме он не сталкивался, только с коллаборационистами). После освобождения нацисты взяли у Маклакова подписку, что он прекратит выполнять функции главы Эмигрантского комитета, а также не будет заниматься какой-либо политической деятельностью[17]. Ему предписали уехать на несколько месяцев из Парижа. Маклаков провел их в деревне у барона Б.Э. Нольде; здесь он написал обдуманную в тюрьме книгу о Второй думе[18].

Впоследствии он писал Алданову, что эта книга - его слабость, и он ею очень дорожит. «Я ее сочинял, т. е. обдумывал, когда сидел в тюрьме и не знал, выйду ли оттуда живым. Было много времени думать, было полезно сосредотачивать мысль, чтобы чем-нибудь ее занимать, и, наконец, в этих условиях мысль работает честнее»[19].

В годы войны Маклаков не только был «оборонцем», готовым в условиях войны с нацистской Германией закрыть глаза на прежние прегрешения советской власти, точнее, поверить в ее эволюцию. Кроме того, он требовал от эмигрантов соблюдения лояльности Франции, которая давала им приют на протяжении двух десятилетий. Лояльности в отношении Франции Маклаков, по словам Г.В. Адамовича, «требовал категорически, и резко разрывал с людьми, которые были, по его мнению, в этом смысле не на высоте, - особенно, если это были люди известные, просвещенные, а не сбитые с толку эмигранты. В те времена такие разрывы, - публичные, у всех на виду, доходившие до отказа подать руку, - бывали далеко не безопасны, но Маклакова это не останавливало»[20]. Разумеется, речь шла не о той Франции, которая «коллаборировала» с нацистами.

Вряд ли сопротивление Маклакова и его «группы» нацистам и их пособникам выходило за пределы идейного противостояния. Ему ведь было уже за семьдесят, и он почти ничего не слышал. Американский слуховой аппарат появился у Маклакова только после окончания войны. Но, во всяком случае, после освобождения Маклакова из тюрьмы он и его единомышленники связались с силами Сопротивления и, вероятно, оказывали его участникам определенное содействие. Но главным их делом, несомненно, была антинацистская пропаганда в эмигрантской среде. По свидетельству П.А. Берлина, «они делали все, что от них зависит, чтобы противодействовать прогитлеровским настроениям в русской эмиграции и оказывать поддержку жертвам немецких преследований». С двумя членами группы, A.C. Альпериным и H.A. Кривошеиным, Берлин был связан общей работой по укрывательству евреев[21]. Деятельность группы не осталась незамеченной. Один из ее членов, H.A. Кривошеин, сын бывшего царского министра A.B. Кривошеина, был арестован. Маклаков значился в списке подлежащих увозу в Германию в случае приближения войск союзников. Однако наступление союзников было столь стремительным, что до престарелого либерала руки у нацистов не дошли[22].

Маклаков, который всегда отказывался от роли «вождя» эмиграции, ссылаясь на свое особое положение ходатая по делам всех эмигрантов, независимо от их политических взглядов, едва ли не впервые попытался сформулировать программу, вокруг которой могла объединиться патриотически настроенная часть эмиграции. Эта программа, напечатанная в виде листовки в июне 1944 г. от имени «группы действия» русских эмигрантов, судя по основным мыслям и стилю, написана им самим или при его ближайшем участии. Вероятно, она во многом повторяла семь пунктов, сформулированных Маклаковым весной 1942 г., запись которых была уничтожена после его ареста.

В листовке эмиграция призывалась «определить свое отношение к происходящему» и «продумать до конца смысл событий, не смущаясь тем, что это должно привести к пересмотру позиций, ранее занятых ею в отношении советской власти и революции». «Новый курс» Маклакова и его единомышленников был сформулирован в виде восьми тезисов, жестко увязанных друг с другом. Эти тезисы важны для понимания логики последующих поступков Маклакова и его взглядов послевоенного времени.

1. В первом пункте четко определялось, что, «когда в 1941 году обнаружилось, что Германия вторглась в Россию для захвата у нее лучших пространств по праву "избранной расы", для патриотически настроенной эмиграции содействие Германии становилось изменой России». Отношение к войне раскололо эмиграцию на две непримиримые части. Одна пошла с Германией и, в силу того что могла проявить себя открыто, создала иллюзию своей многочисленности. Это незаслуженно бросало «позорную тень» на всю эмиграцию, ибо «большая ее часть, несмотря ни на что, оставалась с Россией». Она понимала, что победа в войне «может укрепить советскую власть, но сознательно предпочитала это успеху Германии», так как «владычество большевиков за 26 лет не уничтожило Великой России, как это могла бы надолго сделать победа Германии».

Однако такой выбор поставил патриотически настроенных эмигрантов «по одну сторону баррикады с советской властью».

2. «Эмиграция должна признать ошибочность своих опасений, что советский режим убьет в народе патриотизм и гражданственность и этим подготовит его к добровольному подчинению иностранцам. Война опровергла эти опасения: Россия оказалась жива и национально здорова. Русский народ поднялся на защиту своей родины и своей обороной напомнил лучшие страницы русской истории. Иностранным завоевателям он предпочел свою, фактически управляющую Россией, власть. Вместе с нею он отстоял свою родину против ее внешних врагов». Правда, после этих слов, казалось бы, означавших капитуляцию перед советской властью и признание ее исторической правоты, следовала фраза, четко демонстрировавшая отличие маклаковской группы от «союза русских патриотов», вскоре переименованного в «союз советских патриотов»: «Он (народ. - О.Б.) этим заслужил свое право сам собой управлять».

3. В третьем тезисе отдавалось должное советской власти, которая «проявила себя иной, чем была раньше, когда приносила Россию в жертву мировой революции. Война не захватила ее врасплох. К защите России против врагов она оказалась готовой; она пошла вместе с народом; еще раньше войны она разорвала с прежним своим отношением к его старине; уступки, которые она сделала во время войны, были не только очень реальны, но имели еще большее значение символа. А сама она не пала духом перед опасностью, не предала ради своего самосохранения Россию в руки врагов. Она неразрывно связала свою судьбу с Россией и сумела ее защитить. В отстаивании России в этот момент советская власть показала себя достойной народа. После всего происшедшего, - провозглашался едва ли не центральный тезис программы, - эмиграция не может не признать ее русской властью».

4. По-иному теперь оценивалась и Октябрьская революция - не как «местный эпизод», а в качестве начала «мирового социального сдвига к более полному пониманию задач и обязанностей государства в устроении жизни людей». Резкое столкновение старого с новым, как теперь обтекаемо характеризовались кровавые события революции и Гражданской войны, не может быть вечным. «Революция, поэтому, всегда - явление временное. Она кончается по осуществлении тех заданий истории, которые были тогда достижимы, возвращением к правовому порядку на новых началах... Изживание революции началось в России еще перед войной, вопреки убеждению, что в советской власти не может быть эволюции, - выдавал желаемое за действительное Маклаков. - Есть идейная пропасть между революционной программой 1918 года с ее призывами к истреблению классов - и конституцией 1936 года, несмотря на ее недостатки. Национальная война за спасение Родины должна углубить и ускорить этот здоровый процесс; мы уже видим признаки этого».

Законнику Маклакову, несмотря ни на что, все-таки трудно было представить, что конституция 1936 года была не более чем клочком бумаги.

5. Однако признание заслуг советской власти в деле защиты отечества совсем не означало покаяния перед ней. «Эмиграция от своего прошлого не отрекается, - подчеркивалось в 5-м тезисе. - Непризнание ею советской власти было основано не на личных или партийных мотивах; она защищала не отжившие привилегии старого, а основы здорового государства, восставала не против начал нового социально го строя, а против приемов и методов их проведения в жизнь в таких размерах и темпах, что ими попирались вечные ценности общежития: законность, уважение к человеку, право населения управляться по своему пониманию».

Следовательно, речь шла не только о том, что эмигранты признали кое в чем правоту советской власти; ход событий подвел советскую власть к проведению в жизнь тех начал, которые отстаивала эмиграция и к которым, по мнению Маклакова, стремилось население России. Теперь начала законности, уважения к человеку, самоуправления «будут особенно нужны; население будет стремиться отдохнуть от революции и войн, и залечивать нанесенные раны». «Власть не должна идти наперекор этим общим желаниям, если не захочет потерять положения, которое было ею завоевано в этой войне». Меньше всего это «предупреждение» было похоже на капитуляцию. Эмиграция была готова примириться с существующей в России властью; но она не собиралась отказываться от своих основополагающих ценностей.

6. Маклаков остался на своей прежней позиции неприятия новой революции, даже если она приведет к падению большевиков. Любая революция ведет к страданиям людей и ослаблению страны. А ведь восстановление международного престижа и мощи России в его глазах было, несомненно, главной заслугой советской власти. Кто, как не бывший посол бывшей великой державы, толкавшийся в передней ее бывших союзников после окончания Первой мировой войны, мог эту заслугу оценить.

«Эмиграция понимала, что всякое колебание власти во время войны для страны было опасно. Но она не может не видеть, что интересы России и после войны требуют не падения власти, а только ее эволюции. Ни у кого сейчас не может быть большего авторитета при заключении мира, чем у тех, кто управлял страной во время войны и привел ее к победе. Падение власти в этот момент может лишь ослабить Россию. Это понимание должно определять отношение эмиграции, пока власть защищает интересы России».

7. Отношение эмиграции к советской власти переменила война, говорилось в 7-м тезисе, оказавшиеся во время войны «с этой властью на одной стороне, могут и в дальнейшем найти с нею общий язык и общее дело». «Потому возвращение на родину может стать для них отрадной и желанной возможностью». Особенно подчеркивалось значение роли, которую сыграла Россия в войне, для младшего поколения «апатридов», которое своей родины не видело и не знало: «Отпор, который оказала Россия Германии, исполнил их национальною гордостью и готовностью посвятить свои силы служению ей. Этому молодому поколению место только в России».

«Таким образом, - подводился итог документа, - эмиграция будет, естественно, думать о возвращении на родину после войны. Не от нее, а от теперешней власти зависят условия, на которых это будет возможно. По ним тоже можно будет судить, в какой мере власть стала на уровень задач, которые перед Россией раскрылись, и освободилась от приемов и заветов революционного гнета. Это позволит каждому эмигранту видеть, в чем состоит его долг перед родиной. Но для этого ему необходимо будет преодолеть и в себе наследие нашего прошлого, без задних мыслей подчиниться истории и суметь без пристрастия оценить все стороны деятельности своих прежних противников. Возможность искреннего их примирения стала бы символом окончания революционной эпохи и восстановления внутреннего мира в России. Работать над этим, какие бы это ни встретило трудности от предвзятого недоверия и подозрения с обеих сторон, значит сейчас служить истинным интересам России»[23].

Относительно недоверия и подозрения с обеих сторон Маклаков оказался абсолютно прав. Впрочем, что касается советской власти в лице ее посла в Париже А.Е. Богомолова, прибывшего в город после освобождения, то она не собиралась рассматривать эмигрантов как «сторону». Она была готова лишь принять их безоговорочную капитуляцию. Что, впрочем, не исключало заигрывания с отдельными эмигрантами, возвращение которых могло послужить для укрепления престижа власти - речь шла, в частности, о живом классике, единственном российском Нобелевском лауреате И.А. Бунине. Что же касается тех лиц, которые, по мнению органов контрразведки, могли представлять потенциальную опасность или должны были быть наказаны за прежние грехи, то их просто насильственно вывозили в СССР. Это происходило в тех странах, которые были освобождены или оккупированы Красной армией. Так, в Югославии арестовали и вывезли на родину приятеля Маклакова В.В. Шульгина; массовые аресты прошли в Праге. Речь идет не о коллаборационистах, сотрудничавших с нацистами, вроде генералов П.Н. Краснова или А.Г. Шкуро, а о тех людях, которые активной роли в политике давно уже не играли, подобно Шульгину, приговоренному советским судом к 25-летнему тюремному заключению, или литературоведу А.Л. Бему, арестованному в Праге и покончившему в тюрьме жизнь самоубийством. В Праге же был арестован и увезен в СССР почти 80-летний князь Петр Д. Долгоруков, некогда товарищ Маклакова по партии кадетов. На родине Долгорукова по слухам, дошедшим до эмиграции, судили во Львове военным судом и приговорили к 10-летнему заключению в лагере[24]. В действительности Долгорукова приговорили, как мы теперь знаем, к пяти годам заключения в тюрьме (из которой он, впрочем, не вышел и после отбытия срока). Но дела это не меняло.

Однако все эти «детали» стали ясны позднее, так же как и то, что советская власть ничем из «революционных завоеваний» поступаться не собирается, более того, распространит их на освобожденные от нацистов страны Восточной Европы и попытается экспортировать через своих сторонников и в Европу Западную. Неизвестно было еще и то, что никакой либерализации режима после войны не произойдет, более того, что начнется его ужесточение и закручивание гаек. Но это все потом. Пока же эмигранты, наблюдавшие возрождение и победы русской армии, правда, называвшейся теперь советской, восстановление патриаршества, патриотическую риторику и обращение к славному историческому прошлому, наконец, восстановление территории бывшей Российской империи, имели некоторые основания надеяться, что «Термидор» под давлением жизни проведут сами большевики.

На этой почве было вполне возможно примирение и участие эмигрантов, если, конечно, этого захочет советская власть, ставшая, по мнению многих из них, национальной, в возрождении России.

Алданов: Нью-Йорк, 1941-1945

Алданов, в отличие от многих других эмигрантов, и подавляющего большинства французов, смотрел весьма скептически на военные перспективы Франции. Не следует списывать его воззрения на счет присущего ему пессимизма: на сей раз это было результатом небольшого, но показательного личного опыта. Будучи химиком по образованию, Алданов в начале войны «ходил по разным французским военным и невоенным учреждениями - с просьбою использовать его знания, его желание служить французской обороне. И обнаружил, что всюду такой беспорядок, такая неорганизованность, что он... вынес впечатление: больший удар немцев и все повалится»[25].

Больший удар последовал в мае 1940 г. Все в самом деле повалилось. 14 июня 1940 г. Париж был объявлен «открытым городом»; случилось еще недавно казавшееся немыслимым: немецкие войска вступили в Париж, а Гитлер фотографировался на фоне Эйфелевой башни.

Алданов уехал в Ниццу, оттуда - в Португалию, ставшую для некоторой части российских эмигрантов «пересадочной станцией» по дороге в США. Отправились туда и Алдановы; пароход, вышедший из Лиссабона во второй половине декабря 1940 г., прибыл в Нью-Йорк 9 января 1941 г.

К русскому Нью-Йорку в годы войны перешла роль столицы русской эмиграции. Русская колония в США, за небольшими исключениями не отличавшаяся особыми интеллектуальными претензиями, получила мощную подпитку из Европы. В США, преимущественно в Нью-Йорк, во второй половине 1930-х - начале 1940-х гг. перебрались многие русские эмигранты - писатели, издатели, политические деятели, предприниматели, юристы, ученые... Приезжали не только из Франции: ехали из Германии, Прибалтики, Польши. Однако наиболее многочисленная группа интеллектуалов прибыла из Парижа. В Нью-Йорке в годы войны стал выходить новый толстый журнал, как бы сменивший знаменитые парижские «Современные записки». Он так и назывался - «Новый журнал». Одновременно стал выходить литературно-художественный журнал «Новоселье» (в четверть объема своего конкурента, издатель и редактор СЮ. Прегель). «Новый журнал» выходил ежеквартально, «Новоселье» был объявлен ежемесячным, но графика не выдерживал, хоть и выходил в два раза чаще своего толстого собрата. Эсеры начали издавать в Нью-Йорке в 1941 г. журнал «За свободу» (с 1942 под ред. Н.Д. Авксентьева, В.М. Зензинова и В.М. Чернова); меньшевики возобновили в 1940 г. издание «Социалистического вестника» (редактор в 1940-1945 P.A. Абрамович, в 1945-1954 - P.A. Абрамович и СМ. Шварц). Наконец, нью-йоркская ежедневная газета «Новое русское слово», производившая довольно провинциальное впечатление, резко улучшила качество, став надолго главной газетой «русского зарубежья».

В Нью-Йорке возникли многочисленные общества, клубы, фонды, происходили публичные дискуссии, организовывались лекции, читались доклады. Эмигранты с трудом приспосабливались к новой стране, ее странным и столь не похожим на европейские обычаям, языку. Тем более что многие из «аргонавтов» были людьми немолодыми. Однако Америка, казавшаяся временным пристанищем, стала для подавляющего большинства из них новым домом. Поначалу нерегулярная связь с Францией поддерживалась. Но после вступления США в войну 7 декабря 1941 г., а затем оккупации нацистами «свободной зоны», контролируемой правительством Виши, в ноябре 1942 г. какие-либо контакты с соотечественниками на территории Франции прервались.

«Увы, многих близких друзей и родных приходится оплакивать, как заживо похороненных, - констатировал A.A. Гольденвейзер в марте 1943 г. - Не знаю, кого из них нам доведется еще увидеть, когда, наконец, откроется "железный занавес", окончательно отрезавший Европу после оккупации Юга Франции»[26].

Алданов не собирался прозябать в Америке, хотя поначалу, по его собственным словам, сомневался, стоит ли туда отправляться без денег и ясных перспектив заработка. Даже столь неглупому человеку как Алданов в конце 1940 г. было не вполне ясно, какую угрозу представляет - для него лично, еврея и либерала, - нацизм. Еще будучи в Европе он планирует создание в США газеты и толстого журнала. 1 декабря 1940 г. Алданов сообщал Керенскому о предложении некоего А.И. Коппа дать от 10 до 15 тыс. долларов на создание в США русской еженедельной газеты. Алданов отнесся к этому предложению с энтузиазмом, так определив свое видение направления будущей газеты: «Во внешней политике я представляю себе лишь ставку и надежду на победу Англии, а во внутренней - идеи "Новой России"». Напомню, что Англия была в тот момент единственной страной, ведущей войну с Германией. Алданов предлагал Керенскому взяться за редактирование газеты совместно с А.И. Коноваловым, согласием которого он как будто заручился[27].

Сам Алданов был готов взяться за редактирование литературного отдела и за техническую работу - «как в "Последних новостях"». Предполагая, что суммы, предложенной Коппом, может не хватить для создания газеты, Алданов предлагал другой вариант - взять в аренду «Новое русское слово». Уговаривая Керенского согласиться, Алданов писал: «Помимо нашего личного интереса, тут ведь есть большой общий политический интерес. Помните, что это была бы единственная русская газета в мире, - "Посл[едние] новости" навсегда кончились»[28].

«Что касается меня, - писал Алданов, - то я, кроме этого, надеюсь еще на создание толстого журнала, в котором я был бы одним из редакторов (просто в сотрудники я теперь не пошел бы)». В этом заявлении чувствуется осознание своего изменившегося места в эмигрантской табели о рангах - роль «просто сотрудника» Алданов явно перерос, а в русском Париже все редакторские места были заняты. С другой стороны, претензии Алданова кажутся смешными: ведь несколькими фразами ниже он интересуется, не поможет ли ему с жильем Марья Абрамовна Вишняк, ибо Алдановы слышали, что Вишняки «дешево сняли одну комнату с ванной и кухней. Это именно то, что нам теперь нужно»[29].

Газету ни учредить, ни арендовать не удалось. А вот планы с журналом осуществились полностью: в 1942 г. вышел первый номер «Нового журнала», ставшего на последующие полвека главным толстым эмигрантским журналом. Продолжает он выходить и до сего дня; однако после 1991 г. существование подобного рода зарубежных изданий утратило актуальность. Алданов сыграл, бесспорно, ключевую роль в создании журнала: разумеется, он мало что смог бы сделать без Марии Самойловны Цетлиной, взявшей на себя в значительной степени финансирование издания (часть денег дал Б.А. Бахметев) и организационные хлопоты, и без своего соредактора Михаила Осиповича Цетлина. Но все же, когда он писал, что «журнал был создан мною»[30], в этом была значительная доля истины[31].

В Америке Алданову сопутствовал немалый - для писателя-эмигранта - успех: его роман «Начало конца» был выпущен в переводе на английский одним из лучших американских издательств - издательством Чарльза Скрибнера, и очень неплохо расходился[32]. К апрелю 1945 г. было продано уже 314 000 экземпляров. Скрибнер, воодушевленный этим успехом, приобрел права на издание всех остальных книг Алданова[33]. Беженец, приехавший в Нью-Йорк практически без копейки (точнее, без цента) за душой и мечтавший снять подешевле комнату с ванной, стал теперь вполне обеспеченным человеком.

Один из «молодых» эмигрантских писателей межвоенного поколения, Василий Яновский, писал в своих воспоминаниях: «На Монпарнасе шутя утверждали, что после смерти Алданова в зарубежной прессе станет просторно»[34]. «Молодые» досадовали, что им не находится места на страницах немногочисленных эмигрантских журналов. С их точки зрения, проза Алданова была старомодна. «Алданов, талантливейший, культурнейший публицист, почему-то задумал писать бесконечные романы. И это была роковая ошибка», - припечатал Яновский[35]. Портреты и очерки Алданова в самом деле выигрывают по сравнению с его романами. Но вот кто помнит и читает, кроме десятка специалистов, прозу Яновского и прочих бывших «молодых», оставшихся в истории литературы по разряду «подававших надежды»?

Алданов принадлежал к «ордену» русской интеллигенции и был «общественником». Выйдя формально из редакции «Нового журнала» в связи с загруженностью литературной работой, он продолжал, как свидетельствует его переписка, принимать самое живое участие в делах журнала и быть де-факто «теневым редактором». В Нью-Йорке Алданов стал членом правления Литературного фонда. Это опять-таки была не формальная почетная должность: он принимал активное участие в помощи собратьям-литераторам (и не только), в особенности после освобождения Франции.

Со временем круг российских эмигрантских политиков сужался, а партийные разногласия и оттенки, казавшиеся столь существенными в России, стирались. Конфигурация эмигрантских политических группировок менялась, притяжения и отталкивания шли по другим линиям. Ближайшими единомышленниками Алданова в «американский» период были А.И. Коновалов, А.Ф. Керенский и М.М. Карпович, профессор Гарвардского университета, сменивший его на посту соредактора «Нового журнала», а после смерти М.О. Цетлина в 1945 г. ставший единоличным редактором журнала. Хотя, подчеркивал Алданов, «я все-таки во многом не согласен с Александром Федоровичем [Керенским]»[36].

Современники, писавшие об Алданове, неизменно отмечали его «джентльменство», корректность, дипломатичность. Алданов умело лавировал в не отличавшемся чрезмерной доброжелательностью литературном мире эмиграции и умудрился «прожить жизнь» в литературе практически без отрицательных рецензий. Однако его дипломатичность не исключала твердости политических убеждений. Алданов был и до конца жизни оставался принципиальным противником большевиков. Хотя он и не отрицал изменений, происходивших в Советском Союзе, и статьи М.В. Вишняка и Г.П. Федотова, стоявших на «твердокаменных» позициях и считавших, что в СССР «все - зло», вызывали у него скорее раздражение. А некоторые тексты Федотова Алданов и вовсе считал «русофобскими»[37].

Эмиграция и советская власть, 1945: Вокруг «визита»

Эмигрантский «пейзаж» после освобождения Франции выглядел не слишком радостно: численность эмиграции существенно сократилась, а моральный кредит заметно упал. В нацистских лагерях погибли сотни русских евреев-эмигрантов; сотни эмигрантов покинули страну. Немало видных деятелей эмиграции разной политической ориентации умерли в годы войны по естественным причинам, в том числе лидер либералов П.Н. Милюков, председатель адвокатского союза Н.В. Тесленко, бывший царский премьер В.Н. Коковцов и бывший министр финансов Временного правительства М.В. Бернацкий, писатель Д.С. Мережковский и многие другие. В 1945 г. перед русскими изгнанниками-«оборонцами» встал вопрос о смысле существования эмиграции: если они оказались по одну сторону с советской властью, не пора ли если не признать ее правоту, то поискать точки соприкосновения?

Спор о смысле изменений, происшедших в России, и о роли эмигра-ции в новых условиях развернулся между людьми во многом сходных воззрений, много лет лично знавших друг друга, но оказавшихся в годы войны по разные стороны океана. Что означало - в свободной стране или в оккупации, в безопасности или под угрозой тюрьмы, а то и смертной казни. Иначе говоря: между русскими ньюйоркцами и русскими парижанами.

Алданов, как и многие другие русские американцы, был неприятно удивлен, если не сказать поражен, известиями из Парижа о том, что некоторые хорошо ему знакомые русские эмигранты ищут сближения с советскими представителями, а то и просто пошли к «советам» на поклон. Об этом (как и о сотрудничестве с нацистами других - а то и тех же самых русских эмигрантов) писал в Нью-Йорк свояк Алданова Я.Б. Полонский, доходила отрывочная и не всегда достоверная информация и по другим каналам. 6 марта 1945 г. Алданов писал Керенскому: «В Париже, по-моему, происходит, и с каждым днем будет усиливаться развал политической эмиграции. Ее в самом деле уже больше нет: осталась только колония. За успех люди всегда всем прощали все. А теперь, по-видимому, и Бильянкур, и идейные вожди вроде Одинца... окрылены надеждами: амнистия, служба, места, милости, тридцать пять тысяч курьеров в полпредство и обратно. Думаю, что для громадного большинства ни одна из этих надежд не оправдается, и корыто будет разбито во второй раз, - "красная мечта" вслед за "белой мечтой". Кроме того, отношения между де Голлем и коммунистами портятся. Идейные вожди могут немного испугаться: они ссориться с властями не любят»[38].

Относительно судьбы Франции, ставшей его второй родиной, Алданов был умеренно оптимистичен:

«Коммунисты были бы во Франции всемогущи, если бы Сталин хотел и мог им помогать по-настоящему. Но в Ялте как будто принято решение, что западную Германию будут занимать английские и американские войска. Если так, то "сосредоточение войск на границе" для подкрепления политических требований в данном случае в ближайшие годы окажется невозможным. Своими же силами французские коммунисты едва ли придут к власти. Это подает мне надежду, что, быть может, удастся закончить свои дни в Париже: на Петербург я больше, к большому своему горю, ни малейшей надежды не имею»[39].

Буквально на следующий день после написания этого письма, 7 марта 1945 г., в «Новом русском слове» появилась корреспонденция из Парижа, повергшая Алданова и его единомышленников в шок.

В ней сообщалось, что группа русских эмигрантов посетила советское посольство в Париже. Дело было не столько в самом факте «визита», сколько в составе группы: половина людей, поднявших в советском посольстве бокалы за здоровье маршала Сталина, были друзьями или однопартийцами Алданова.

12 февраля 1945 г. посольство посетили девять человек. Двое - адмиралы - бывший командующий Балтийским флотом и военно-морской министр Временного правительства Д.Н. Вердеревский и М.А. Кедров, в 1920 г. командующий флотом и начальник морского управления в правительстве П.Н. Врангеля, были приглашены по настоянию посла. Остальными были В.А. Маклаков, A.C. Альперин, A.A. Титов, М.М. Тер-Погосян, Е.Ф. Роговский, В.Е. Татаринов и А.Ф. Ступницкий[40]. Альперин и Титов были, как и Алданов, народными социалистами. С Маклаковым он был «на дружеской ноге». В число достаточно близких к нему людей входил Тер-Погосян. Почти все «штатские» были масонами, входившими в те же ложи, что и Алданов. Возможно, по совокупности этих обстоятельств, а также по свойственной ему дипломатичности Алданову пришлось сыграть, пожалуй, ключевую роль в «выяснении отношений» с участниками визита. Заметим, что эмигрантская политика далеко не всегда была публичной, отчасти ввиду отсутствия печатных «площадей» для обсуждения тех или иных насущных вопросов, отчасти в связи с нежеланием предавать огласке существующие разногласия или, по выражению Маклакова, «еретические» мысли. Переписка играла огромную роль в жизни российских интеллектуалов, в архивах сохранились многие тысячи писем; некоторые из них скорее напоминают политические или историософские трактаты, а по откровенности и литературной отточенности нередко превосходят опубликованные ими же тексты на те же темы. Исследователи творчества Алданова, вероятно, были бы удивлены, узнав, какие тонкости эмигрантской и «общей» политики обсуждал автор «Истоков» в своей обширной переписке с Маклаковым, и насколько он был информированным в этом отношении человеком. Впрочем, это в большей степени относится ко времени холодной войны. Пока же вернемся в 1945 г.

Эффект, произведенный визитом в среде русской эмиграции, трудно переоценить. Под свежим впечатлением от сообщения о визите В.В. Набоков отправил В.М. Зензинову текст, который тот не без оснований назвал стихотворением в прозе. «Стихотворение в прозе» оказалось, правда, совсем не лирическим:

«В историческом смысле это явление очаровательное, в человеческом же отношении оно позывает на рвоту. Я говорю об этом завтраке а ля фуршет в Париже.

Я могу понять отказ от принципов в одном исключительном случае: если бы мне сказали, что самых мне близких людей замучат или пощадят в зависимости от моего ответа, я бы немедленно пошел на все, на идейное предательство, на подлость, и стал бы любовно прижиматься к пробору на сталинской заднице. Был ли Маклаков поставлен в такое положение? По-видимому, нет.

И вот, выслушав ответную речь, в которой нам сказали, что вас-де, плюгавых подлюг, Советский Союз знать не знает (и поучитесь-ка у Киргизов - а там видно будет), мы закусили грибками в сметане.

Остается набросать квалификацию эмиграции.

Я различаю пять главных разрядов.

1. Люди обывательского толка, которые невзлюбили большевиков за то, что те у них отобрали землицу, денежки, двенадцать ильфпетровских стульев.

2. Люди, мечтающие о погромах и румяном царе. Эти обретаются теперь с советами, считаю, что чуют в советском союзе Советский союз русского народа.

3. Дураки.

4. Люди, которые попали за границу по инерции, пошляки и карьеристы, которые преследуют только свою выгоду и служат с легким сердцем любым господам.

5. Люди порядочные и свободолюбивые, старая гвардия русской интеллигенции, которая непоколебимо презирает насилие над словом, над мыслью, над правдой»[41].

«Как можно не видеть того, - с гневом писал Борису Николаевскому самый "твердокаменный" из эсеров, Марк Вишняк, - что ДО визита Маклакова... русская эмиграция, плохо ли, хорошо, существовала и делала свое дело, а теперь ЕЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ! Существуют отдельные эмигранты или небольшие их кучки - "тройки" и "десятки", - которые талдычат по-прежнему и которых, может быть, и уважают, но не слушают. Нет сейчас наглеца и профитера, который не мог бы оспорить Вас, опершись на авторитет Маклакова»[42].

Визит, так же как вопрос об отношении к Советскому Союзу в свете той роли, которую он сыграл в разгроме нацизма, и тех изменений, которые произошли в стране в годы войны, породил ряд статей на страницах эмигрантской печати и необыкновенно интенсивную переписку. Переписка по этому поводу могла бы составить объемистый том. В письмах эмигранты были нередко более откровенны, нежели в публичных выступлениях или публикациях в прессе. Среди тех, кто активно участвовал в эпистолярной дискуссии, были А.Ф. Керенский, А.И. Коновалов, М.В. Вишняк, Б.И. Николаевский, Б.И. Элькин, A.A. Гольденвейзер, Е.В. Саблин, H.A. Саблина, A.A. Титов, СП. Мельгунов и другие. В общем, едва ли не вся пишущая элита либерально-демократического крыла русской эмиграции.