Помоги проекту - поделись книгой:
— Понимаете, мы болели, — стала оправдываться женщина. — То есть мы и сейчас болеем и ещё долго, видимо, будем болеть.
— Понимаю, понимаю… — растерянно заулыбался кондитер.
Лишь когда большой кремовый торт взмыл в небо, он понял, что это пришли за ним. Это была Женечка! То есть не была, а… получается, что был! Сам Женечка и его мама! Как же он их сразу не узнал! Но ошеломительная новость и радость от неё тут же испарилась, как только торт вспомнил, что он толстый. Он запаниковал: Женечка, пускай он и мальчик, всё равно не должен видеть его таким! Никогда! Ни за что! Уж лучше вечно сидеть в холодильнике, испортиться тут, быть съеденным тараканами (хотя никаких тараканов в кондитерской на углу Тополиной и Розмариновой никогда не было), чем предстать перед Женечкой в таком виде!
Но было поздно. Олег Викторович уже укладывал его в коробку, а мама доставала деньги из кошелька.
— Подождите, — вдруг сказал мальчик голосом старичка.
— Что такое, Женечка? — всполошилась женщина в кремовом платье.
— Мама, можно я его прямо тут съем? Он такой красивый! — сказал мальчик и на одну короткую секунду перестал смахивать на старичка.
— Ну конечно!
А потом большой кремовый торт снова вынули из коробки, положили на блюдо, поставили на столик у окна, рядом с чайными чашками, разрезали на кусочки и стали есть.
И чем дольше ел Женечка, тем счастливее становилась его усталая мама. Большой кремовый торт таял на глазах и тоже… становился счастливым. Но не оттого, что он худел, а от чего-то другого.
История пятая
О просто ватрушке
Однажды в кондитерской на углу Тополиной и Розмариновой родилась ватрушка. Как её звали, не спрашивайте. Ватрушкам при рождении, в отличие от людей, не дают имена. Так что будем называть её «просто ватрушка». Хотя она была непростой.
Родившись, она первым делом хорошенько осмотрела сестёр. На противне их было ровно десять, и все они выглядели примерно одинаково. Ну, может, кто-то попышнее, кто порумянее, а в общем ватрушки были как близнецы. Но просто ватрушка сразу поняла, что она не такая, как все, что в ней есть что-то особенное. Даже не поняла, а почувствовала. Олег Викторович, кстати, тоже что-то такое почувствовал. Он усадил просто ватрушку на полку впереди всех — на самое видное место. Может, это было совпадением, а может, и нет. Но факт — вещь упрямая: всем сразу захотелось ватрушек.
— Мне вон ту, пышненькую! — просила одна девочка у папы.
— Хочу эту, румяную! — требовала другая девочка у дедушки.
Всякий раз детский палец показывал именно на просто ватрушку, а не на кого-нибудь из её сестер. И всякий раз ей удавалось ускользнуть от кондитера, прячась за чью-нибудь широкую спину. Вместо неё с полки брали какую-нибудь сестру, и ватрушка продолжала восседать там, как королева. Она радовалась такому всеобщему вниманию к себе и даже загордилась. Совсем немного, правда.
«Вот я какая! — думала ватрушка. — Вся из теста и творога! Просто прелесть! Саму бы себя съела!»
Сестры на неё обижались за нескромное поведение, но ватрушка не обращала на это внимание. Всё равно их быстро раскупали — быстрее, чем горячие пирожки. Ватрушка махала им вслед платочком и опять радовалась за себя и свою такую особенную, длинную жизнь в кондитерской. На месте родных сестёр появлялись двоюродные и троюродные, потом к ватрушке стали подсаживать племянниц и внучатых племянниц. Когда дело дошло до правнучек, ватрушка поняла, что стареет. Причём с катастрофической скоростью. Творог на ней затвердел и пожелтел, она даже стала попахивать. Никто больше не обращал на ватрушку внимания, не восхищался её красотой. На её место пришли другие, молодые ватрушки — тягаться с ними было уже не по зубам.
— Что делать? — ужасалась просто ватрушка, рассматривая своё морщинистое лицо в зеркале буфета. — Я старею, а хочется, наоборот, молодеть.
— Есть одно проверенное средство, — сказал ей паук, свесившийся вниз головой с потолка, — молодильное.
— Какое-какое? — не поверила своим ушам ватрушка.
— М-м-м… Как-то оно называлось… Забыл. То ли средство Макропулоса, то ли Бабакулоса — не помню.
— Достаньте мне его! — взмолилась ватрушка. — Прошу! Пожалуйста!
— Я-то достану, — замялся паук. — А ты согласна вечно быть молодой? То есть быть вечно молодой? — Тут глаза у него сильно сверкнули, сразу все восемь.
Ватрушка подумала, что паук над ней, наверное, издевается. Она не только согласна — она готова ради такого на всё! Но ватрушка не стала в этом признаваться, а то вдруг он передумает. Она просто сдержанно кивнула, мол, да, я согласна.
Всю ночь ватрушка не спала. Она всё представляла себе, как съест волшебное средство и сразу похорошеет. Помолодеет! И не на какие-нибудь там несколько дней, а на всю жизнь! Навсегда! Здорово, что ей подвернулся этот паук. Просто ватрушка была готова его расцеловать.
Паук не взял с неё ни копейки. Отдал средство с рецептом даром и уполз. Ватрушка его больше ни разу не видела.
И вот она опять расцвела! Она была молодой и красивой, как когда-то. Олег Викторович сразу это заметил. Он удивился, конечно, а потом пересадил ватрушку в оконную витрину. Теперь у неё была самая почётная должность в кондитерской — заманивать внутрь посетителей. И надо сказать, ватрушка прекрасно заманивала. Посетители валили к Олегу Викторовичу валом, и все требовали ватрушек. Ему даже пришлось ещё один противень покупать.
Шли годы, а ватрушка так и сидела в витрине среди муляжей. С ними было скучно — ни посплетничать, ни по душам поговорить. Один раз, правда, у неё появился друг — разноцветный леденец на палочке. Но тот был мечтателем и надолго в витрине не задержался — отправился в большое кругосветное путешествие на троллейбусе. А больше к ватрушке никого интересного не подсаживали.
Тогда она выбралась из витрины сама. Как-то раз, ночью. С тех пор у неё появилось хобби — давать советы. Жители кондитерской уважали её — она сразу это отметила — в силу возраста: всё-таки она тут считалась долгожителем. Её теперь звали не просто ватрушкой, а старой ватрушкой, хотя она и выглядела хорошо. К её мнению прислушивались, и старая ватрушка пользовалась этим, втираясь в доверие к неопытным кондитерским изделиям. Но, по сути, советы её были не так чтобы хороши, хотя и не безнадёжно плохи.
С годами и это увлечение ватрушки прошло. Она больше не выбиралась из витрины по ночам. Сидела на своём самом видном месте и тоскливо рассматривала Тополиную улицу. Люди, троллейбусы, голуби, бездомные коты не интересовали её, как прежде. Ватрушка смотрела на них и не видела, хотя глаза у неё были такими же зоркими. Морщинок и радикулита у ватрушки тоже не было — только хриплый старческий голос. Она всё чаще стала предаваться воспоминаниям. О детстве, проведённом в тазике с тестом, о юности в тёплой печи, о зрелости на прилавке. Наверное, ей бы хотелось вернуть это всё. Но, по правде говоря, за долгие годы жизни старая ватрушка совершенно разучилась хотеть и мечтать. И только одна тревожная мысль посещала её иногда — о пауке, свесившемся однажды с потолка. Старая ватрушка не помнила его лица, только голос.
И один раз, через много-много лет, когда в кондитерской уже не работал Олег Викторович, а работал Виктор Олегович, его пра-пра-правнук, она снова услышала паука.
— Вернуть всё назад? — просто спросил он. В этот раз он не свешивался с потолка, а прилетел на опавшем осеннем листе с самого неба. По крайней мере так показалось старой ватрушке.
— Да, — тоже просто ответила она.
Тёплые руки Олега Викторовича вынули её из духовки, бережно сняли с противня, усадили на поднос и отнесли на прилавок.
— Мне вот эту! — услышала ватрушка весёлый голос.
И ей тоже стало весело — впервые за долгие годы.
История шестая
Итальянская (страстная)
В кондитерской на углу Тополиной и Розмариновой жил-был кофейный тирамису. Он немного отличался от остальных жителей кондитерской, потому что был иностранцем. Он был из Италии. Тирамису так все и звали — наш итальянец. Потому что, с одной стороны, он был вроде бы «наш», а с другой — всё-таки итальянец. По-русски он говорил с певучим акцентом и при этом яростно жестикулировал. У него красиво получалось.
Наш итальянец очень гордился своим происхождением. Он всем рассказывал, что у него какие-то необыкновенные, очень длинные семейные корни.
— Моя пра-пра-прабабушка родом из Рима! — восклицал он.
— А где это? — живо интересовались ватрушки.
— Это далеко, — коротко отвечал наш итальянец, напуская на себя таинственный вид. — А дедушка — из Барселоны! Чистокровный итальянец!
— Барселона в Испании, — возражала маленькая шоколадка. Она часто смотрела передачу про дальние страны вместе с Олегом Викторовичем и знала, о чём говорит.
Но наш итальянец делал вид, что не расслышал. Он рассказывал жителям кондитерской про свою кузину — известную итальянскую певицу.
— У неё знаете какой голос? Не знаете? У неё бас! — рассказывал тирамису, воздавая руки к потолку.
— Да? — недоверчиво переспрашивала маленькая шоколадка. Она один раз смотрела передачу про оперу, и там сказали, что бас — это мужской певческий голос. И что у женщин баса не бывает.
— Ещё как бывает! — восклицал наш итальянец. — Мне лучше знать! — говорил он, и ромовые бабы восторженно заглядывали ему в рот. Все, кроме одной, самой пухленькой. Она очень нравилась нашему итальянцу, а он ей — не очень. Точнее, он ей совсем не нравился, это было очевидно. Ромовая баба считала тирамису зазнайкой и хвастунишкой. А от его громкого голоса и странного акцента у неё закладывало уши. Однажды она сказала:
— Не могли бы вы говорить тише? Я читаю книжку и не могу сосредоточиться. — Ромовая баба читала сборник кулинарных рецептов Олега Викторовича.
Если бы на её месте был кто-нибудь другой, тирамису бы страшно обиделся, как принято у итальянцев. Наверное, на всю жизнь. А тут он наоборот — обрадовался. Ромовая баба впервые говорила с ним!
Так что он не сдавался. Если честно, ему даже нравилось, что ромовая баба к нему равнодушна. Это значит, её нужно завоёвывать! А завоёвывать наш итальянец очень любил. Поэтому он придумал план. План по завоеванию возлюбленной. В нём было всего три пункта. Не много и не то чтобы мало. Этот план ему помог составить лучший друг, лимонный чизкейк.
Первым пунктом шёл букет.
— Букет должен быть гигантским! — посоветовал лучший друг.
— А где я его возьму? — растерялся тирамису. В кондитерской очень редко появлялись цветы. Да и то в основном из крема.
— Ну-у… — протянул лимонный чизкейк. — Что-нибудь придумай!
И наш итальянец придумал. Он решил сам сделать букет — тоже из разноцветного крема. Правда, у него не получилось. Тирамису залез в миску со взбитым маслом и весь перепачкался. В таком виде он пришёл к ромовой бабе в гости, здраво рассудив, что сам он гораздо лучше любого букета. Но возлюбленная ему не открыла, она в это время мыла голову.
Вторым пунктом плана шла серенада.
— Встанешь у неё под балконом и споёшь, — сказал чизкейк.
— Но у неё нет балкона! — воскликнул наш итальянец. — И потом, я не знаю слов.
— Тогда что-нибудь придумай. Итальянец ты или нет?
На самом деле не в балконе и не в словах было дело. Просто тирамису не умел петь. Но это его не остановило. Он всё равно спел, правда, не серенаду, а песню, которую всё время крутили по радио. Про кота. Это не произвело на ромовую бабу никакого впечатления. Наоборот.
— Какой у вас неприятный, фальшивый голос, — поморщилась она, и тирамису сразу влюбился ещё больше.
— Остаётся только одно — признаться ей в любви, — сказал чизкейк. — Только давай без этих твоих итальянских штучек.
— Без каких?
— Без страстей, — отчеканил чизкейк и пристально посмотрел на тирамису.
И наш итальянец, конечно, признался. Только он не послушался друга: в самый разгар признания он стал размахивать руками, бить себя в грудь и падать на колени. А его красивый акцент стал ещё красивее!
Но ромовая баба всё равно ушла. Она даже не дослушала до конца. Отвернулась и пошла куда-то. Наш итальянец не видел куда — глаза ему застилали слёзы.
— Я ни на что не годен! — рвал тирамису на себе волосы. Не в прямом смысле, конечно, а в переносном. — Maledire! Mille diavoli! (Проклятье! Тысяча чертей!)
— Слушай, может, хватит уже притворяться? — спросил друг.
— О чём это ты? Я не понимаю.
— Всем известно, что никакой ты не итальянец.
— Да? — ужаснулся тирамису. — А кто тогда?
— Русский. Тебя же Олег Викторович испёк.
— А что же вы тогда молчали? Что же вы меня звали «нашим итальянцем»?
— Мы тебе подыгрывали, — сознался чизкейк.
— Подыгрывали?! — Тирамису не верил своим ушам. — И что, ОНА ТОЖЕ знает?
Чизкейк кивнул. Ему не хотелось расстраивать друга. Но лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Это правило работает даже в кондитерской.
Теперь всё было ясно. Всё стало ясно тирамису. Конечно, раз она знает его самый страшный и стыдный секрет, она никогда его не полюбит! Ведь он же никакой не необычный, не загадочный, житель далёкой страны. Он рождён в том же тазике с тестом, что и остальные!
И знаете, что тирамису после этого сделал? Думаете, уехал далеко-далеко, не смея больше смотреть в глаза друзьям и возлюбленной? Нет, он по-другому поступил. Он долго-долго думал и даже поплакал и погрустил немного, а потом взял и признался ромовой бабе. Не в любви, а вообще — во всём. И тогда она улыбнулась ему (в первый раз в жизни), и тирамису стал вдруг самым счастливым во всей кондитерской. После этого, он даже перестал размахивать руками и подделывать акцент. Говорил, как все обычные кондитерские изделия.
История седьмая
О картошке
В кондитерской на углу Тополиной и Розмариновой жила-была одна картошка. В смысле, не настоящая, а пирожное. Она была сделана из печенья,
Но картошку любил не только Олег Викторович, её любили все. Начиная с обитателей кондитерской и заканчивая её посетителями. Просто она была приятной во всех отношениях картошкой: у неё был покладистый характер и всегда хорошее настроение. До тех пор, пока однажды…
Однажды картошка поняла, какую жестокую шутку сыграла с ней судьба. А дело было вот как. Один раз по телевизору показывали кино. Про влюблённых. Это было старое кино, и влюблённые там были колхозниками — они работали в поле.
В картофельном.
Когда картошка его увидела — всё такое огромное и раскидистое, зелёное и в сиреневом цвету, она потеряла дар речи. А когда дар речи вернулся, картошка шёпотом сказала:
— Я хочу туда.
— Куда? — не поняла ромовая баба. Она смотрела кино вместе с картошкой. — В телевизор?
— Нет, не туда. В поле.
— Зачем?
— Там моя родина. Мой дом. Мои родные и близкие.
— Твои родные и близкие — это мы! — немного обиделась ромовая баба.
— Вы — да. Но вы — просто родные, а они, — картошка снова кивнула на экран: там показывали, как влюблённые с огоньком окучивают картофель. — А они — родные по крови. Ты чувствуешь разницу?
— Ты ошибаешься, — терпеливо начала объяснять ей ромовая баба. — Тебя сделали из печенья, масла и какао, а те картошки родились в земле. Вы никакие не родственники, просто тёзки. Ты и они — совсем разные вещи.
— Мы не вещи, — с достоинством молвила маленькая гордая картошка. — Мы клубненосные растения семейства паслёновых!
Поделиться книгой: