Помоги проекту - поделись книгой:
Таким путем анархисты думают опровергнуть диалектический метод.
Мы заявляем, что таким путем они не докажут ничего, кроме своего собственного невежества. Паскаль и Лейбниц не были революционерами, но открытый ими математический метод признан ныне научным методом. Майер и Гельмгольц не были революционерами, но их открытия в области физики легли в основу науки. Не были революционерами также Ламарк и Дарвин, но их эволюционный метод поставил на ноги биологическую науку… Почему же нельзя признать тот факт, что, несмотря на консерватизм Гегеля, ему, Гегелю, удалось разработать научный метод, именуемый диалектическим?
Нет, этим путем анархисты не докажут ничего, кроме собственного невежества»[135].
В передовой статье «Известий Академии наук СССР, Отделения литературы и языка» (1949, т. VIII, в. 6) сделано такое заявление: «…Н.Я. Марр создал общую теорию языкознания, освещающую основные явления речи, начиная с эпохи ее зарождения до расцвета национальных языков в условиях социалистического общества» (стр. 502).
Это, конечно, чрезмерное преувеличение. Н.Я. Марр не выдвинул и не разрешил вопроса о закономерностях развития языков социалистических наций. Нельзя сказать также, чтобы учением акад. Н.Я. Марра были заложены твердые материалистические, марксистские основы построения истории национального языка. Напротив, можно решительно утверждать, что антиисторизм в построении конкретного языка является характерной чертой преобладающего большинства работ, связанных с новым учением о языке.
Естественно возникает вопрос: можно ли, замкнувшись в заколдованный круг нового учения о языке акад. Н.Я. Марра, глубоко, с диалектико-материалистической точки зрения, изучить, описать и объяснить систему такого развитого языка, как, например, современный русский язык? Ведь если общая марксистская теория языка уже создана акад. Н.Я. Марром и если новое учение является единственной базой для построения частных лингвистических дисциплин, то именно сюда следует обращаться за марксистско-ленинским объяснением всех основных лингвистических категорий: предложения, словосочетания, слова, фразеологического единства, сложного предложения, сложного синтаксического целого, разных грамматических, лексических и стилистических категорий, словом, всех главных понятий, определяющих общее направление и метод изучения современного русского языка. Многое ли дает для такого изучения общая теория языка акад. Н.Я. Марра? Очень мало. И в этом смысле прав, хотя и прямолинейно резок, проф. А.С. Чикобава: «Все, что делается положительного в этом отношении (составление грамматик и словарей – школьных, исторических, – разработка норм литературного языка и т.д.), делается помимо лингвистической теории акад. Н.Я. Марра по той простой причине, что при решении указанных неотложных задач от элементного анализа нельзя ждать никакой помощи» («Правда», 9 мая 1950 г.).
В самом деле, вопрос о предложении в его отношении к суждению, вопрос об исторических закономерностях возникновения и развития разных типов предложения в языках разных систем и в истории отдельного языка с точки зрения диалектического и исторического материализма совсем не решен в учении Н.Я. Марра. В «Общем курсе учения об языке» у Марра есть такое определение предложения (по-видимому, для системы всех флективных языков): «Предложение – это выражение словами, сигнализирующими понятия и представления, определенной мысли, отражающей во взаимоотношениях слов данной фразы взаимоотношения предметов, и когда эти взаимоотношения находят свое формальное выражение в специальных для этой цели производящихся изменениях слов, – это то, что в грамматике называется склонением, и оно достигается не только выражением взаимоотношений предметов, но и согласованностью обозначающих эти предметы слов, как согласованы в жизни члены любой производственной организации»[136].
Несомненна общая материалистическая направленность этого определения предложения. Но несомненен также типичный для материализма Марра механистический, вульгарный, прямой и непосредственный перенос общих социологических категорий и понятий в сферу грамматических отношений (аналогия между согласованностью слов и согласованностью в жизни членов любой производственной организации). Кроме того, определение предложения у Марра внеисторично, следовательно, статично и метафизично. Поэтому-то это марровское определение предложения не используется советскими языковедами.
Акад. И.И. Мещанинов в своем труде «Общее языкознание» определял предложение таким образом: «Предложение… представляет собою цельную грамматически оформленную единицу, выражающую непосредственную действительность мысли»[137]. Как известно, Маркс и Энгельс характеризовали язык, как непосредственную действительность мысли[138]. Следовательно, определение предложения акад. И.И. Мещанинова неясно и неточно. Ведь то же самое можно сказать и о слове, а при другом понимании «единицы» – о языке в целом. Поэтому в другом своем труде «Члены предложения и части речи» акад. И.И. Мещанинов предпочел воспользоваться тем определением предложения, которое было изложено акад. А.А. Шахматовым.
Естественно, что при теоретическом исследовании проблемы предложения в его отношении к суждению с позиций диалектико-материалистической логики необходимо исходить из ленинской теории отражения и из руководящих указаний В.И. Ленина в его статье «К вопросу о диалектике».
С этой точки зрения следует описать основные типы предложений в каждом языке в их отношении к действительности и формам суждения, учитывая общие особенности строя данного языка и возможные конфликты и несоответствия между формой и содержанием. По характеру отражения действительности различаются модальные разновидности предложения, напр., в русском языке: побудительные, разные смысловые варианты вопросительных и т.п. Категория модальности, выражающая отношение речи к действительности, совсем не исследована в плане общей марксистской теории языка. Между тем, важность ее диалектико-материалистического освещения очевидна. Известно, что разработка теории предложения в идеалистическом западноевропейском буржуазном языкознании зашла в тупик. По одному из последних подсчетов (немецкого романиста Лерха) количество разных определений предложения уже переступило пределы двух сотен.
Известны слова Ф. Энгельса о диалектической логике: «Диалектическая логика, в противоположность старой, чисто формальной логике, не довольствуется тем, чтобы перечислить и сопоставить без связи формы движения мышления, т.е. различные формы суждения и умозаключения. Она, наоборот, выводит эти формы одну из другой, устанавливает между ними отношение субординации, а не координации, она развивает высшие формы из низших»[139].
Естественно, что та же задача в силу диалектической связи языка и мышления встает и перед общей теорией языка. Исследование в этом плане форм простого и сложного предложения, а также более сложных синтаксических единств еще почти не начато в советском языкознании ни по отношению к живым современным языкам, ни по отношению к истории форм и типов предложения в истории отдельных языков. Во всяком случае, в этой области учение акад. Н.Я. Марра не может оказать никакой помощи.
Гораздо больше можно извлечь из работ акад. Н.Я. Марра ценных указаний по вопросам марксистской теории слова и значения, по вопросам семантики. У слов, – пишет Н.Я. Марр, – нет иных значений, «кроме порожденных определенным строем, созданным определенной хозяйственной жизнью, и вытекавшим из этого строя мировоззрением»[140]. Следует признать, что материалистическое учение акад. Н.Я. Марра о слове и значении, о «законах семантики», представляет собою качественно новый этап в истории разработки вопросов исторической лексикологии. И это составляет тем большую заслугу Марра, что наша отечественная наука еще в досоветский период, опережая в этой области современное ей буржуазное западноевропейское языкознание, выдвинула и обосновала принцип закономерности (а не случайности) семантических изменений слов (работы А.А. Потебни и акад. М.М. Покровского).
Н.Я. Марр выдвинул тезис об исторической изменчивости самой категории слова, о качественных сдвигах в ее общественном осознании, обусловленных историей материальной культуры, историей способов производства и связанных с разными стадиями в развитии мышления. Однако установить исторические закономерности семантических изменений слов на разных стадиях развития языка и связать эти закономерности с законами истории общественной жизни, открытыми марксизмом, Н.Я. Марру не удалось. Он пользовался для этого очень сомнительным и ненадежным, почти фантастическим, инструментом – палеонтологическим, элементным анализом. Впрочем, есть основания думать, что Н.Я. Марр (в отличие от большинства своих последователей) в теории не считал применяемый им палеонтологический анализ по элементам универсальным, одинаково пригодным для всех стадий и всех эпох развития языка, т.е. вполне метафизическим.
«…Техника построения слова была не только формально, но и идеологически различна, как самое мышление в различных стадиях человеческого развития, – писал акад. Н.Я. Марр. – Вопрос не только в том, что до телеграфа, телефона и аэроплана не было соответственных слов, но в том, что слова не составлялись так, как составлены они. Не составлялись слова и так, как составлены более обыденные слова, напр., в русском „
В области истории языка учение акад. Н.Я. Марра дает очень общие указания на необходимость при изучении истории словаря исходить из реальной филиации значений, «устанавливаемой их эволюциею, отвечающей в такт на эволюцию истории материальной культуры и общественных отношений»[142]. В применении же к изучению современной лексической (словарной) системы какого-нибудь языка из учения акад. Н.Я. Марра можно извлечь лишь отвлеченные рекомендации исследовать слова в системе языка в связи с общественным мировоззрением, как «произведение общественной жизни», учитывать взаимодействие лексических и грамматических значений, а также диалектическую связь слова и предложения. Эти утверждения не противоречат руководящим высказываниям классиков марксизма-ленинизма, но не дают развернутого марксистского определения или описания слова и значения ни в философском, ни в историко-лингвистическом плане.
У нас еще нет вполне удовлетворительного и полного определения слова даже для современного русского языка и языков однородных систем; у нас еще нет описания смыслового состава или семантического строя слова на разных стадиях развития языка и для языков разных систем; у нас еще нет глубокого и всестороннего историко-материалистического объяснения закономерностей связи значений слов с историей общественных мировоззрений и с историей материальной культуры. Следовательно, и в области семантики слова современному исследователю живого языка приходится, учтя общие принципы семантического учения акад. Н.Я. Марра, обратиться непосредственно к руководящим указаниям классиков марксизма-ленинизма для правильной диалектико-материалистической и исторической постановки вопроса о слове, как об языковой единице, обозначающей и обобщающей предметы и явления действительности, отраженные в общественном сознании.
Естественно перейти отсюда к вопросу о грамматических категориях как непосредственных или опосредствованных отражениях общественной практики. Что в этом направлении дает учение акад. Н.Я. Марра советскому лингвисту? Не так много. По словам Марра, законы семантики затрагивают ближе всего и грамматический строй языка. «У семантики существует своя грамматика с ее морфологией»[143]. Социально-обусловленные качественные сдвиги в семантике слов связаны с резкими качественными изменениями грамматического строя языка. И в этой области ощутительна материалистическая направленность теории акад. Н.Я. Марра. Грамматические категории и значения, по Марру, порождены общественной жизнью и отражают объективную действительность. Но как? Это остается неясным. Н.Я. Марр указывал на то, что во флективных языках (таких, как русский) грамматические значения приобрели очень абстрактный характер. «Флективная морфология, будь то склонение, будь то спряжение, – пишет акад. Марр, – предстает перед нами как выражение в надстройке, само собою разумеется, лишь как отражение внешних отношений между предметами в пространстве или времени, выражаемых с помощью признаков, которые ничего больше не означают, как эти лишь абстрактные отношения, без внимания к предметам и их особенностям в социальном или индивидуальном отношении»[144].
Н.Я. Марр отличает более позднюю «грамматику, отрешенную от жизни» и древнейшую грамматику, как бы погруженную в жизнь. На древнейших стадиях развития языка грамматические формы и категории как бы непосредственно отражают общественные отношения, реальное содержание жизни. Стадиальная грань между этими типами грамматического «мышления» у Н.Я. Марра неясна, что губительно отражается на историко-грамматических соображениях последователей нового учения о языке. Так, проф. Н.Ф. Яковлев в своей «Грамматике литературного кабардино-черкесского языка» пишет: «Первоначально, на начальной ступени развития первобытной общины, благодаря непосредственной связи языка и мышления с материальной деятельностью людей, логические и грамматические формы совпадали с реальным их содержанием. В классовом обществе, благодаря превращению языка в надстройку, грамматические формы и формы мышления во многих случаях оказываются в противоречии как друг с другом, так и с реальным их содержанием» (стр. 26).
Самым знаменательным в этом рассуждении является утверждение, что язык стал надстроечной категорией лишь в классовом обществе. Где корень этой ошибки? В таких «законах» непосредственного выражения классовых отношений в грамматических категориях по учению акад. Н.Я. Марра: «…Степени сравнения – социального происхождения. Они надстройка классового, сословного строя, притом слово, служащее теперь для образования высокой степени, сравнительная она или превосходная, выражало первично не ту или иную высшую ступень того понятия, которое выражается прилагательным, с которым он слит (так! –
Можно ли применить это учение о грамматической категории, как о простом, непосредственном, зеркально-мертвом акте (
Можно было бы остановиться еще на ряде лингвистических категорий, не получивших диалектико-материалистического объяснения в учении акад. Н.Я. Марра и его последователей (например, о так называемых «понятийных категориях»), но и без того ясно, что теория акад. Н.Я. Марра не вооружает исследователя живых современных языков марксистским методом изучения их грамматики и лексики (словаря).
По учению акад. Н.Я. Марра, каждый язык составляет одно из звеньев единого глоттогонического (языкотворческого) процесса: «Он – результат сложных исторических скрещений», «схождений и расхождений» разных языков. Таков, например, и современный русский язык. По словам проф. Ф.П. Филина, сгруппировавшего взгляды акад. Н.Я. Марра на русский язык, как в процессе создания русского языка, так и в дальнейшем его развитии, вплоть до настоящего времени, принимали участие многие племена и народности, позднее национальности, так или иначе объединяемые общностью социально-экономических условий.
При таких взглядах о самобытности русского языка, русского народа и русской культуры говорить, в сущности, не приходится. В борьбе с буржуазным национализмом Н.Я. Марру было важно усиленно подчеркнуть интернациональные основы русского языка, его изначальную связь с другими языками СССР. «Отсюда новое учение о языке делает вывод, что между русским языком и языками многих других национальностей Союза имеется историческая общность; генетически они переплетаются между собою в предшествовавшей стадии развития»[146]. Не объясняется лишь одно, почему грамматический строй и материальный состав русского языка и, например, грузинского или эстонского – совсем разные. При такой методологической устремленности учения акад. Н.Я. Марра к показу «общности» всех языков мира, сложной «скрещенности» всякого языка, понятны его утверждения, что «языки одного и того же класса различных стран, при идентичности социальной структуры, выявляют больше типологического сродства друг с другом, чем языки различных классов одной и той же страны, одной и той же нации»[147].
Этот тезис, конечно, антиисторичен. Так, в феодальную эпоху возможно сосуществование разных языков среди разных общественных групп одного и того же народа (правда, обычно – для разных социальных функций), в период же капиталистического развития в пределах нации господствует общенациональный язык. Кроме того, Н.Я. Марр думал, что грамматику языка создает класс, а не народ. Все это говорит о том, что учение акад. Н.Я. Марра не может служить надежной и бесспорной базой для построения истории языка.
В этом случае необходимо непосредственно исходить из учения классиков марксизма-ленинизма о типах производственных отношений, о социально-экономических формациях, о закономерностях развития общества в период феодализма, в период разложения феодализма и создания буржуазных связей, об основных классовых противопоставлениях и разделениях в каждую эпоху и об исторически обусловленных общественными отношениями типах социальных мировоззрений (Ведь «каков образ жизни людей, – таков образ их мыслей», по афористической формуле И.В. Сталина)[148]. Именно на этой почве и должна строиться конкретная история каждого языка – с учетом индивидуальных исторических своеобразий его развития. Между тем в этой области исследования, например, в отношении русского литературного языка феодальной эпохи дело у нас обстоит явно неблагополучно. Много говорится об общерусской основе литературного языка Киевской Руси. Однако классовая база и классовые различия в древнерусском литературном языке, в его лексико-семантической системе, так же, как и пережитки в его строе и в его словаре предшествующих стадий развития, остаются невыясненными, неисследованными.
Еще меньше позитивного может дать учение акад. Н.Я. Марра для решения вопроса об образовании национальных языков и о путях их развития в условиях капиталистического и социалистического общества. Новая постановка вопроса о нации, об образовании национальных языков, о развитии национальных языков в капиталистическом и социалистическом обществах, данная в трудах В.И. Ленина и И.В. Сталина, не была в достаточной мере использована акад. Н.Я. Марром. Учение Ленина и Сталина о национальных языках определяет основные исторические виды или типы формирования национальных языков и основные исторические закономерности течения этих процессов.
По существу своему национальный литературный язык представляет собою качественно новую систему литературного языка, глубоко уходящую своими корнями в народные основы. Учение И.В. Сталина о буржуазных и социалистических нациях вносит новые существенные коррективы в марксистскую теорию образования и развития национальных языков. Изучение классовых расслоений в языке буржуазной нации и классовой направленности разных стилей национально-литературного языка в условиях буржуазного развития тесно связано с построением исторической стилистики литературного языка на основе марксистско-ленинского учения, с изучением стилей как систем выражения классовой идеологии. Эта задача была совсем чужда Н.Я. Марру.
Между тем в учении акад. Н.Я. Марра – под влиянием той же борьбы с буржуазным национализмом – наблюдаются явные искажения марксистского понимания национального языка.
Для Н.Я. Марра национальный язык – это классовый, феодальный, буржуазный или мелкобуржуазный (бывает и такая модальность), «так наз. национальный язык, будто всего народа»[149]. «Не существует национального, общенационального языка, а есть классовый язык…»[150].
В статье «Письмо и язык» Н.Я. Марр вносит некоторые уточнения в свое прежнее понимание национального языка не только как классового буржуазного, но и как языка «мертвого и …стабилизированного». Он пишет: «В „Языке и письме“ ударение делалось на то, что когда просвещение обращалось в орудие идеологического усыпления жизненных движений трудящихся, письмо (раньше собственность одних господствующих классов) было пущено в массы, демократизировано именно для усыпления проблесков классового самосознания трудящихся и идеологического порабощения угнетенных, для предупреждения или ликвидации нарождавшихся революционных движений эксплуатируемых социальных слоев… На самом же деле, хотя национальный письменный язык и был буржуазным или феодально-буржуазным, он в период своего роста и расцвета вовсе не был мертвым и стабилизированным, он был живым стандартизованным языком господствующего общественного слоя. Иным он и не мог быть: его созидали когда-то молодые еще общественные слои, черпавшие свои творческие организаторские силы в завоеванных ими средствах новой высокой техники. Эти слои выносили язык в более широкую и творческую общественность, борясь с идеологической ограниченностью и косностью обреченных историей на крушение социальных слоев»[151].
Учение Ленина о двух культурах и двух нациях в пределах каждой нации в период капиталистического развития осталось Н.Я. Марру неизвестным. Поэтому-то он и придерживался своеобразно воспринятой теории «единого потока» в оценке и понимании путей развития литературной национально-языковой культуры в эпоху капитализма. Само собою разумеется, что Н.Я. Марр не мог воспользоваться и сталинским учением о социалистической нации и – на основе его – поставить вопрос о закономерностях развития языков социалистических наций.
Все это показывает, как учение акад. Н.Я. Марра далеко отстало от марксистско-ленинской теории общественного развития, которая и должна быть положена в основу построения марксистской истории языка. Такую подлинно научную, марксистскую материалистическую историю языка советские лингвисты могут смело противопоставить всякой иной истории языка, построенной на идеалистических основах (т.е. всем видам буржуазно-идеалистической истории языка).
Буржуазное формальное сравнительно-историческое языкознание после более чем столетнего периода своего почти безраздельного господства зашло в тупик. Антиисторической теории «праязыков», уводящей вглубь библейских сказаний и романтико-идеалистических иллюзий о едином первоначальном языке человечества, Н.Я. Марром были нанесены сокрушительные удары. Под ними – так казалось большинству последователей Н.Я. Марра – должны были вообще рухнуть и понятие «родства» языков и понятие группы или «семьи» родственных языков. Понятие «праязыка» в буржуазном западноевропейском языкознании метафизично. Оно не имеет под собой никакой историко-материальной базы и применяется к формально и упрощенно реконструируемой схеме общего или исходного языка для самых разнообразных семей и групп языков, складывавшихся в очень далекие доисторические и исторические эпохи. Естественно, что термин «праязык» и связанное с ним понятие должны быть отброшены советским языкознанием. Но значит ли это, что вместе с понятиями «праязыка» и «прародины» выбрасываются и те непреложные факты материальной общности и близости, материального родства таких, например, языков, как славянские: русский, польский и чешский и т.д., или еще теснее: русский, белорусский и украинский (в которых предполагается общая славянская основа)? Конечно, нет. Эти факты требуют объяснения. Конкретно-исторического объяснения всем этим явлениям родства и связи языков и групп (семей) языков, легшим в основу генеалогической классификации их, Н.Я. Марром в учении о стадиальном развитии языка не дано. Н.Я. Марр искал новых путей для разрешения всех этих вопросов, по принципу тезиса и антитезиса, очень часто впадая в «противоположные общие места».
В корне отрицая генеалогическую классификацию языков, он хотел раскрыть исторические этапы скрещения языков и народов на широких пространствах мировой истории и найти здесь объяснение возникновения систем родственных языков.
Значение работ Н.Я. Марра в этой области состоит в привлечении к решению этнолингвистических вопросов огромных материалов археологии, этнографии, истории материальной культуры. Однако выдвинутые акад. Н.Я. Марром принципы «схождения» и «расхождения» народов и языков, опирающиеся на палеонтологический, элементный анализ самой разнородной речи, не привели и не могут привести к конкретно-историческому истолкованию фактов «общности», структурной близости, материального родства таких групп языков, как славянские, романские, иранские и т.п., т.е. тех фактов, которые не столько добыты формальным сравнительно-историческим индоевропейским языкознанием и его методами, сколько сами породили эту область буржуазного компаративизма.
Н.Я. Марр придавал слишком мало значения внутренним процессам однородного изменения языков, объединенных в силу социально-исторических причин общностью лексического фонда и структурных приемов. Поэтому Н.Я. Марру не удалось ни дать удовлетворительное историко-методологическое объяснение вопросу о происхождении языкового «родства», ни вскрыть конкретно-исторические условия возникновения отдельных языковых систем или более мелких лингвистических группировок, объединяемых наличием более или менее тесных материальных связей. Взгляды акад. Марра на процесс стадиального развития общечеловеческого языка, на системы языков «по периодам их возникновения», на генезис отдельных языков, напр., русского, и т.п. постоянно менялись в связи с неустойчивостью результатов палеонтологического, элементного анализа. Материально-языковая общность ближайше «родственных» языков и групп языков осталась конкретно не объясненной и даже – с отпадением палеонтологического анализа – для нового учения о языке необъяснимой.
Между тем никто не может отрицать огромную важность исторического изучения материальных связей между родственными, однотипными языками. Отрицая вслед за Н.Я. Марром антиисторическую и реакционную теорию «праязыков», советское языкознание не может удовлетвориться пересказом, по большей части, ошибочных стадиально-исторических и этногенетических домыслов акад. Н.Я. Марра. В последнее время оно даже совсем прекратило свои разыскания в этой области и стало робко ожидать открытий от новых археологических и этногенетических исследований советских историков. Это положение, несомненно, требует коренного изменения.
Само собою разумеется, что материальное родство языков состоит не только в общности известной части словарного фонда (включая сюда и словообразовательные морфемы), но и в большей или меньшей однотипности грамматической структуры. Выясняя историко-общественные основы образования таких семей или систем языков (как славянские), советское языкознание не может не считаться и с фактом последующей общей направленности языковых изменений у соответствующих групп родственных народов (так же как и с реальными историческими связями этих народов). Нет необходимости и при выяснении социально-исторических причин возникновения различий, напр., между славянскими языками и наречиями, каждый раз непременно прибегать к ссылке на скрещение этих народов и языков с другими народами и языками (напр., южнорусское аканье – под чувашским влиянием, русское полногласие – отслоение языков до-индоевропейской стадии и т.д.).
Таким образом, сравнительно-исторические грамматики славянских, германских и других индоевропейских языков были заживо похоронены Н.Я. Марром и его последователями. Взамен старого в этой сфере акад. Марром и его школой не было предложено ничего нового, более или менее исторически достоверного и фактически обоснованного, кроме некоторых гипотез.
У современных последователей Н.Я. Марра постоянные ссылки на социальное схождение и расхождение – при объяснении родства языков, при объяснении общности и различия языковых процессов и языковых явлений у таких народов, как славянские, германские и т.п., превратились в безответственную антиисторическую «игру» вследствие отсутствия новых конкретных разысканий в области взаимодействия и скрещения разносистемных языков на древнейших стадиях их развития.
Самим сторонникам учения акад. Н.Я. Марра, если они хотели стать историками древнейшего периода какого-нибудь языка, например, русского, приходилось становиться на эклектическую, половинчатую точку зрения, колеблющуюся между учением акад. Н.Я. Марра и традиционным буржуазным сравнительно-историческим языкознанием. В этом отношении характерны такие рассуждения проф. Ф.П. Филина в его «Очерке истории русского языка до XIV столетия»:
«Славяне, как и любая индоевропейская группа народностей, оформлялись в течение тысячелетий в процессе схождений и расхождений многих и разнородных человеческих коллективов. В связи с этим перед новым учением о языке встал целый ряд сложнейших проблем древнейших славяно-кимерских, славяно-сарматских, славяно-кельтских и других связей… Из многочисленных и неустойчивых коллективов, по-видимому, еще в начале сложения родового строя постепенно оформляются славянские племена… С окончательным установлением родового строя этно-языковые отношения в какой-то мере стабилизируются. К этому времени и нужно относить окончательное сложение славянской группы племен как известного языкового единства…» Тем самым признается наличие общей основы у всех славянских языков. Но тут же делаются оговорки: «…в славянских языках нет ничего „исконного“, что можно было бы возвести к какому-то идеальному праязыковому единству». И все же «бесспорно, что в целом ряде случаев различные варианты одного и того же явления представляют собою изменения общей исходной формы, бывшей когда-то принадлежностью всех славянских языков и диалектов».
И тут с полной очевидностью признается наличие общей языковой основы или общего языкового фонда у «всех славянских языков и диалектов». Тем самым допускается исторически образовавшееся «родство» славянских языков, проявляющееся в сходных или однородных процессах развития их систем.
Еще менее оснований отрицать, например, близкое родство между языками восточнославянской группы: русским, украинским, белорусским и их развитие из общего источника. Совершенно правильно писали недавно редакторы «Русско-украинского словаря» об украинском языке: «Происходя из одного, восточнославянского, корня, отражая и утверждая извечную дружбу и братскую связь русского и украинского народов, их языки на протяжении столетий развивались во взаимосвязи и единении».
Таким образом, советское языкознание не может встать на путь отрицания не метафизического, а исторически образовавшегося в определенных конкретно-исторических условиях – материального родства языков и связанной с ним известной однородности их развития. Тем самым оно обязывается, кроме стадиального изучения языков, заняться и сравнительным изучением исторически возникающих систем родственных языков – на новых методологических основах – марксистской истории материальной и духовной культуры. Сравнительно-историческое изучение систем родственных языков – славянских, германских, иранских и т.д. – должно быть возрождено для новой жизни, освещенной ярким светом марксистской методологии.
Общее марксистское языкознание должно созидаться дружными усилиями советских специалистов по разным языкам на основе творческого применения учения Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина к конкретному изучению всех языков мира в их генезисе, социальной истории, в их исторических связях и взаимодействиях. Научное наследие акад. Марра должно быть использовано, но марксистское языкознание гораздо глубже, шире и полнее «нового учения о языке» акад. Н.Я. Марра. Нельзя превращать учение акад. Марра одновременно и в догму, и в руководство к действию. Сам Н.Я. Марр был против этого. Он хотел, чтобы его учение встретило «не только прием и пассивное усвоение, но и революционно-творческое отношение и, если понадобится, переработку… Иначе один ход – назад». Должны быть критически – с позиций марксистско-ленинского языкознания – пересмотрены все основные положения и выводы лингвистической теории акад. Н.Я. Марра.
13 июня
От редакции
Продолжаем публиковать статьи, поступившие в «Правду» в связи с дискуссией по вопросам советского языкознания. Сегодня мы печатаем статьи действительного члена Академии наук УССР Л. Булаховского «На путях материалистического языковедения», С. Никифорова «История русского языка и теория Н.Я. Марра», В. Кудрявцева «К вопросу о классовости языка».
На путях материалистического языковедения
Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин в своей многосторонней деятельности не прошли мимо вопросов языковедения, ибо «язык есть важнейшее средство человеческого общения» (
Мы имеем в своем распоряжении материалистическую теорию происхождения языка, изложенную в работе Энгельса «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека». Широко известны высказывания К. Маркса и Ф. Энгельса об отношении языка и сознания («Немецкая идеология») и замечания И.В. Сталина («Анархизм или социализм?»).
Теория отражения В.И. Ленина дает ключ к пониманию языка, как одной из форм отражения природы в познании человека, и притом в процессе и развитии познания. Чрезвычайно важно замечание В.И. Ленина об обобщающей природе слова: «Всякое слово (речь) уже обобщает… Чувства показывают реальность; мысль и слово – общее»[152].
Что такое материалистическая семасиология, вернее, в каком направлении ее следует построить на сравнительно-исторических основаниях – этому учат многочисленные замечания классиков марксизма по поводу отдельных, важных в социологическом отношении слов. Много первостепенной важности замечаний сделано классиками марксизма и по вопросам слога: о переводах, о стиле агитационной публицистики, об очистке языка от ненужной иностранщины и т.п.
В.И. Лениным установлен ведущий социальный фактор образования и распространения литературных языков в буржуазном обществе: «Во всем мире эпоха окончательной победы капитализма над феодализмом была связана с национальными движениями. Экономическая основа этих движений состоит в том, что для полной победы товарного производства необходимо завоевание внутреннего рынка буржуазией, необходимо государственное сплочение территорий с населением, говорящим на одном языке, при устранении всяких препятствий развитию этого языка и закреплению его в литературе. Язык есть важнейшее средство человеческого общения; единство языка и беспрепятственное развитие есть одно из важнейших условий действительно свободного и широкого, соответствующего современному капитализму, торгового оборота, свободной и широкой группировки населения по всем отдельным классам, наконец – условие тесной связи рынка со всяким и каждым хозяином или хозяйчиком, продавцом и покупателем»[153].
Товарищ Сталин дал классическое определение нации, исключительно важное для языкознания: «Нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры»[154].
Всё грандиозное национальное строительство СССР, колоссальное, невиданное в истории человечества братское единение разноязычных народов с самым доброжелательным и пристальным вниманием к их языкам – все это полно освещено теорией Ленина и Сталина.
Товарищем Сталиным четко и исключительно убедительно сформулирован взгляд на будущий мировой язык человечества.
Образец вдумчивого исследования по исторической диалектологии дан не в оконченном, к сожалению, «Франкском диалекте» Ф. Энгельса (статья «Франкский период»).
Твердо и решительно рекомендован Энгельсом, как метод языковедческой работы, сравнительно-исторический метод: «„материя и форма родного языка“ становятся понятными лишь тогда, когда прослеживается его возникновение и постепенное развитие, а это невозможно, если оставлять без внимания, во-первых, его собственные омертвевшие формы и, во-вторых, родственные живые и мертвые языки… Ясно, что мы имеем дело с филологом, никогда ничего не слыхавшим об историческом языкознании, которое получило в последние 60 лет такое мощное и плодотворное развитие, – и поэтому-то г. Дюринг отыскивает „высоко образовательные элементы“ языкознания не у Боппа, Гримма и Дитца, а у блаженной памяти Гейзе и Беккера»[155]. Сравним с этим письмо Энгельса к Лассалю (1859 г.):
«С тех пор, как я нахожусь здесь, я занимался главным образом военными вопросами и время от времени предавался своему старому излюбленному занятию – сравнительной филологии. Но когда целый день занимаешься благородной коммерцией, то в области такой колоссально обширной науки, как филология, не удается выйти за рамки чистейшего дилетантизма, и если я некогда лелеял смелую мысль разработать сравнительную грамматику славянских языков, то теперь я уже давно отказался от этого, в особенности после того, как эту задачу с таким блестящим успехом выполнил Миклошич»[156].
Если ко всему этому прибавить еще значительный материал, содержащийся в произведениях таких серьезных марксистов с филологическими интересами и подготовкой, как П. Лафарг, Ф. Меринг, таких очень крупных писателей, твердо стоявших на материалистических позициях, как А.М. Горький, то можно с достаточным правом сказать: в нашем распоряжении есть все необходимое для построения материалистического языкознания.
Нам нужно ответить на вопрос: многое ли из ранее накопленного научного материала уже устарело, уже не может иметь значения в практике исследовательской работы языковедов?
Дело идет, собственно, в первую очередь о сравнительно-историческом методе. Акад. И. Мещанинов в своем перечне отрицательных сторон нашего языковедения говорит: «Еще не окончательно изжит формально-сравнительный метод с реакционной гипотезой праязыка…»
Считаю, что это положение не обосновано и вредно прежде всего для тех возможностей построения материалистического языковедения, которыми мы располагаем и которые в принципе восходят к Энгельсу.
Наиболее частый и наиболее тяжелый упрек сравнительному методу, упрек, который стал ходячим, состоит в том, что этот метод предполагает наличие «праязыка» и прямо связан с «расовостью», откуда уже выводится «расизм», т.е. проповедь ненависти представителей одной расы к другой.
Критика понятия «праязыка» ведется даже уже в самом индоевропейском языковедении. Но что бы ни высказывалось по этому вопросу, «праязык» или «праязыки», о которых идет речь, не имеют, конечно, ничего общего с приписываемым «индоевропеистам» пониманием этого «праязыка», как какого-то единого языка человечества или чего-то в этом роде. Оперирование понятием «праязыка» применительно к конкретной группе родственных языков никак не связано и может только по недоразумению быть связываемо с вопросом – идут ли языки от первобытной множественности к единству или же наоборот?
Последний вопрос, к тому же, надо решать диалектически, а не с той поверхностной прямолинейностью, с которой его, к сожалению, нередко ставят и решают.
Не раз и не два в истории языков, т.е. племен и народов – их носителей, совершался процесс то от множественности к единству, то наоборот, – от единства к его распаду, процесс, который в пользу единства в далеком будущем, как мы убеждены, решат в конечном счете ведущие исторические факторы. Где факты языка, а не отвлеченные рассуждения, заставляют считаться больше с моментами дифференциации, а где с противоположными, – это определяет конкретный материал.
Далее. Язык и раса не находятся между собою в прямой связи: по языку негры Северной Америки – безоговорочно индоевропейцы; индоевропейцы же германской ветви – евреи, пользующиеся в качестве родного языка так называемым «идиш», и романской ветви, – пользующиеся видоизмененным испанским; наоборот, по антропологическому типу слабоотличимые от других европейцев венгры, эстонцы и другие народы говорят на языках другой системы, и в этом отношении они – определенно не индоевропейцы.
Как бы и какими приемами ни изучалась история языков определенной системы, расы тут ни при чем, хотя не нуждается в доказательстве и тот простой факт, что языки тех или иных систем распространены по преимуществу среди тех, а не других этнических групп. Если фашистским и фашиствующим жуликам от науки оказалось нужным из факта наличия языковых семейств сделать выводы расового и далее расистского характера, то при чем тут наука?
И другое: сравнительно-исторический метод не предполагает обязательно оперирования понятием «праязыка», как древнейшего языка данной языковой системы: на этот счет есть разные взгляды. Мало кто среди самих «индоевропеистов» теперь верит в то, что сравнительно-исторический метод даже в области фонетики и морфологии достаточен, чтобы реконструировать этот цельный «праязык» (для индоевропейской группы, условно говоря, 5.000 – 6.000-летней древности). Но, сличая факты нынешних языков и показания памятников, действительно, нельзя обойтись, если идти вглубь, без того, чтобы не воспроизводить древнейшее состояние языков данной группы в тех или других чертах. Но это всё – круг чисто конкретных вопросов, и не о них сейчас идет спор. А когда дело идет о близости такого бесспорного типа, как славянские языки, романские и подобн., реконструкция их древнейшего группового состояния приобретает уже очень высокую вероятность.
Другой упрек, что сравнительно-исторический метод – формалистический: им работают, мол, в отрыве звуков от значений. Упрощенные технически приемы изложения принимаются, когда делается такой упрек, за суть дела. Забывается простейшая вещь, что даже фонетику в сравнительно-историческом аспекте нельзя, абсолютно нельзя строить, не этимологизируя, т.е. не сличая значений слов, и (худо ли, хорошо ли – это другой вопрос, о чем ниже) не допуская тех или других изменений значений, т.е. смысловой стороны слова.
Сравнительно-исторический метод в работах разных авторов выглядит далеко не одинаково. Больше того, любой убежденный сторонник этого метода может указать на ряд его слабых мест, непреодоленных трудностей, у отдельных авторов – идеологических наслоений, неприемлемых с марксистских позиций.
Мы не можем поэтому не спрашивать себя, чему мы объективно служим, отстаивая значение именно сравнительно-исторического метода, хотя бы как одного из методов языковедения в области истории языка? Чтó говорит в нас? полученная ли школа? привычка? инерция? неумение оценить перспективы, открывающиеся с других позиций? неспособность преодолеть пережитки буржуазного сознания? Вряд ли. Кто долго и много обращался с фактами своей науки, кто видел, как эти факты покоряются определенным приемам исследования и упорно не хотят, ибо не могут, подчиняться иным (и это же происходит у всех других, имеющих достаточно серьезную подготовку в соответствующей области знания), тот, естественно, убежден, что приемы, при помощи которых он обрабатывает факты (пока нет лучших), – именно те, от которых нельзя отказываться без вреда для дела.
За сравнительно-историческим методом – крупнейшие заслуги в области лингвистической науки. Его практическая полезность не исчерпана. Еще очень много вопросов, относящихся к языкам и индоевропейской системы и других, можно и следует решать, применяя его. Другое дело – границы его полезности, степень совершенства и возможности совершенствования. Мы полагаем, что сравнительно-исторический метод не должен превратиться в пугало с клеймом «буржуазности», так как, кроме ущерба для науки, требующей полноты и разносторонности в охвате фактов, это ничего хорошего не даст.
Ценность этого метода в том именно, что, – стоя перед грудами пестрых фактов языка, взятого в разрезе современности, и желая так или иначе сличить данное состояние с предшествующим, – убежденно исходишь из оправдавшей себя во множестве случаев научной предпосылки, что звуковые соответствия между предшествующим и последующим состоянием должны проводиться последовательно. Говоря в общих чертах, т.е. без ряда нужных уточнений, – если сличение дает указание на определенное соответствие в трех словах, то следует ожидать и можно получить подтверждение этого в десятках и сотнях других слов.
Принципиального расхождения между взглядами на этот метод «индоевропеистов» и большинства специалистов по другим языковым системам – угрофиннологов, семитологов, тюркологов и т.д., с полным успехом, т.е. с прямыми результатами применяющих этот основной прием сравнительно-исторического метода, – насколько нам известно, нет: дело идет скорее о тех или других частностях, чем о принципе. Важности этого принципа для лингвиста, работающего по истории языка, не отрицал и Н.Я. Марр. О том, как практически им применялось понятие фонетического закона и верны ли, т.е. соответствуют ли фактам конкретные закономерности, которые он устанавливал, – это особый вопрос. Компетентное слово по этому поводу может принадлежать только картвелистам и специалистам по другим языкам Кавказа.
Но и представление о действующих в языках фонетических закономерностях, как оно выработалось около 80-х годов прошлого века, в практике исследования много раз уточнялось: его биологическое истолкование младограмматиками давно отброшено даже в самой буржуазной науке; среди попыток найти более удовлетворительное истолкование немало и вовсе неприемлемых с позиций материалистического языковедения, и таких, по поводу которых еще не сказано последнего слова.
Много сделано в Европе и еще в дореволюционной России для определения приемов сравнительно-исторического анализа. Известную роль сыграли, например, усилия, продолженные в советское время и направленные к тому, чтобы рационально обработать круг приемов, относящихся к перебивающей фонетические закономерности «аналогии» и к родственным явлениям, особенно в области морфологии. Метод прошел через серьезнейшую проверку лингвистической географией, вышедшей из диалектологии научной дисциплиной, тщательно изучающей жизнь в социальной среде отдельных слов, и т.д.
Может ли сравнительно-историческому методу в настоящее время быть противопоставлен другой? Не буду говорить о чисто историческом: он не вызывает принципиальных споров и успешно, хотя бы в области русского языка, применялся и применяется. Но метод этот (история языка по памятникам) не далеко уводит от простой эмпирии и ни с какой стороны пока не дал ничего такого, что заслуживало бы каких-либо подчеркнутых одобрений ему, как теоретически или практически новому.
Н.Я. Марр противопоставлял сравнительно-историческим приемам свой метод палеонтологического анализа – по четырем элементам (раньше – по большему их числу). Не будем дискутировать по поводу этого метода – чтó конкретно при помощи его добыто и чтó можно добыть. Языки, которые я знаю, в основном не являются областью реликтов, которые хотел обнаружить покойный академик. Но, работая на Украине, я не мог, не могу и сейчас пройти мимо работы Н.Я. Марра, – кажется, единственной прямо относящейся к украинскому языку. Не скрою, здесь почти всё для меня и многих, знакомившихся с нею, странно. Странно называется она – «Яфетические зори на украинском хуторе. (Бабушкины сказки о Свинье Красном Солнышке). Посвящается Второму Всеукраинскому съезду востоковедов» («хутор» в период колхозного строительства!). Удивляет уже первая страница: «Кому Милосская Венера, да Владимир Красное Солнышко, а кому богиня Мотыга или, что то же, богиня Рука, да Свинья Красно Солнышко. Неладно: нет солнышка женского рода. Но не наша вина, что, зная прекрасно про женский род солнца и невозможность втереть очки современникам, сразу обратить ее, еще женщину в осознании первобытного матриархального общества, в бородатого представителя человечества, кое-где правду-матку прикрыли фиговым листиком, и солнце оказалось существом очень сомнительного рода: среднего»[157].
Совсем странны этимологии. Берется, например, украинский звукоподражательный глагол – «
Из таких этимологий «по элементам» состоит вся статья; читатель, если ему угодно, найдет их, открыв любую из первых 75 страниц «Ученых записок» Института этнических и национальных культур народов Востока за 1930 г., I.
Академик И.И. Мещанинов в своей дискуссионной статье по существу готов полностью отказаться от элементного анализа. Это хорошо, и можно было бы, как будто, уже пройти мимо этого вопроса, как отпадающего. Но дело совсем не так просто, как кажется. Возьмите любую страницу любой работы Н.Я. Марра примерно после 1925 года, вычеркните из нее все, что относится к «элементам», и решите, останется ли в ней хотя бы десять или даже пять процентов другого материала и высказываний, свободных от теории, на которой базируется весь метод элементов.
То, о чем я сейчас говорю, слишком серьезно; от этого нельзя отмахнуться, нельзя отделаться абстрактными фразами. Отказом от элементов вопрос еще не стал решенным до конца; с ним связано еще много других, острых и важных, и решать его надо, глянув в лицо фактам, как они есть.
Усилия создать семасиологию, как настоящую науку, ведутся много лет, но не дали больших результатов. Конечно, она сейчас – не то, чем была в начале века; но состояние лингвистической науки в этой области очень далеко от предъявляемых к ней законных требований, и об этом вряд ли нужно спорить.
Дал ли нам другую, более совершенную семасиологию акад. Н.Я. Марр? Его устремления не относились к современности. Интересы Марра – в обнаружении древнейших стадий человеческого мышления, как они отложились в языке, и пафос его творческих усилий, как лингвиста, – восстановить, сделать наглядными формы «дологического» мышления человека.
Решил ли он эту задачу? Убеждают ли обнаруженные им, по его утверждению, «пучки значений», т.е. те связи представлений, которые он считает характерными для «дологического» мышления? Мы не можем и не должны навязывать сказочно далекой древности, которою занимался Марр, тех связей значений, с которыми мы имеем дело сейчас, и вполне готовы допустить для нее, по крайней мере некоторые, «чудеса», невозможные для сознания нынешнего культурного человека. Но чтобы допустить в научном плане, а не в плане, скажем условно, художественной фантазии, те или другие архаические «пучки значений», чтобы пойти за интуицией даже и очень крупного ученого, мы не имеем права не требовать доказательств, т.е. суммы научно обработанных данных, которая допускает разностороннюю и неоднократную проверку. Не все компетентны произвести такую проверку в области, о которой идет речь; здесь слово – за знатоками картвельских и других яфетических языков Кавказа, и только за ними.
Но если и они, как крупнейший картвелист А.С. Чикобава, этих «чудес» не видят и за многие годы работы в этой области, – хотя, несомненно, долго и внимательно изучали труды Марра, – не смогли увидеть того, чтó ему представлялось уже открытым, для нас, не-кавказологов, законны серьезные сомнения: соответствует ли отстаиваемая им семантика глубочайшей древности тому, что действительно в ней, в этой древности, существовало?
Среди семантических «пучков» Марра есть такие, которые не вызывают никакого удивления своей новизною: они наблюдались и наблюдаются (при учете дифференцирующих морфологических признаков) в хорошо доступных всем нам языках.
Поделиться книгой: