Помоги проекту - поделись книгой:
В своих проповедях он ввел термин «мостазефины», которым он характеризовал угнетенных, обездоленных, хотя, как говорят специалисты-исламоведы, в Коране этот термин обозначает тех, кого надо брать под опеку, включая немощных и слабоумных. Хомейни даже выбросил лозунг «мостазефины всех стран, соединяйтесь в борьбе против империализма Востока и Запада!».
Пришло время, и в феврале 1982 г., выступая перед депутатами парламента, он заявил: сейчас в стране правит «средний класс» – опора всего общества; пока существует «средний класс» – будет и опора исламской республики. Где же мостазефины? Пропали. Хомейни уже начал готовить идеологическую платформу для обоснования открытой смычки духовенства с иранской буржуазией – процесс, на мой взгляд, неизбежный ради сохранения духовенства у власти.
Это было, однако, позже. А сейчас – ко времени нашего описания, летом 1981 г., – была ликвидирована неожиданно возникшая было для духовенства опасность в виде «наполеонства» президента Банисадра. Казалось, что верх взял его противник Бехешти… Ан не тут-то было! Верх взял Хомейни.
Бехешти
Это имя уже упоминалось нами ранее, давалась ему походя и характеристика. Надо теперь закончить его жизнеописание личными впечатлениями.
5 февраля 1980 г., сразу после вступления Банисадра на пост президента, я встретился с Бехешти. Хотелось поближе познакомиться с видной фигурой внутриполитической жизни страны, выяснить, насколько соответствуют действительности восторженные высказывания о нем послов западных стран. В Бехешти западные дипломаты видели реального претендента на власть в стране – намного более сильного, чем Банисадр, и сильнее, чем объявленный Хомейни своим преемником аятолла Монтазери, у которого, кроме слепой (или родственной?) привязанности к Хомейни, ничего заслуживающего внимания не отмечалось.
Действительно, все действия Бехешти, начиная с создания партии своего прикрытия – Исламской республиканской партии, свидетельствовали о холодном и безжалостном расчете в продвижении к власти. Он явно симпатизировал западным странам. Поэтому, когда в январе 1981 г. один из «студентов», захвативших американское посольство, в письме в газету «Моджахед» сообщил, что среди найденных в посольстве США документов были материалы о трех встречах Бехешти с американским генералом Хойзером, приезжавшим спешно в Тегеран в революционные дни осени 1978 г., этому никто не удивился.
…Бехешти принял нас в качестве председателя Исламского ревсовета в одной из комнат парламента. Комната была небольшой, неряшливо убранной, а точнее – просто грязной. В ней, наверное, ранее помещались какие-нибудь технические служащие.
Бехешти сидел за письменным столом. Мы – на стульях у стола. Был он немного простужен, часто сморкался в бумажные салфетки, выбрасывая их в корзину.
Я рассказал Бехешти, что обращаемся к нему как к главе фактического правительства за содействием в решении некоторых практических вопросов в обоюдных интересах. На стройке ТЭС «Рамин» в Ахвазе, где советские специалисты оказывают содействие иранцам, опять проблемы. Иранские рабочие не хотят наниматься на работу к иранским субподрядным фирмам, а требуют работать по прямому найму у советских организаций. Мы на это пойти не можем, иначе это будет вмешательством во внутренние дела. Да и иранское министерство труда против этого, но власть еще, видимо, слабая, рабочие волнуются, кто-то их подстрекает. Отметил и другую проблему: необходимость ускоренной подготовки квалифицированных кадров иранских рабочих, поскольку мы не считаем правильным идти на удовлетворение требований иранских организаций о всемерном увеличении числа советских специалистов в Иране. Страна должна заблаговременно готовить свои кадры, и мы можем в этом деле оказать всестороннюю помощь. Заодно рассказал о масштабах нашего взаимовыгодного и равноправного сотрудничества с Ираном в торгово-экономической области.
Бехешти вел себя как актер: говорил медленно, с властными интонациями, как бы назидательно.
Сначала он спросил, почему ТЭС «Рамин» будет работать на газе, а не на мазуте, не ядовит ли (?!) газ.
Мы дали ему исчерпывающий ответ. Тогда он позвонил министрам труда и энергетики. Характерно, что себя он в телефон не называл – и так должны голос знать – спрашивал министров густым, медленным басом. В трубке что-то ему отвечали. Он выслушал, не прерывая, высморкался в бумажную салфетку и глянул на нас торжествующим взглядом.
– Все дело в том, что вы хотите нанимать рабочих напрямую, без иранских фирм. Кроме того, вы хотите увеличить число советских специалистов, а мы против этого! – сказал он.
Вот так-то! У меня аж руки опустились. Как раз все наоборот. Я вновь повторил ему существо вопроса. Бехешти был заносчив и важен.
– Мои министры знают, что говорят, – ответил он.
– Ну хорошо, – сказал я. – Ваши министры сказали вам неправду. Уже то, что вы им позвонили, дает им понять, что вы проявляете интерес к этим вопросам. Это мы и используем в разговорах с вашими министрами и до правды доберемся.
Обстановку, т. е. оплошность Бехешти, надо было смягчить. Я сказал, что хотел бы побеседовать о советско-иранских отношениях вообще. Рассказал о характере нашего государства, его политике, поддержке революционных движений, симпатиях к иранской революции. Отметил, что уже прошел почти год после революции, однако существенных перемен к лучшему в практических делах не наступило. В чем тут дело?
Бехешти резко и быстро сказал: есть два препятствия. Первое: имеются «секретные доклады» об участии «русских агентов» в разжигании волнений в иранском Азербайджане, о подрывной деятельности там «советского генконсульства».
Я ответил: никаких «русских агентов» в иранском Азербайджане нет, как и нет там советского генконсульства.
Бехешти смутился: «Ну, может быть, там есть ваше торгпредство, не придирайтесь, я мог запамятовать».
Ответил ему, что и торгпредства нет, сказал, что этот «секретный доклад» – такая же фальшивка, как недавняя листовка-письмо к советскому послу с просьбой о присылке советских войск.
Бехешти огрызнулся:
– Мы умеем отличать правду от лжи!
– Возможно, это и так, но та стряпня, о которой вы упоминаете, точно такого же свойства, как была при шахе, когда причины всех внутренних волнений возлагали на Советский Союз…
…Через год с лишним Бехешти удалось добиться смещения Банисадра с поста президента. Казалось, открываются возможности для продвижения Бехешти к власти. Но летом 1981 г., когда я находился в отпуске в Москве, в Иране произошли невероятные драматические события. Вслед за бегством Банисадра в Париж в стране начались массовые аресты тех, кого можно было отнести к людям, симпатизировавшим смещенному президенту. Для многих появилась и возможность сводить личные счеты.
Как всегда, такая обстановка стала удобной и для террористической деятельности. Кто-то убил Аята – видного деятели ИРП. А затем поступило сенсационное сообщение: мощным взрывом было обрушено здание, где заседало руководство ИРП во главе с Бехешти, на нем присутствовали многие министры и другие видные деятели, группировавшиеся вокруг Бехешти. Бехешти погиб. Присутствовавшие на заседании Раджаи, Рафсанджани и Набави остались живы – они по каким-то причинам раньше покинули заседание.
Были объявлены выборы нового президента. Им стал Раджаи – бывший премьер-министр, послушный исполнитель воли религиозно-политических деятелей, главный противник Банисадра. Премьер-министром был назначен Бахонар – религиозный деятель.
Однако в тот день, когда они совместно рассматривали планы борьбы с террористами, в здании, где они находились, – служебной части канцелярии премьер-министра – произошел опять взрыв. Оба были убиты.
Хомейни назначил президентский совет в составе Рафсанджани, Ардебили и Няни (все политико-религиозные деятели высокого сана), премьер-министром – Няни. Объявили, что скоро будут выборы нового, третьего по счету, президента.
Снова аресты, аресты, облавы, расстрелы… За несколько месяцев после побега Банисадра, как сообщали, было расстреляно более 900 человек. И тем не менее взрыв за взрывом: убит генеральный исламский прокурор Нуддуси, такая же участь постигает ряд известных религиозных деятелей – ставленников Хомейни в провинции.
Когда в первых числах сентябре 1981 г. я вернулся в Тегеран, некоторые районы его было трудно узнать. У зданий штабов пасдаров, их казарм, исламских ревсоветов, министерств, не говоря уже о районе, где размещалось правительство, – уличные укрепления: каменные будки с бойницами, откуда торчат рыла пулеметов; бункеры из мешков с песком, в которых к прикладу автоматических винтовок припали пасдары; проезжая часть улицы исковеркана волнистыми ребрами – чтобы нельзя было развить скорость, автомобили ехали медленно, уродливо медленно переваливаясь с носа на корму (эти надолбы мы прозвали «тегеранские волны»), иногда эти «волны» делались такими высокими, что проезжать можно было только зигзагами. Одним словом, повсюду напряженная атмосфера. И действительно, то в одной, то в другой части города, иногда днем, прямо днем на оживленной, полной народу улице взрывалась граната, бомба – убитые, раненые…
Исламская республиканская партия и «хезбаллахи» валили все на моджахедов и другие левые организации. Но уж слишком они усердствовали в этих быстрых и немедленных обвинениях. У иностранных послов западных и ближневосточных стран складывается мнение, что нельзя все приписывать моджахедам, в стране действуют самые разнообразные силы, в том числе и в правящих кругах, – в борьбе за власть.
Несмотря на значительный урон, который понесло политико-религиозное руководство страны, главная фигура осталась у власти и ее позиции стали еще прочнее – это Хомейни, его непосредственное окружение и те, кто ему предан и не может претендовать на какое-либо равенство с ним. Правда, становилось известным, что «великие аятоллы» не очень-то были довольны таким разворотом событий. Они считали, что Хомейни слишком много берет на себя в интерпретации ислама, что его линия на вовлечение духовенства в управление государством ведет лишь к усилению ответственности за все, что происходит в стране, и, наконец, такая активизация политической роли духовенства просто становится физически опасной для духовных деятелей.
У Хомейни и тех, кто вокруг него, видимо, была другая точка зрения: с политической арены устранена не только либеральная буржуазия и кое-кто из конкурирующих религиозно-политических деятелей. Остается очень опасный соперник – моджахеды, самая боевая левая организация, если ее ликвидировать – с остальными левыми справиться будет легче. Тогда можно было говорить о полном и нераздельном господстве духовенства во внутренней жизни Ирана.
Подавление левой оппозиции
Следующим объектом для подавления были «моджахеды» – боевая сплоченная группа левых взглядов, не отрицавших ислама, но выступавших за коренное переустройство общества. Она представляла, с точки зрения духовенства и тех, кто лепился вокруг него, пожалуй, наибольшую опасность. К моджахедам примыкала значительная часть революционной молодежи, верившей в ислам как учение о социальной справедливости. Ведь само духовенство никаких мер для установления социальной справедливости не предпринимало. А у моджахедов – конкретная программа, основывающаяся, как они говорят, на Коране.
И вот уже на улицах устраиваются нападения на демонстрации моджахедов. Дело, как всегда, доходит до спровоцированных вооруженных столкновений. На улицах – уже кровь тех, кто делал революцию. На моджахедов обрушивается лавина обвинений в измене исламу, родине, предательстве, шпионаже.
Моджахеды не сдаются, из всех оппозиционных режиму сил они проявляют наибольшее упорство. Несмотря на официальный запрет, на улицах можно видеть девушек и молодых парней, из-под полы продающих свою боевую газету «Моджахед». Облавы следуют за облавами, но организацию вытравить не удается. Тогда власти прибегают к методам варварского устрашения: на глазах родителей вешают 12—14-летних «моджахедов», захваченных с оружием. По всей стране проносится глубокая, с болью волна возмущения. Но в ответ – новые расстрелы, аресты. Часто моджахеды, чтобы не подвергаться зверским пыткам, подрывают сами себя гранатами, когда оказываются в безвыходном положении. Казалось бы, уже вот все – разгромлено. Но в ответ – вдруг мощный выход на улицы десятков тысяч моджахедов с оружием, следуют нападения на штабы пасдаров, «хезболлахов», подожженные автомашины на улицах. Вновь стрельба. Но всем понятно: моджахеды живы, не сломлены. Действия, конечно, с отчаяния, иногда неразумные, но последовательные с точки зрения логики борьбы, которая ведется против них.
Конечно, не избежала своей участи Народная партия Ирана (НПИ), или, как ее еще называют, «партия Туде». Она так же, как федаи и моджахеды, полностью поддержала революцию, затем смирилась с ее трансформацией в «исламскую» революцию, выступала в поддержку режима, даже объявила религиозно-политическое духовенство «революционными демократами», хотя и подвергала его критике за непоследовательность, за нападки на Советский Союз, на коммунизм.
Если НПИ пока не представляла опасности для режима, то потенциально она могла ею стать. С ней было решено покончить в последнюю очередь. Небольшие налеты, наскоки начались с первых месяцев после революции, подготавливалась, так сказать, почва для разгрома.
После нанесения успешных сокрушительных ударов по федаям и моджахедам – наиболее сильным в физическом плане противникам режима – справиться с НПИ было легче.
Решающий удар по ней был нанесен летом 1982 г. уже после моего отъезда из Ирана.
Левое движение в Иране сыграло решающую, ударную, т. е. главную роль в иранской революции 1979 г. И в этом его историческая заслуга. Оно, однако, в силу конкретных условий страны и исторических причин не смогло объединиться и повести за собой народ в самый сложный для любой революции период – послереволюционный. Оно было физически разбито их идейными противниками и подавлено.
Свершилась «третья революция».
Наведение «порядка» в своем лагере
Встав единолично у власти, духовенство, тем не менее, не представляло собой группировку с полным единомыслием. Мы уже упоминали о борьбе с аятоллой Шариат-Мадери – старшим среди «великих аятолл», который был главой исламской общины Ирана до приезда Хомейни из ссылки. Его начали всячески компрометировать за связь с шахом и его властями. Затем Шариат-Мадери фактически посадили под домашний арест в Куме, т. е. не дали ему ни выступать перед своими приверженцами, ни принимать посетителей.
В начале января 1980 г. в Куме разразился скандал: сторонники Шариат-Мадери устроили погромы, требуя освобождения его из-под домашнего ареста. Побили магазины, дома, двинулись к дому Хомейни. На защиту поспешили пасдары, армейские части. Узнав о стычках в Куме, азербайджанцы – сторонники опального аятоллы в Табризе – вновь захватили радио и телевизионную станцию. Конфликт вспыхнул с большой силой. Выступление власти подавили, объявили: «Вчера, дескать, когда стало известно о готовящемся выступлении, Шариат-Мадери попросили обратиться к своим сторонникам с просьбой воздержаться от выступлений, но он отказался это сделать. Так вот: сегодня от него уже потребовали, чтобы он не поддерживал «контрреволюционеров», не то…»
На следующий же день были спешно организованы демонстрации на улицах «за единство – против Шариат-Мадери» с призывом в знак поддержки этого лозунга… не работать неделю!
В дальнейшем были кое-какие попытки сторонников Шариат-Мадери установить с ним контакты, но безуспешно – он сидел фактически пленником в Куме. Ну а конец ему придумали стандартный. В 1982 г. его вместе с авантюристом Готбзаде обвинили в «заговоре».
Шариат-Мадери показали по телевидению, он в чем-то каялся – в чем, мало кто понял. На нем поставлен крест. Так же, как и на Бехешти.
Других «мятежных» аятолл просто арестовали, как, например, Техрани из Мешхеда.
Как-то в начале 1982 г. мы подсчитали, за послереволюционное время, т. е. за три года, было убито более 70 видных религиозных деятелей, имена которых были широко известны по всей стране. Это, несомненно, отражение внутренней борьбы, в том числе и внутри самого духовенства.
Хомейни продолжал расчищать путь идеологически. В апреле 1980 г. очень пышно отмечался день рождения двенадцатого имама, в соответствии с официальной легендой скрывшегося несколько веков тому назад. Его возвращения для справедливого суда на землю вечно ждут мусульмане-шииты. Хомейни уже объявлен, правда неофициально, как говорят «в народе», земным наместником этого имама.
Хомейни выступает в этот день: «Сегодня самый светлый праздник, если Мухаммед (основатель религии) – святой для всех мусульман, то «скрытый имам» (имам закрам) – святой для всего человечества. Я не могу назвать его первым, – скромно говорит Хомейни, – потому что нет второго» (!).
Исламизация
С процессом укрепления у власти духовенства все сильнее шла так называемая «исламизация» страны, т. е. установление такого же порядка отношений между людьми в самых различных сферах человеческого общения, который, как считал Хомейни и те, кто ему поддакивал, отвечает нормам «настоящего ислама».
В экономической области с «исламизацией» дело шло туго попросту по той причине, что никто не знал, что именно в экономике соответствует нормам ислама. Сами духовные деятели – люди богатые, они не могут поступиться своим богатством, поскольку по Корану частная собственность неприкосновенна. Заявили было о необходимости национализации внешней торговли, о конфискации в пользу «обездоленных» имущества сбежавших за границу богатеев, ан нет – всемогущий Наблюдательный совет, стоящий над парламентом, почел эти дерзости делом недозволенным, противоречащим Корану. На том дело и кончилось.
Рьяно выступали в первые дни после революции «исламские экономисты» – теоретики, так сказать, за создание банков, которые давали бы взаймы без процентов. Исламский принцип: нельзя из одних денег делать большие деньги. Нет, ничего не вышло: не нашлось желающих даром деньги ссужать, ведь они не лишние, они могут «работать» где-то в другом месте, создавая прибавочную стоимость.
У крестьян главная надежда была – получить землю от помещиков, государства, шахских владений, да и духовенство имело немало земель. Начали разрабатывать закон, уточнять, урезать права крестьян, а потом и вовсе последовал окрик сверху: нельзя покушаться на частную собственность!
Появилась было форма проявления сознательного отношения к труду как части общественно-полезного дела. Я имею в виду движение так называемого «созидательного джихада», т. е. добровольную бесплатную работу на строительстве домов в сельских местностях, дорог, помощи в сборе урожая и т. д. Но и эта полезная форма труда носила в значительной степени показной характер и, уж конечно, никакой существенной роли в экономике страны не играла. А потом и заглохла.
Кстати говоря, наибольших прав для себя требовали многочисленные мелкие и средние лавочники – опора духовенства. Недаром Хомейни признал, как мы уже указывали выше, что опора исламской революции – средний класс, ради его интересов она и делалась.
Если в экономике «исламизация» была равна нулю, то вовсю она развернулась в других сферах – нематериальных.
Прежде всего сильный удар был нанесен по культуре. Этот удар назывался «культурной революцией». Формально овладевший религиозными догмами человек объявлялся выше ученого («осел, нагруженный книгами»).
Казалось бы, первым проявлением культурного подвига должна была стать ликвидация неграмотности в Иране, она была велика – называли 70–80 %. Новой власти следовало бы начинать с массового обучения родному языку, с тем чтобы широкие слои народа приобщались к своей культуре и культуре всего человечества. Даже шах вел довольно энергичную кампанию борьбы с неграмотностью. Но исламские власти поступили иначе. Они прежде всего ввели обязательное изучение арабского языка – только потому, что на нем написан Коран. В школах было немедленно введено строго раздельное обучение.
Летом 1980 г. были закрыты университеты «на два года» под предлогом пересмотра программ, приведение их в исламский вид. Была и другая причина – избежать концентрации молодежи, студентов, явно критически настроенных к вводившимся порядкам. Вера была объявлена выше знаний.
В конце сентября 1981 г. открылись начальные школы. По этому случаю на улицах демонстрации… школьников. Идут дети разных взглядов, кричат исламские и политические лозунги, которые наверняка не понимают. Особенно стараются девочки. Мальчишки так себе, шаляй-валяй, а девицы старательно истошны. Хомейни обратился с посланием по этому поводу; оно – сплошное заклинание от… левизны и знаний. Ничто другое, кроме ислама, – прямо-таки страх сквозит в этом послании, не дай бог знаний, кое-какие в голову придут! Нет, Коран – начало и конец всего! «Если мы в детстве не привьем ислам, – вещает вождь, – мы все пропали!»
Для проведения «культурной революции» создан «штаб». В нем руководят необразованные, вынырнувшие откуда-то авантюристы: Фарси, Хабиб.
Дела с этой «революцией» идут туговато, встречается сильное сопротивление интеллигенции, студентов. Да и вообще рядовые иранцы не понимают: почему надо забыть про Фирдоуси, Хафеза, Саади, Омар Хайяма, Рудаки и других светочей древней иранской культуры. Только потому, что там не прославляется ислам? Как можно так быстро и неубедительно переоценивать ценности? Говорят, что эти классики литературы воспевали лишь царей и ничего не говорили об угнетенных. А может быть, причина в том, что сказал бессмертный Фирдоуси в «Шахнамэ»: «Наши отцы также чтили Бога. Арабы заставили нас обращаться в своих молитвах к черному камню, а те обращались к огню, горевшему чудными цветами радуги. Что же достойнее поклонения?»
В январе 1982 г. университеты все еще закрыты. Даже предложения Фарси и Хабиба, тянущие молодежь в Средневековье, не принимаются высшим духовенством – мало ислама. Руководители «культурной революции» идут к Хомейни, жалуются, тот отвечает кратко: «Разберемся». Ему говорят, что духовенство против открытия факультетов гуманитарных наук, дескать, и так слишком много вольнодумства. Спрашивают у Хомейни: что же относится к гуманитарным наукам? Хомейни ответил: «Это этика и культура ислама?» Его спросили: «А география?» Он ответил: «География – это не наука, о ней ничего в Коране не сказано».
В конце января 1982 г. во время беседы в МИДе с зав. европейским департаментом спросил его, почему запрещены в Иране столь популярные курсы русского языка. Тот ответил, что «штаб по проведению культурной революции» считает, что для рассмотрения этого вопроса нужно прежде всего определить,
Я все-таки усомнился: действительно ли по всей стране запрещено свободное изучение не только русского, но и других иностранных языков? Ведь, например, посольство ФРГ открывает специальную школу на немецком языке, чтобы дети иранцев могли ее посещать (в основном, конечно, верхних слоев общества), существуют курсы английского и французского языков. Мой собеседник лишь мог буркнуть что-то насчет сохранившихся «плохих привычек».
Мы уже говорили о запрете всякой неиранской музыки, а из самой народной музыки было изгнано все женское пение и всякая «лирика». Революция родила много интересных и искренних маршей-песен, но они тонули в куче примитивных композиций.
Сильный удар был нанесен по изобразительному искусству. Появилась, правда, масса плакатов, иногда весьма выразительных, но чаще всего изобразительная продукция смаковала кровь, жертвы, жестокости, страдала натурализмом при весьма бедном, скажем, идейном содержании.
Кинотеатры после нескольких послереволюционных месяцев свободы были закрыты. Причина была объявлена очень простая: власти не имеют критериев, какие фильмы можно показывать. Позднее они открылись, только были запрещены все советские фильмы.
В конце 1980 г. Хомейни дал разъяснение: «Шахматы – дело запретное, разжигают ненужный азарт. Они так же вредны, как и университеты». Видимо, игра в шахматы продолжалась, так как в канун 1982 г. он издал официальную фетву о запрете игры в шахматы, даже если и играют не на деньги. Аналогичной участи подверглась традиционная народная игра – нарды. Впрочем, на улицах и в лавчонках вы всегда могли купить и шахматы, и нарды, не говоря уже об игральных картах. Так что фетва фетвой, а жизнь жизнью.
Спорт стал делом только мужчин, особенно два любимых иранцами вида: футбол и классическая борьба. Уровень, конечно, понизился. И немаловажную роль сыграло искусственное отделение иранских спортсменов от остального мира. Началось это с отказа участвовать в Московской олимпиаде 1980 г. Несмотря на антиамериканские лозунги, иранское руководство последовало за США и некоторыми другими западными странами, не пустив в Москву своих спортсменов, хотя иранский олимпийский комитет был решительно за участие, даже Банисадр был «за». Готбзаде был «против», он следовал американской линии, но тем не менее просил нас неофициально «устроить» билеты для его родственников на Олимпийские игры в Москве.
Положение в стране
Экономическое положение Ирана с начала событий, предшествовавших революции, т. е. с весны 1978 г. и вплоть до того времени, как я покинул Иран – весной 1982 г., так и не стабилизировалось.
С самого начала революции ее руководители ясно заявили об отказе от гигантских планов шаха ускоренной индустриализации страны. Более того, последовали «обоснования» духовных деятелей о том, что промышленность вроде бы вообще не нужна идеальному исламскому обществу, каковым им уже мерещился Иран. «Проживем с малыми потребностями!» – убеждали муллы людей. Особо забеспокоились многочисленные лавочники: что же будет источником доходов, если резко сократится выпуск и, следовательно, потребление товаров?
Замерли многочисленные стройки, уныло торчат строительные краны, ржавеют от дождей, заносятся зимой снегом, летом – песком. Гниет и арматура, ежами торчит во все стороны из недостроенных домов.
Крупная проблема – добыча нефти. Нефтяной экспорт при шахе субсидировал все экономическое развитие Ирана, служил источником оплаты импорта не только продовольствия, оборудования, предметов роскоши, но и вооружения.
Новое иранское руководство после революции объявляет о решении резко, в три раза, сократить добычу и, следовательно, экспорт нефти. Стране не нужно столько денег, обойдемся малым (а может быть, дело было в нехватке запчастей и бегстве иностранных специалистов?). Прекращается экспорт газа в Советский Союз под надуманным предлогом недостаточно высоких цен, хотя поставками газа Иран расплачивался за построенные с помощью Советского Союза крупные промышленные предприятия. Газ опять стал сжигаться на промыслах.
Постепенно деньги в казне таяли. Захват американских заложников и последующее их освобождение, которое вылилось фактически в удовлетворение требований американцев об уплате американским фирмам их «потерь» от иранской революции, нанесло ощутимый удар по казне. С началом войны с Ираком срочно стали требоваться громадные средства на закупку на международном черном рынке по спекулятивным ценам вооружения, боеприпасов и запасных частей.
Снова ставится вопрос об увеличении добычи нефти. Помогает и происшедшее повышение цен на нефть. Валютное положение несколько улучшается. Но главное – промышленная активность низка. В стране массовая безработица. А у правительства вообще нет никаких планов экономического развития, даже концепции «исламской экономики» нет. Серая, безрадостная, бесперспективная жизнь.
Деревня в несколько ином положении. Она, если не будет катастрофических природных событий, сама себя прокормит. А вот городу будет давать в зависимости от того, что сама сможет купить в городе.
Пока в городе есть товары, идут и сельскохозяйственные продукты в город. Сельскохозяйственное производство даже увеличивается, безработные тянутся обратно в деревню, а раньше их соблазнял город с его стройками и возможностью быстро разбогатеть.
Однако приходится говорить об экономическом хаосе. Это чувствуем мы, имея повседневные контакты с новыми иранскими руководителями экономики, поскольку экономические связи с нашей страной довольно внушительны. Обыватель или просто иностранец ощущает этот хаос, видя пустые лавки без товаров, взлетевшие цены и… появление сотен тысяч мелких торговцев, продающих всякую мелочь на тротуарах, в примитивно, наспех сделанных киосках, ларьках, в том числе на красивых больших улицах, где раньше строго-настрого запрещалось появляться уличным торговцам. Тогда горели огни рекламы шикарных магазинов, где продавались изделия всех стран мира.
Первой жертвой «регулирования» торговли по-исламски стали… торговцы музыкой. Эти магазины закрыли из-за торговли «неподобающим товаром» – пластинками, кассетами, нотами, в том числе и классической музыкой. Ретивые лавочники выплеснулись все же на тротуары со своими стереофоническими проигрывателями, несмотря на периодические облавы пасдаров. Торговать начали почти все. Город превратился в какую-то разнузданную ярмарку.
Большие перемены происходили в армии. Почти каждый день. Чистки следовали за чистками. И все-таки армия оставалась армией – организованной силой. Все остальное в стране было либо полностью разрушено, либо стояло в бездействии, либо создавалось. Армия как организованная сила оставалась.
Родилась идея: заменить армию пасдарами и народным ополчением – «басиджами». Монтазери выступал рьяно за то, чтобы у пасдаров были и тяжелое оружие, и танки, и самолеты, и даже командные училища. Но не так-то все просто. В армии менялись командующие, но все они оставались профессионалами – военными с неплохой выручкой. А что у военных на уме – не известно.
Война с Ираком дала повод духовенству убрать армию из городских гарнизонов, направить ее подальше в районы боев. Банисадр явно тяготеет к армии, она – к нему. Происходят выпуски офицеров из училищ, и хотя во всех военных ритуалах появилось много наносного – исламского, все же армия остается армией. И технику офицеры должны хорошо знать. Чтобы пилотировать оставшиеся с времен шаха «Фантомы», одного знания Корана мало, да и крупнокалиберное орудие с помощью молитвы не наведешь. Поневоле на руководящие посты в армии выдвигались люди со знанием своего дела, а не Корана. Но вот удар. В конце сентября 1982 г., подлетая к Тегерану, разбился транспортный самолет С-130, на борту которого была практически вся военная верхушка, уже накопившая боевой опыт в войне с иракцами! Что это – диверсия? Случай? Ответ на долгое время, наверное, останется неясным. Были известны достоверно лишь некоторые вещи: армейцы видели попытки духовенства подменить армию «корпусом стражей исламской революции» – пасдарами; армейские части, как это ни парадоксально, не очень-то бросали в бой против иракцев – по минным полям голыми пятками маршировали, взрываясь и расчищая тем самым проходы, ополченцы, так называемые «басиджи». Духовенство опасалось, что победа над иракцами может быть добыта армейцами, тогда они неизбежно будут выдвигать свои требования перед власть имущими; в армии появилось множество мулл – «идейных наставников», заставлявших всех молиться по пять раз в день, невзирая на обстановку, даже соблюдать сорокадневный пост «рамадан»; в армии прогрессивные и патриотически настроенные офицеры, не стесняясь, говорили: «Дайте нам только выиграть войну, тогда мы возьмемся за социальное переустройство». Одним словом, у духовенства было много причин опасаться армии как единственной организованной силы в стране. В решающий момент во время революции армия сказала, что она будет «держать нейтралитет», и тем самым помогла ей. Ну а сейчас – будет ли в гипотетический решающий момент армия поддерживать духовенство, которое заботится лишь о собственном благополучии и всячески унижает армейцев?
В стране на руководящих постах появилось много, мягко говоря, странных молодых людей, в основном приехавших из США. Они быстренько отпустили нужной величины бороды, надели что похуже и стали «руководить», занимать посты министров, их заместителей, губернаторов, вице-губернаторов, начальников управлений, отделов в министерствах и ведомствах. Необходимыми знаниями они явно не обладали, так, кое-чему научились. Но командовали резво. Отличало их одно – резко отрицательное, доходящее до враждебности отношение к Советскому Союзу. Исламские обряды исполняли исправно, даже с налетом кокетства – смотрите, мол, я все знаю, что и как нужно делать, несмотря на то, что пробыл 10–15 лет в США. Кричали они и «смерть Америке!», но как-то вяловато, зато с удовольствием и во весь голос – «смерть Советскому Союзу!».
С такими людьми нам приходилось иметь дела каждодневно, проявляя при этом необходимую выдержку. Одним из таких деятелей был новый губернатор провинции Гилян. В начале 1981 г. познакомился с ним. Были и практические дела, и… интересно было взглянуть на человека, который утверждал и клялся, что сам видел «летающие тарелочки» над… зданием советского консульства в Реште. «Тарелочки», постояв некоторое время, затем направлялись в сторону Каспийского моря, значит – в Советский Союз, к себе домой. Прибыв в Решт, мы увидели, что на всем длинном каменном заборе нашего консульства намалевано большими буквами: «Шпионское гнездо США и СССР». Рядом «корпус стражей исламской революции» устроил себе казармы из бывших армейских. Только теперь все здесь выглядит по-другому: понастроили бойниц, где круглосуточно дежурят у пулеметов, подняли забор, ощетинили его колючей проволокой… Одним словом – крепость. Это, конечно, признак слабости власти, а не силы.
Губернатор – маленького роста, с лихорадочным блеском в глазах – тряс руку, начал из Корана по-арабски, сам перевел на английский… И пошел, пошел учить нас антиимпериализму. Навязчиво, примитивно и… неискренно. Еле-еле удалось повернуть его на практические вопросы, а в отношении его ярого антиимпериализма ответить: «Придет время, поймете, возможно, сами, кто по-настоящему борется с империализмом».
Сам губернатор учился, конечно, в США, затем преподавал физику в школе. Кончил беседу дружелюбно, тряс руку, клялся в дружественном расположении.
Но вот через день газеты поместили сообщение о беседе губернатора с советским послом. Со слов губернатора, конечно. Там говорилось, что он, губернатор, уличил советского посла во лжи (?!). Дескать, посол говорил о готовности его страны развивать торгово-экономические связи, а «мы – иранцы – этому не верим» (?!). И еще, конечно, какие-то поучения, которые он якобы делал послу. О чем говорил посол, разумеется, не писали. Пришлось посылать официальную ноту протеста в МИД Ирана.
Уже тогда, находясь в Реште, мы как-то особо почувствовали, что губернатор-то явно не к месту, не вписывается он в местную обстановку, какой-то чужой людям. Да нам гилянцы и говорили о неприязни к нему со стороны местных жителей. Мы поэтому не особенно удивились сообщению, что этот губернатор стал жертвой террористического акта, не известно как и кем совершенного.
Коснулась «исламизация» и армян, живущих в Иране. Всего в Иране армян насчитывалось около 220 тыс. человек, из них 130–150 тыс. человек жили в Тегеране, где было 26 армянских церквей, в том числе одна католическая, и 27 школ для армянских детей. Люди другой культуры, другого вероисповедания, образа жизни – армяне жили своей жизнью как небольшая колония. Привилегий особых не имели. Старались держаться вместе, объединялись в клубы, объединяла их также церковь, которая, однако, не признавала эчмиадзинского католикоса, а находилась в ведении «католикоства», управляемого… из Бейрута. И в Иране среди армян были и миллионеры, и крупные лавочники, и более мелкие собственники-ремесленники различных профессий. Много среди армян было интеллигенции. Часто совершали поездки в Советский Союз. Постоянно шел процесс репатриации желающих. Список был длинный – более 30 тысяч человек, иранские власти строго регулировали: отпускали на родину около 500 чел. в год. В целом армяне хорошо относились к Советскому Союзу, хотя, возможно, и состояли в разных партиях.
Иранское исламское духовенство не могло не обратить внимания на эту большую и довольно организованную, хотя бы и вокруг церквей, группу населения. Вообще можно сказать, что всякая организованность какой-либо группы населения как-то инстинктивно настораживала духовенство, оно как бы чувствовало для себя опасность от всего более или менее организованного и не находящегося полностью под его властью: армии, партий, союзов, обществ, даже армян…
Поделиться книгой: