– Доброго здоровья, пани хозяйка! – учтиво произнес старший гость. – Пусть Бог пошлет в ваш дом много радости и здоровья.

Это, опять же, были традиционные слова, которые говорят на Западной Украине, и сказаны они были на западноукраинском наречии.

– И вас пускай Бог милует, – ответила Оксана и вопросительно взглянула на Остапа.

Остап взглянул на жену, и она его поняла без всяких слов: надо было накрывать стол, потому что в их доме гости. И что с того, что они нежданные и, наверно, незнакомые люди? Добрым гостям всегда рады. А может, они и желанные, и знакомые, да только Остап никому ничего не сказал? Наверно, так оно и есть – иначе разве бы он стал приглашать в дом кого-то незваного и нежеланного?

– Значит, вот так ты и живешь, – сказал старший из гостей, осматриваясь. – Да, небогато… Стало быть, это все, что дала тебе советская власть в обмен на твое усердие? Плакаты, транспаранты – большими белыми буквами на красном фоне… За такой-то твой патриотизм могли бы предоставить тебе и что-нибудь побогаче. Разве ты не заслужил?

– Ну, и это не так уж плохо, – впервые отозвался другой гость – чуть моложе первого. – Спасибо, что хоть не расстреляли. Или что не заморили в лагере. А ведь могли бы не то, так другое. Жизнь – она дороже всяких дворцов. Я прав? – И гость вопросительно взглянул на Остапа.

– А мне много и не нужно, – угрюмо произнес Остап. – Ни от советской власти, ни от кого бы то еще. Мне хватит и этого.

– Хорошие слова! – кивнул старший гость. – Правильные! Как там говорят у нас на родине? В чужой земле и дворец – тюрьма. Слышал такие слова? Помнишь их?

– Я многое слышал и помню, – уклончиво ответил Остап.

Вошла Оксана и, как полагается по западноукраинскому обычаю, поклонилась гостям.

– Прошу к столу, гости дорогие! Не взыщите за нашу бедность. На столе, может, и мало, но в душе – много.

Это были традиционные слова гостеприимства, и на них полагалось отвечать такой же традиционной фразой. Старший гость так и ответил:

– Душевное тепло лучше всякого хлеба.

– Прошу, – указал рукой Остап.

Гости вошли в комнату, где был накрыт стол. Остап сделал знак рукой, означавший, что жена и сын должны уйти.

– О нет! – запротестовал старший гость. – Сын пускай останется. Посидим, поговорим по-мужски…

– Горилка и закуска – это не главное, – сказал второй гость, когда Оксана вышла. – Остап Федорович, ты же понимаешь, что не ради горилки мы к тебе пришли?

– Допустим, – осторожно произнес Остап.

– Вот и хорошо, что понимаешь, – сказал гость. – Горилка – это для отвода глаз. Так сказать, маскировка. Ну, чтобы ни у кого не возникло никаких подозрений. К Остапу Луцику приехали гости, он их, как полагается, встретил… Какие тут могут быть подозрения?

– Зачем же вы тогда ко мне прибыли? – спросил Остап. – И кто вы? И откуда?

– Вот об этом мы и поговорим во всех подробностях, – сказал старший из гостей. – Но для начала давайте все-таки выпьем за встречу. Как оно и полагается у нас на родине.

Глава 4

Нежданные гости засиделись в доме у Остапа Луцика. Солнце уже коснулось краем зубчатой кромки отдаленной горы, поросшей черными деревьями, небо стало водянисто-бездонным, как оно обычно и бывает в здешних краях в час заката, на дворе ощутимо похолодало, а четверо мужчин все не уходили. И тому были две причины. Первая причина – разговор был еще не завершен, а вторая – гостям нужно было дождаться, когда окончательно стемнеет. На вечернюю тьму они возлагали особую надежду, темнота была частью их замысла.

Еще в самом начале, как только все уселись за стол, гости назвали свои имена. Скорее всего, это были вымышленные имена – Остап это понимал, да и сами гости этого не скрывали. Тем более что к именам прилагались и прозвища. Самый старший сказал, что его зовут Игнат, а прозвище у него Крук. Второй гость отрекомендовался как Стась, а прозвище у него было Чорба. Двое молодых мужчин сказали, что их зовут Василь и Михайло, и это, как уразумел Остап, также были не настоящие имена. Отрекомендовались на западноукраинском наречии, ни одного русского слова за столом не прозвучало.

– И что же с того? – спросил Остап, выслушав своих гостей. – Для чего мне знать ваши имена и прозвища?

– Ну как же, – ответил на это Крук. – Как видишь, мы с тобой откровенны. И с твоим сыном – тоже. И потому мы рассчитываем, что и ты будешь с нами откровенен.

– Что вам от меня надо? – произнес Остап. – Спрашиваю уже в третий раз…

Было понятно, что гости ожидали такой вопрос от Остапа. Понятно также было, что сразу они на него не ответят. На важные вопросы никто сразу не отвечает, здесь нужна пауза, чтобы тот, кто спрашивает, мог подготовиться к ответу и осознать его значимость. Так бывает всегда, так случилось и в этот раз.

– А давайте мы выпьем по второй – за нашу далекую родину! – предложил Стась, он же Чорба. – Друже Остап, ты ведь не забыл, где твоя настоящая родина? Ты ее помнишь?

Остап ничего не сказал, разлил водку по стаканам и все так же молча поднял свой стакан. Это был скупой, но в то же время красноречивый и понятный жест, означавший, что он, Остап Луцик, ничего не забыл, и все помнит, и по-прежнему ожидает от гостей ответа на свой вопрос.

Выпили, закусили, помолчали. Крук покосился на окно. Барак, в котором проживал Остап с семьей, находился на самой окраине поселка и притом на возвышенности, так что из окна можно было видеть изрытую и обезображенную терриконами[1] долину, а за ней – высокую гору, покрытую черными деревьями.

– Да-да, – задумчиво произнес Крук. – Пейзажи здесь совсем не наши. Совсем не такие, как на нашей далекой родине. Наши пейзажи ласкают душу, а здешние – ее царапают. Скажи, друже Остап, ты помнишь наши родные пейзажи? А заодно ответь: как тебе здесь живется с исцарапанной душой?

Остап на это ничего не ответил, да от него, похоже, никто и не ждал никакого ответа. Потому что вопросы, которые задавал Крук, относились к разряду риторических. А риторические вопросы – это такие вопросы, которые задают не ради ответа, а чтобы приступить к другим, настоящим и основательным, на которые не дать ответ невозможно. И точно, вскоре именно такие вопросы и последовали.

– Так как же тебе здесь живется? – спросил Крук, внимательно взглянув на Остапа.

– Живу вот, – неохотно ответил Остап. – Получаю советскую пенсию. Работаю…

– Все так же малюешь бодрые советские плакаты? – усмехнулся Стась Чорба.

– Малюю, – бесстрастно сказал Остап, дернув плечом.

– Значит, малюешь… – иронично скривился Чорба. – Ну а вернуться домой не хотел бы? Туда, на родину? Вернуться, купить домик, поселиться в нем и спокойно доживать век… Ну, так хотелось бы тебе такого счастья на старости лет?

Остап прекрасно понимал, что такие вопросы понапрасну не задаются. Не могло такого быть, чтобы эти четверо незнакомых ему людей прибыли неведомо откуда лишь для того, чтобы задать ему все эти вопросы – больные и бессмысленные. Значит, вслед за вопросами последуют и ответы на них. И эти ответы нежданные гости дадут сами. Для того они и явились к Остапу. То есть явились ради этих ответов. Да вот только такие ответы бесплатными не бывают – Остап это тоже прекрасно понимал. Значит, нежданные гости назовут и цену. Остается лишь услышать, что это за цена. И понять, насколько она дорога и сможет ли Остап ее заплатить.

– А ведь мы прибыли к тебе оттуда, – Крук указал рукой куда-то вдаль, – с нашей с тобой родины. Да. Она у нас с тобой общая – родина. Вот ведь какое получается дело.

– Ну а адрес вы случайно не перепутали? – мрачно усмехнулся Остап. – Спрашиваю: адресом вы не ошиблись? А то ведь всякое бывает… Может, вы завернули не в ту хату? Шли к куму, а попали к свату…

– Мы не ошиблись. – Эти слова Крук не просто произнес, он их прямо-таки отчеканил. – Мы пришли к тому, к кому и хотели прийти. Во всяком случае, мы на это надеемся.

– И как же вы обо мне узнали? – спросил Остап.

Он разговаривал с гостями и одновременно краем глаза наблюдал за сыном. Ему хотелось знать, как сын относится к этому неожиданному событию: и к незваным гостям, и к тем осторожным, намекающим разговорам, которые они затеяли. Остапу было очень важно знать, что думает и чувствует его младший сын Степан. А то ведь всякое могло быть. Советская власть – дело такое. Прилипчивая она и навязчивая. И в душу ей залезть и учинить там переворот по своему образу и подобию для нее, для власти-то, ничего не стоит. Может так статься, что и в Степанову душу она пробралась, – откуда это знать Остапу? И теперь Степан уже как бы и не его сын, а… Вот возьмет он и донесет – и о неожиданных гостях, и об их намекающих разговорах… И что тогда? Тем более вослед за намекающими разговорами должны последовать и прямые разговоры, без всяких околичностей. Для того-то гости к Остапу и прибыли – для прямых, значит, разговоров. Для всяких таких кривотолков им добираться сюда не следовало бы… Ну, так как там Степан? По виду и по поведению – вроде бы и ничего. Сидит, внимательно слушает, переводит взгляд с одного гостя на другого… А ведь есть еще и старший сын – Евгений. Ну-ну…

– Как мы о тебе узнали? – переспросил Крук. – Ну, это дело нехитрое… Важно другое – как ты отнесешься к нашему появлению в твоей хате. И к тому, что мы тебе хотим сказать.

– Вы сейчас сидите за моим столом, пьете мою горилку, – скривился Остап. – С порога я вас не гнал.

– Хороший ответ, – усмехнулся Крук. – Ну, тогда самое время для серьезного разговора.

Говоря это, Крук вопросительно указал глазами на Степана.

– Говори при нем, – сказал Остап. – Что я, что он – без разницы. Он мой сын.

– Вот и славно, – сказал Крук. – А разговор у нас будет такой… – Он помедлил, опять посмотрел в окно и сказал: – Мы дадим тебе денег. Много денег – настоящих советских рублей. На них ты сможешь купить себе приличную хатку где-нибудь на Волыни или на Львовщине, да еще и на безбедную старость кое-что останется. Как тебе такое предложение?

– Это за что же мне такие щедроты? – равнодушно поинтересовался Остап. – Не задаром же?

– Понятно, что не задаром, – усмехнулся Крук. – Где же ты видел дармовые деньги? Дармовых денег не бывает. Даже если ты нашел на дороге рубль, и то нужно потрудиться, чтобы его поднять. Осмотреться, нагнуться, сунуть рубль в карман… Все это – труд. Но если вдуматься, то работа, которую мы тебе предлагаем, не такая и трудная. Веселое приключение, не больше того. Ну так как же?

– Что за работа? – спросил Остап.

– Работа, говорю, простая, да вот только в одиночку ты ее не сделаешь, – ответил Крук. – Здесь нужны помощники. Хотя бы человек десять. А вообще – чем больше, тем лучше. Ну так что же, найдутся такие помощники? Мы люди нездешние, никого в городе не знаем, и потому нам самим найти помощников будет трудно. А вот ты знаешь здесь многих. За столько-то лет как не узнать? Тем более в вашем Бандеровском поселке.

– Что за помощники? – отрывисто спросил Остап. – Для какого дела? И зачем так много? Горком партии штурмовать, что ли?

– В каком-то смысле так и есть, – усмехнулся Крук. – Ну-ну, я пошутил… Никаких штурмов, конечно, не будет. Но вот совершить поход в горком действительно придется. Мирный поход, без всяких таких штучек… Идти в горком в одиночку – глупо. Кто с тобой там станет говорить, если ты один? Совсем другое дело – если вас туда пойдет десять человек. Или двадцать… Тогда уж просто так от вас не отделаться. Тогда вас придется внимательно выслушать. И дать ответ. Ты меня понимаешь?

– Не понимаю. – Остап раздраженно передернул плечами. – Что я там забыл, в том горкоме? С кем мне там разговаривать? И о чем? Хоть одному, хоть если нас будет двадцать человек или даже сто?

– Ну, о чем разговаривать – об этом я скажу позднее. – Усмешка не сходила с губ Крука. – Пока же главный вопрос – это люди. Ну так есть у тебя на примете такие люди?

– Люди, – озадаченно произнес Остап. – Люди…

– Да, люди, – сказал Крук. – Причем не просто люди, а такие же, как ты сам. То есть бывшие повстанцы, борцы против советской власти. В вашем поселке, я думаю, таких найдется немало. Я не ошибаюсь?

– Есть-то они есть. – Остап покрутил головой. – Да вот только…

– Что, сроднились с советской властью? – отозвался на этот раз Стась Чорба. – Неужто все до единого? Быть такого не может! Вот, скажем, ты не сроднился, не так ли? Хотя и малюешь советские плакаты. Значит, найдутся и другие такие же, как ты. Ведь найдутся?

– Допустим, – осторожно произнес Остап. – И что же с того?

Он, конечно, знал наперечет всех обитателей Бандеровского поселка. И знал, кто чем дышит и даже кто что думает. Особенно это касалось стариков, таких же, как сам Остап. То есть бывших борцов против советской власти, отбывших свои сроки и оставшихся жить в Углеграде. Да, он их знал, но вот для чего они понадобились его гостям? Что они затевают, эти гости? С какими такими целями затевают?

– Надо, чтобы ты пригласил их к себе, – сказал Крук. – Прямо сейчас, немедленно. Скажи, что к тебе приехали гости с Украины. Из тех самых краев, где вы когда-то совершали подвиги. Скажешь, что приехали двоюродные братья с сыновьями. Я и он, – Крук указал на Стася Чорбу, – твои братья, а они, – здесь он указал на двух своих молодых спутников, – наши сыновья. Скажешь, что мы привезли вести с родины. Хорошие вести… Разве здешние героические старички не захотят посмотреть на гостей с родины? Разве им не интересно будет послушать, что творится на их далекой родине? Послушать из первых уст, а не из советского радио. То есть услышать правду?

Остап какое-то время молчал – он размышлял. Затем кивком подозвал к себе сына, отвел его в сторону и стал что-то тихо ему говорить. Он называл имена тех, кого сын должен был пригласить. Степан внимательно выслушал, кивнул и вышел за дверь.

– Подождем, – сказал Остап, обращаясь ко всем гостям сразу. – Скоро они должны прийти. Люди…

* * *

Всего Остап назвал сыну двенадцать имен. Он мог назвать, конечно, и больше, но поосторожничал. Чем меньше людей, тем меньше опасения, что кто-нибудь окажется не к месту и некстати. Испугается, поосторожничает, предаст…

Вскоре люди начали приходить – один за другим. Каждый входил в дом, учтиво здоровался с Остапом и затем начинал присматриваться к четверым незнакомцам – гостям и родственникам Остапа. Гости также внимательно разглядывали всех вошедших, каждому почтительно жали руки и говорили короткие приветственные слова – само собою, на западноукраинском наречии.

– Все в сборе, – сказал Остап. – Все двенадцать… Прошу всех за стол. Разделите со мной радость. У меня гости. Родня. Давно мы не виделись – уж не упомню когда.

Пришедшие чинно рассаживались за столом и продолжали присматриваться к гостям Остапа. Несмотря на то что все, казалось бы, было простым и понятным – всего-то к Остапу приехали в гости его родственники, – некоторая настороженность тем не менее не покидала пришедших стариков. Потому что какими-то не такими были эти гости-родственники. Они были нездешними, а значит – чужими. А если чужими, то и непонятными. А если так, то их приходилось опасаться. Неявно и неосознанно, исподволь, но опасаться.

Старики, пришедшие к Остапу, всю свою жизнь кого-то опасались. Раньше – фашистов и своих боевиков-командиров, потом – советских солдат, с которыми они воевали, затем – лагерного начальства, затем – советской власти, советских законов, советских людей… Даже своих близких, с которыми они проживали под общей крышей, они и то опасались. Так оно обычно и бывает. Когда ты делаешь какое-то неправедное дело – ты всегда будешь бояться. А когда ты побежден, то тем более. Всякий побежденный человек опасается своего победителя, да что там – он опасается всего на свете. Так он и живет, этот человек, с постоянным страхом в душе до самого конца.

И Крук, и Чорба, и даже, наверно, оба молодых человека – Писарь и Пастух – понимали этих людей и их опасения. Поэтому все четверо делали все возможное, чтобы старики прониклись к ним хотя бы относительным доверием: говорили на их родном наречии, шутили, провозглашали тосты, даже пели песни. Разумеется, это были те самые песни, которые пели когда-то и сами старики, когда они были еще молодыми и когда жили не здесь, а в тех краях, где они родились.

Постепенно старики захмелели, а захмелев, стали поглядывать на гостей с большим доверием. Ну а что тут такого-то? Чего, в самом деле, тут опасаться? Тут все просто. К Остапу Луцику приехали гости – его родственники. И он пригласил стариков-соседей разделить радость. Оно, конечно, Остап – человек угрюмый и малообщительный, и редко кого он приглашает к себе в гости. Но ведь тут – такой случай! Гости с Украины, да еще родственники! Поневоле оттаешь душой от такой-то радости. Так что опасаться тут вроде бы и нечего. Вот как славно они поют, эти гости! И разговаривают на том языке, на котором сами старики говорят лишь изредка, да и то только друг с другом и больше ни с кем.

А еще – новости и разговоры-пересуды о том, как сейчас живет давным-давно утраченная родина: что там слышно, что там видно, во что тамошние люди верят и на что надеются, какими трудами – праведными и неправедными – зарабатывают на кусок хлеба насущного. Сразу видать: это тебе не новости из советского радио и газет! А если оно так, то, значит, гости Остапа – люди хорошие. И если они хорошие, то и послушать их не грех.

Постепенно, исподволь старики – бывшие борцы против советской власти, этой властью наказанные и прощенные, – прониклись к гостям уважением и симпатией. Крук, Чорба и оба молодых молчаливых человека тонко почувствовали этот момент и приступили к делу, ради которого, собственно, они и прибыли в Углеград и нашли здесь Остапа Луцика.

– Вот что, паны-братья, – начал Крук, и он, конечно же, обратил внимание, как хмельным старикам понравилось такое к ним обращение. Еще бы не понравиться: тысячу лет никто к ним так не обращался. – Пора поговорить и о деле. Мы рассказали вам как могли о том, как поживают ваши братья-украинцы у себя на Волыни и Львовщине. Плохо они поживают, не слишком их милует советская власть. Равно как и всех вас здесь, на чужбине. Края разные, а милость советской власти для всех одна и та же. Так вы и помрете в этих ваших бараках! И ваши дети тоже. Потому что и для них советская власть уготовила неласковую судьбу. Как же! Ведь они – ваши дети! Дети врагов народа!

– А ведь оно так! – вразнобой загомонили хмельные старики. – Ведь так и есть! Правду ты говоришь, мил человек, истинную правду!

– Тише, тише, – поднял руку Крук. – Есть такие слова, которые нужно говорить тихо… Все правильные слова говорятся шепотом, потому что у советской власти много ушей, и это очень чуткие уши.

Крук обвел взглядом испуганно притихших стариков и остался доволен. Старички, что называется, сейчас смотрели ему в рот, и это было хорошо, это было правильно. На это у Крука и трех его помощников и был основной расчет. Главное – чтобы старики им поверили. «С человека, который тебе доверяет, хоть лыко дери» – так гласит украинская поговорка.

Единственный, кто смущал Крука, – это Остап. Он также сидел за столом вместе со всеми, но в разговоры не ввязывался, одобрительных криков не издавал. Он даже не смотрел ни на своих новоявленных родственников, ни на приглашенных стариков-гостей – будто бы и не было никого за столом. Уставившись в стол, Остап Луцик думал какую-то свою думу, но о чем была эта дума – непонятно. Вот это и тревожило и Крука, и Чорбу, и двух их молодых молчаливых спутников. Но с другой стороны – Остап никого и не гнал из дома. И даже никому не возражал словесно. И это было хорошо, это вселяло в Крука, Чорбу и двух молодых людей надежды.

– Такое, значит, наблюдается безрадостное дело, – продолжил свою речь Крук. – Но разве это справедливо? Нет, несправедливо! Несправедливо, потому что неправильно! Да, неправильно! Скажите, разве вы все не воевали? Я спрашиваю: разве вы не воевали? Не проливали свою кровь?

Старики с удивлением качнули хмельными головами. Они явно не ожидали такого поворота в разговоре и, конечно, не ожидали таких вопросов от гостя. Зачем он об этом спрашивает? К чему он клонит?

– Оно конечно… – неуверенно произнес один из стариков. – Мы тоже воевали. Да вот только…

– А вот этого самого «да вот только» – не нужно! – сказал на этот раз Чорба.

А вот Крук отчего-то говорить не стал. Он промолчал и лишь внимательным и быстрым взглядом с каким-то особенным прищуром осмотрел каждого старика в отдельности, а в особенности – Остапа Луцика.

– Не надо этого! – повторил Чорба. – Не надо никаких сомнений. Нужно называть вещи своими именами! Да, все вы также воевали. И все вы тоже внесли вклад в общую победу, которую, к слову, советская власть будет отмечать через две недели, – как бы мимоходом заметил он. – Только того и разницы, что у вас была своя война, и она отличалась от той войны, которую вела советская власть. Ну так и что же с того? Я спрашиваю: что с того? Просто у вас была другая жизненная ситуация. Вам виделось все не совсем так, как советской власти. Я правильно говорю?

– Да вроде бы все так и есть… – неуверенно произнесли сразу несколько стариков.

– Все так и есть! – решительно подтвердил Чорба. – И вы воевали, и советская власть тоже. Значит, и победа должна быть общей, одной на всех. Я правильно рассуждаю, паны-братья?

– Да вроде так оно и должно быть на самом деле… – с прежней неуверенностью произнесли старики. – Мы также сражались за свою землю…

– Вот вы сказали: так должно быть на самом деле, – вступил в разговор Крук. – Ну а как оно есть взаправду? А взаправду – сплошная несправедливость. Да! Скоро девятое мая. Праздник! И что же будет на том празднике? А будет все то же, что и все прошлые годы. Те, кто воевал на стороне советской власти, будут праздновать, радоваться и получать награды. А вы будете сидеть в норах, в этих ваших бараках, и даже носа не посмеете показать на том празднике! Потому что никто вас там видеть не желает! Для всех вы по-прежнему враги. И будете ими до конца ваших дней. Даже если вы умрете, то все равно будете врагами советской власти. И ваши дети тоже! И внуки! И правнуки! Это только так говорится, что советская власть умеет прощать. На самом же деле это злопамятная власть, и прощать она не умеет. Ну? Может, кто-то хочет возразить мне, что я не прав? Ну так пускай он встанет и скажет это мне в лицо.

Но никто ничего не сказал. Старики сидели, переглядывались друг с другом и молчали.

– Я вижу, вы пока не понимаете, куда я веду, – сказал Крук. – Что ж, объясню подробнее… Вы должны бороться! Да, бороться!

– Это за что же? – вразнобой спросили старики, и даже Остап Луцик с удивлением поднял голову.

– За себя! – отчеканил Крук. – За свои права! За справедливость! Чтобы и вам быть с такими правами, как и всем прочим участникам той войны. Получать поздравления, награды, выбраться из этих бараков… Вы такие же ветераны, как и все прочие! Потому что вы тоже воевали! Как могли и как умели. Или, иначе говоря, как вам диктовало время.

Тут старики повели себя иначе: кто-то стал недоуменно смотреть на Крука, другие – скептически, третьи – откровенно посмеиваясь. Похоже, последние слова Крука всеми были приняты за шутку или за какую-то непонятную блажь. Бороться! Хм… Это как же? Какими такими способами? Что же, брать приступом горком или исполком? А толку-то? Да и невозможное это дело. Там, в горкоме и исполкоме, милиция, а они – обыкновенные безоружные старики.

– Прошло то время, когда мы боролись, – скептически заметил один из стариков. – Миновало безвозвратно. Сейчас какие из нас борцы?

– Ну, я думаю, что всего умения до конца вы еще не растеряли, – ответил на это Крук. – Да и сыновья при вас имеются. Вот поглядите на этого молодого человека! – Он указал на Степана, молчаливо сидящего с краю. – Чем не помощник своему отцу? Красавец! Лыцар, как говорят у нас на родине. Неужто он не поможет? Неужто нет у вас душевной связи между вами и вашими сыновьями? Неужто ваши сыновья уже не украинцы?

Какое-то время старики смотрели на Степана, а затем один из них спросил у Крука: