Помоги проекту - поделись книгой:
Она рассказывала об этом просто, как будто о чем-то обыденном.
– Тебе больно? – спросила Аля, показывая на перебинтованную ногу.
– Теперь нет, а сначала было очень больно, и я плакала. Доктор сказал, что скоро нога заживет и я опять буду ходить.
– А ты учишься? Умеешь писать, читать? – спросила Аля.
Джамиля вдруг заплакала. И сквозь слезы рассказала, что детям, особенно девочкам, под страхом казни запрещается посещать школы. Недавно в соседнем кишлаке душманы зверски расправились с теми, кто посмел их ослушаться. Они ворвались в школу, убили учителя, а некоторым детям отрубили правые руки.
С ужасом Аля слушала рассказ девочки. Она даже не знала, как успокоить ребенка, что сказать, но Джамиля постепенно успокоилась сама и продолжила разговор:
– Я пока не могу ходить в школу, занимаюсь дома. Но я обязательно буду учиться.
– А кем ты хочешь стать, когда вырастешь, наверное врачом?
– Нет, учительницей. А еще мне очень хочется побывать в вашей стране, нам так много рассказывали, как там живут. Ведь это возможно, когда я вырасту?
– Конечно, – Аля обняла ее за плечи, – ты обязательно поедешь и в Москву, и в Ленинград, обязательно станешь учительницей.
Верила ли Альфия в то, что обещала ребенку. Конечно, верила. А еще она верила, что эта война скоро кончится, что на афганскую землю придет мир, что эта девочка уже никогда не наденет чадру. «Что они видели в своей жизни, пока не свершилась революция, – писала Альфия в своем дневнике, – в 13–14 лет девочек выдавали замуж. Еще не сформировавшись как женщины, они уже рожали детей. Теперь все будет по-другому. С приходом новой власти уже запрещено выдавать замуж до 16 лет. Дети сердцем принимают все, что принесли шурави на афганскую землю. В их глазах, как в зеркале, отражаются и боль, и радость, и надежда. Наши специалисты обучают людей грамоте, строят новые школы, больницы, передают свой опыт, организовывают совместные встречи».
Джамиля вдруг заплакала. И сквозь слезы рассказала, что детям, особенно девочкам, под страхом казни запрещается посещать школы. Недавно в соседнем кишлаке душманы зверски расправились с теми, кто посмел их ослушаться. Они ворвались в школу, убили учителя, а некоторым детям отрубили правые руки.
Вместе с отрядом Альфия проводила агитационно-разъяснительную работу среди местного населения. Нередко душманы преследовали и обстреливали их, а на дувалах расклеивали листовки, предупреждающие местных жителей о возмездии. В общем, надо сказать, рисковали обе стороны. Наверное, если бы не медицинская и гуманитарная помощь в виде продуктов, медикаментов и красивых галош фабрики «Красный треугольник», то афганцы не стали бы подвергать себя такой опасности.
Мужчины слушали агитаторов с опаской, не выдавая своих чувств, не показывая интереса. Нередко на центральной площади, где обычно проходили митинги, были и душманы. Их не сразу распознаешь – днем под видом мирных дехкан они обрабатывали землю, а с наступлением темноты брали в руки оружие и совершали свои бандитские набеги – минировали дороги, сжигали школы и больницы, убивали активистов или сочувствующих новой власти.
С женщинами Аля разговаривала отдельно. Они верили и не верили всему, что рассказывала им Альфия Кагарманова. Забитые и неграмотные, с удивлением слушали они рассказы о далекой стране, где женщины наравне с мужчинами работают, учатся, а их дети ходят в детские сады, школы, отдыхают в пионерских лагерях, ездят на море. Аля рассказывала о том, что в Средней Азии когда-то женщины тоже были бесправны, носили паранджу, и там так же бесчинствовали басмачи. Когда пришла народная власть, все изменилось. Теперь советские восточные женщины смотрят на мир открыто, а не сквозь черную сетку паранджи.
В доверительных беседах на женской половине дома Альфие даже задавали вопросы. Ей нравилась такая отзывчивость, и она с удовольствием рассказывала о будущем Афганистана так, как ее учили. Она искренне верила в то, что говорила.
Нередко на центральной площади, где обычно проходили митинги, были и душманы. Их не сразу распознаешь – днем под видом мирных дехкан они обрабатывали землю, а с наступлением темноты брали в руки оружие и совершали свои бандитские набеги – минировали дороги, сжигали школы и больницы, убивали активистов или сочувствующих новой власти.
Частенько после таких встреч афганские женщины приглашали Алю разделить с ними обед. Несмотря на постоянные напоминания о том, что нельзя пить и есть в афганских семьях, она не могла им отказать и, чтобы не обидеть, садилась за общий стол. Хотя в нашем понимании столом их место приема пищи назвать было нельзя.
Ели там же, где и спали, – на полу стелили скатерть и раскладывали скудную еду, в пиалы наливали чай. Еда была скромной – хлеб, овощи, каша, чай, молоко. Мясо могли позволить только по большим праздникам. А вот лепешки были необыкновенно вкусные. Их пекли прямо во дворе в тандыре – вырытой в земле яме, обмазанной глиной, где разжигали угли. Потом на горячие стенки лепили лепешки.
Однажды симпатичная девочка с удивительно голубыми глазами сунула ей в руки белый круглый комочек.
– Ешь, – показала она, протягивая ко рту. Альфия осторожно откусила и радостно воскликнула:
– Это курт!
– Да, – удивилась девочка, – откуда знаешь?
– Моя бабушка делала такие же, – сказала Аля, вспоминая давно забытый вкус блюда, приготовленного из соленого сушеного творога.
Курт или лепешки, вода или рейды в кишлаки – теперь уже неважно, от чего Аля заболела гепатитом. За несколько дней она пожелтела как лимон. В тяжелом состоянии Альфию Кагарманову доставили в баграмский госпиталь. Ей отвели угол палаты, загородив занавеской от остальных. В первую же ночь, лежа в кромешной темноте, она почувствовала, как что-то тяжелое шмякнулось сверху на нее и поползло сначала по телу, укрытому простыней, потом по руке. Она лежала, не шелохнувшись, чуть дыша, еле сдерживаясь, чтобы не закричать и не смахнуть с себя ЭТО. Когда мохнатые лапы, дойдя до плеч, двинулись дальше по руке, она не выдержала, встряхнула руку и закричала что было сил. Через минуту возле нее стояли медсестры и больные, при свете все увидели на полу огромного тарантула. Недолго думая, один из офицеров раздавил его сапогом.
– Ну что испугалась? Теперь я за тебя спокоен, – сказал лечащий врач, – дня не прошло, а к тебе уже силы вернулись. Смотри, всех на ноги подняла.
– Я домой хочу, обратно в Союз, – Аля наконец оторвала взгляд от раздавленного тарантула и посмотрела на доктора.
Все стали расходиться по своим местам. Врач, присев на краешек кровати, как мог успокоил перепуганную Алю, а затем сказал, что госпитали в Ташкенте переполнены, что для больных устанавливают палаты прямо на улице, что там помощь может и не успеть вовремя.
– Вот вылечим тебя, и поедешь домой здоровая и невредимая. Родители-то как обрадуются, что дочка вернулась. А молодой человек у тебя есть?
Аля кивнула головой.
– Ну вот видишь, надо вернуться здоровой, и сразу замуж, и детей рожать, чтобы даже в мыслях не было искать новых приключений, – с этими словами доктор ушел, оставив, как ему казалось, успокоившуюся больную.
Но Аля не успокоилась. В Ташкент она, конечно, не поедет, будет лечиться в Баграме, а вот, вернувшись в Союз, замуж за своего молодого человека не выйдет. Да Вольфганг, наверное, и забыл ее. Ни одно письмо, написанное Альфией, не было получено немецким другом. Это потом уже Аля узнала, что вся корреспонденция проходила жесткий отбор, а сначала очень удивлялась, что письма возвращаются с пометкой «адресат выбыл».
Свой первый Новый год на войне Аля встретила в баграмском госпитале на больничной койке. Молодой организм выдержал и победил опасную болезнь. Наступил 1982 год. Впереди были новые встречи, новые задания и новые записи в дневнике, который у нее потом отберут на границе. Были и выступления художественной самодеятельности при гарнизонном доме офицеров, и выездные концерты в воинских частях, и новые песни, рожденные на земле Афганистана. Песни, которые войдут в репертуар группы, известной как ВИА «Каскад», первой солисткой которого стала Альфия Кагарманова. Молоденькая девушка, почти девочка, будущий журналист, весь свой афганский период жизни она продолжала вести дневник, надеясь в дальнейшем рассказать правду об этой войне. Только через несколько лет появился «Перечень сведений, разрешенных к открытому опубликованию, относительно действий ограниченного контингента советских войск на территории ДРА», регламентирующий работу журналистов. Этот документ был подписан В. Варенниковым и В. Кирпиченко 19 июня 1985 года. В нем, в частности, говорилось:
«1. Продолжать публиковать разрешенные ранее сведения о действиях… и показывать:
– наличие частей и подразделений… без показа их участия в боевых действиях;
– организацию и ход боевой подготовки… в масштабах не выше батальона;
– награждение советских военнослужащих без показа их конкретной боевой деятельности, послужившей основанием для награждения;
– отдельные единичные факты (не более одного в месяц) ранений и гибели советских военнослужащих при исполнении воинского долга, отражении нападения мятежников, выполнения заданий, связанных с оказанием интернациональной помощи афганскому народу…
2. Дополнительно разрешить публикацию в центральной печати, печати военных округов, республиканских, краевых и областных изданиях:
– об отдельных случаях героических действий советских военнослужащих… с показом их мужества и стойкости;
– о повседневной деятельности подразделений, до батальона (дивизиона) включительно…
– факты проявления заботы о советских военнослужащих, проходивших службу в войсках на территории ДРА и ставших инвалидами, членах семей погибших в Афганистане;
– сведения с описанием боевых подвигов, героизма и мужества советских воинов… и факты их награждения.
3. По-прежнему запрещается в открытых изданиях информация, раскрывающая участие советских войск в боевых действиях на территории ДРА – от роты и выше, а также об опыте их боевых действий, конкретных задачах войск и прямые репортажи (кино-, телесъемки) с поля боя.
4. Публикация любой указанной в пунктах 1 и 2 информации разрешается по согласованию с Главной военной цензурой…
5. Продолжать широкую публикацию контрпропагандистских материалов советских и иностранных авторов, разоблачающих фальсификацию западных средств массовой информации».
Игорь Фушта. Сначала был… «Танкист»!
Призыв «весна 1981-го»
© Игорь Фушта, 2014
В 80-х годах, как известно, практически поголовная и почетная обязанность службы в рядах Советской армии была нормальным явлением. В связи с чем призыву подлежали все слои и категории населения, достигшие в 81 году восемнадцати и более лет и умеющие заполнить графу «пол» в анкете буквой «М». Причем необходимо отметить – независимо от классового, социального и материального статуса заполняющего – это я специально для нынешней молодежи говорю! Ну хорошо, хорошо – почти все «М», это если опустить материальный и социальный статус родителей некоторых призывников, чьи папы, к примеру, были какими-нибудь первыми секретарями «горкомов». Но все равно – большинство пацанов по тем или иным причинам не могли не сходить в ряды Советской армии.
Как уж проходила «фильтрация» призывников на первых этапах пересылок, по каким планам штабов, какими вывертами привратницы судьбы – это уже, пожалуй, не узнать, но в Кушке ребята, в дальнейшем – основной состав «Танкиста» – собрались практически в течение нескольких дней, хотя и были призваны кто откуда. Да, очень «широка страна моя родная» была когда-то, и из Белоруссии, и с Украины, и из Сибири и, страшно подумать – из Москвы – всех под одну гребенку сгребали. «Невзирая на», так сказать…
Уже в Кушке сортировка однообразно стриженной и разодетой в кирзово-зеленое толпы производилась по лозунгу какой-то ответственно офицерской кучки: «Ну, архаровцы, кто-нибудь чего-нибудь умеет? Красиво писать-рисовать, шоферить, радиолюбительствовать, играть на чем-нибудь, кроме родительских нервов? Шаг вперед!» Сделавших шаг оставляли тут же – в связном батальоне, не глянувшихся – отправляли в сопки, во врытые в дюны палатки – на ДУЦ – эти ребята познали «тягости и лишения» службы чуть ли не с первых дней и в массе своей в дальнейшем попадали почему-то в разведбаты.
Там же – в Кушке, за работами по облагораживанию города и окрестных сопок, а правильнее – «на акклиматизации» – все мы понемногу перезнакомились. По крайней мере Мишка Тихонов и я – мы точно из Кушки, из «связного» батальона. Вот что не могу сказать точно – это был ли Вовка Андреев в «нашем» гостеприимном батальоне?
В Кушке сортировка однообразно стриженной и разодетой в кирзово-зеленое толпы производилась по лозунгу какой-то ответственно офицерской кучки: «Ну, архаровцы, кто-нибудь чего-нибудь умеет? Красиво писать-рисовать, шоферить, радиолюбительствовать, играть на чем-нибудь, кроме родительских нервов? Шаг вперед!» Сделавших шаг оставляли тут же – в связном батальоне, не глянувшихся – отправляли в сопки, во врытые в дюны палатки – на ДУЦ – эти ребята познали «тягости и лишения» службы чуть ли не с первых дней и в массе своей в дальнейшем попадали почему-то в разведбаты.
Ну понятно – отдыхать и доблестно загорать (с лопатами на склонах окучиваемых сопок) позволено нам было недолго – месяца два, после чего, в один прекрасный день, нас еще раз выстроили и повторно более тщательно отсортировали по «владению чем-либо». Волевой голос комполка достаточно внятно доложил нам, что все мы, включая больных, музыкантов, художников и прочих тунеядцев, отправляемся защищать свою Родину от какого-то там врага. Но не в Венгрию, не в ГДР и не в Польшу, как первоначально предполагалось, мы не отправимся – это совсем в другую сторону, а отправимся мы недалеко – через границу, то есть в Афган. Потом нас всех вместе пригласили на посадку в поезд с купейными вагонами и отправили в Самарканд ждать самолета.
«Загранка»
Ждали мы пресловутый самолет с неделю – «безнадзорно», то есть при полном отсутствии отцов-командиров, днями напролет беспощадно борясь с «братьями по крови» – вшами, которые были поселены в палатке куда раньше нас, отчего, видимо, мы им не нравились совсем. Кормежка все это время была, положа руку на сердце, так себе (странно было видеть, как какие-то люди в «армейском», но отчего-то без званий по часу, по полтора стояли в очереди к полевой кухне, погромыхивая ведрами и голодно вдыхая запах похлебки). В свободное от стояния в очередях за похлебкой и хлебом время самые отчаянные плавали через какую-то местную ледяную речку за зеленющими яблоками в какой-то яблоневый сад, то есть занимались хищением социалистического или колхозного имущества. На обратном пути через бурную реку тщательно увязанные в авоське яблоки утонуть не могли – понятное дело, а вот мы с Мишкой с трудом избегли участи исчезнуть в пучине неизвестной восточной реки. (Вот придурки! –
А утром 22 июня (как ни странно) нас – человек 10–15 – «по-быстренькому» отправили в Кабул гражданским самолетом «АЭРОФЛОТА», в котором – не поверите – была даже стюардесса. Конечный пункт назначения Кабул – ясное дело – узнали лишь по прибытии, по буковкам на крыше аэропорта. «Сухпай» у нас был на пару дней, нами особо никто не интересовался, лишь ткнули пальцем в пересыльные палатки, где, мол, мы смогли бы «перекантоваться в случае чего». В «случае чего конкретно» – мы не поняли, но к вечеру, разместившись на голых сетках кроватей, а до того вовремя сыскав «земляков» среди поваров на пересылочной кухне, во все щеки лопали «привилегии» заграничного питания – гречку с тушенкой и «кофе со сгущенкой». Это было что-то – после солдатской столовой в «связном» батальоне, где, как мы сильно подозревали, объем продуктов, выдаваемых на кухню, не увеличивали принципиально. Хотя к 80-ти ртам постоянного личного состава батальона «подселили» еще аж 400!
Оркестр 177-го, Джабаль-Уссарадж
А на следующий день приехали «покупатели» и разобрали нас кого куда. Изначально мы и попали в Баграм, подселили нас на несколько дней в тамошнюю оркестровую палатку, но предупредили местных старослужащих, что эти – «не все ваши». Часть молодежи, мол, поедет дальше. Здесь, в дивизии, и проходил повторный отбор (и дележка) кандидатов на умение играть на духовых, струнных, клавишных и иных инструментах. Мишку, к примеру, даже прослушивала «комиссия» из нескольких человек (не считая тех, кто толпился под окнами палаток), так как пел он какие-то разудалые патриотические народные песни под гитару (подозреваю, что начал он с «Ой, да не вечер», оттого под окнами и сформировалась большущая толпа). Из всего этого сейчас можно сделать вывод, что ансамбль уже «формировался», и доблестным частям нужны были не только валторнисты, трубачи, тарелочники и барабанщики, но и голоса, так как ни на чем другом, кроме гитары и голоса, Мишка играть не умел. Впрочем, я тоже, да и Вовка Андреев – не больше нас.
Дальше был Джабаль-Уссарадж, 177-й полк, куда мы попали уже вшестером, по-моему. Начались трудовые будни, сводившиеся к истовому писанию конспектов по политзанятиям, овладению навыками добычи и нанесения тонн воды (благо каждая палатка обязана была быть окружена саженцами – видимо, дабы не забывалась среднерусская полоса тут – на щебенке склонов). А в перерывах между нарядами, заготовками пищи и конспектов нас достаточно плотно обязывали овладевать искусством духовых инструментов. Хотя, конечно же, мы тоскливо косились на чахленький, но в меру рабочий комплект аппаратуры, откуда-то завалявшейся во второй, репетиционной, палатке, складированной по углам и частично – в каптерке.
Спустя примерно полгода в Союз (а именно – в Ташкент) на неделю было откомандировано несколько человек (особо понимающих в музыке и других медных железках – ваш покорный слуга в том числе, как заштатный паяльщик-лудильщик духовых инструментов и остальной электроники.
Видимо, это было нужно в то время (а сейчас понятно, что да) – иметь полковые оркестры, которые не только звенели «Встречный марш» под левую ногу командира полка при встрече нагрянувшего вышекомандующего. Эта же оркестровая челядь вполне успешно действовала при выполнении боевых задач, на период рейдов полка подменяя то «комендачей» на кухне (сутки через пол), в ночь заступая в «боевое охранение», иногда – согласно поставленной перед ОКСВА политической задачей – сопровождая группы каких-либо советников и командиров на встречах «в верхах» – в кишлаках у «проверенных царандоев». Много чего интересного было, в общем-то. От впервые опробованной «зарубежной фанты» до футбола «во имя и на благо мирных отношений с населением». Сейчас понимаю, что это действительно было необходимо – хотя бы для смягчения отношений с населением.
И однажды случилось – комполка, видимо, несколько пожурил нашего старлея за отсутствие настоящего, передового ВИА, и тот, в свою очередь, наконец-то дал нам – уже достаточно овладевшим искусством владения мундштуками медных духовых – возможность приблизиться к электроинструментам. Конечно же – пока еще под попечительством старослужащих, которые достаточно редко, но все-таки давали полковые концерты в малом концертном составе. Пригляд старших заключался в том, чтобы передать нам партитуры строго регламентированного списка песен, составляющих официальный репертуар. Ничего, список этот, как показало время, вполне корректируемый, и достаточно скоро на концертах стало появляться так называемое «второе отделение» – где уже помимо «утвержденных свыше» произведений звучала, к примеру, «Чито-брито», или «Танец на барабане», или еще что-нибудь – вроде бравого «Аты-баты».
Причем, надо отдать должное, – концерты были достаточно насыщенные и разнообразные по стилям – с присутствием фокусника (наш же прапорщик, как минимум минут двадцать умеющий «не отпускать» зрителей – пока мы курили или ремонтировали внезапно «умершую» аппаратуру), «уморных» сценок на тему «наши воины в „контине“ у бачей» и прочее. Именно эти незатейливые по содержанию «сценки-вставки» действительно успешно разбавляли незамысловатый и скучноватый, однако хорошо выверенный политкомандирами репертуар концертов. Это позволило нам в дальнейшем (уже в «дивизии») прийти к формуле выступлений: первое отделение – официоз, второе – вольный репертуар, приближенный к «гражданке», и даже с цирковыми вкраплениями. Не поверите, но в штате у нас были братья-канатоходцы! Которые, согласно чуть ли не прямому указанию из штаба, были срочно отправлены в командировку домой, откуда привезли массу причиндалов для канатохождения, включая цирковые костюмы, булавы и шесты.
«Баграм далекий…»
Так вот, где-то в марте – апреле 82 года, опять-таки, по-видимому, в срочном приказном порядке, оркестрик наш – доблестного 177-го полка был поделен пополам для формирования из второй половинки другого оркестра – дивизионного, но уже в Баграме. Конечно же, появилась необходимость поделить и так небогатый полковой набор инструментов (как духовых, так и электро-), над чем, помнится, достаточно рьяно бились наш старлей (убывающий с нами) и остающийся в полку старшина. Битва в целом была хоть и некровопролитная, но быстротечная. Помнится, с обидами и недомолвками, переходящими в долгую неприязнь обеих сторон.
В общем, наше дело маленькое – что дали, то мы и увезли с собой, еще кое-что из аппаратуры было, по-моему, в самой дивизии. За следующие пару месяцев постепенно доукомплектовались как надо и в дальнейшем «отдувались» (в духовом смысле) не только за себя, но, частенько, и за иные части, батальоны, полки, в которые, к примеру, приезжало высшее командование. Ну или если праздники какие-нибудь случались, смотры…
Но «духовые» обязанности (включая строевую муштру «под барабаны», репетиции, выезды к бачам, в другие полки), а также наряды, боевые охранения и политучеба – это само собой, а ВИА – понятное дело, отдельно. Невзирая на прямые, так сказать, служебные обязанности. Наверное, это и была та отдушина, которая просто необходима солдатам, причем как самим нам, так и тем ребятам, перед которыми мы – в принципе такие же солдаты, выступали.
Концерты, девчонки…
Достаточно быстро в нашей «концертной бригаде» организовался некий ограниченный контингент женщин из дивизионных и иных штатов, конечно же тщательно отобранных по голосовым данным. Параллельно с основной своей работой девчата – будучи и продавцами «Военторга», и медсестрами, и литработницами, и поварами – все с большим удовольствием несли тяготы репетиций и поездок (и вертолетных полетов «к черту на кулички»). А бремя доставания концертных платьев? Как же? Концерт, батеньки, – дело суперответственное, какие тут могут быть поблажки – необходимо соответствовать! Вдобавок по весне 82-го на территории дивизии был отгрохан просто обалденный гарнизонный Дом офицеров. А там уже, хочешь не хочешь, и сцена, и светооборудование (хоть и самопальное), и акустика – попробуй выйди, не соответствуя, когда, к примеру, приезжает командование округа! Думаю, что немало «плюсов» при проверках получала дивизия именно оттого, что штат ее был укомплектован ТАКИМ «массово культурным» фактором, как наша концертная бригада.
Аля (Альфия Кагарманова) – это был вообще человечище! Уважали мы ее все – от молодежи до дедушек – за умище (корректор гарнизонной, кажется, газеты), образование – высочайшее, а красотища! Оленька Бубликова, честно – не помню, кем служила, но пела душевно-душевно, солдаты ее слушали, затаив дыхание, – пожалуй, так можно сказать. Нет, и Альку тоже слушали, а как же! А Ольгины песни были из разряда «народные», но как звучали! Причем обе были ростом – ну не более метра пятидесяти, а поди ж ты, как их ребята уважали за девчачьи же песни. Да и вели все себя соответствующе в присутствии девчат – это же полное ощущение «гражданки»!
Полеваева Танечка, как сейчас помню, – молодчина, всегда была готова куда надо ехать, лететь, работать на любом ветру, как говорится – в любых полевых условиях. А как вся группа девчонок подпевала капитану Андрееву припев в «Аты-баты»! Это ж было – как мороз по коже…
Тамара (не помню ее фамилии) – медсестра – она в дивизии, кажется, и не работала – где-то за аэродромом в госпитале, однако ездила на репетиции, отпрашивалась, подменялась. И все это ради концертов! Помните песню В. Толкуновой «Я не могу иначе»? Ну песня как песня, «скучновато-елейная» несколько – ее только в первом отделении пускать. И что Вовка Андреев придумал, чтобы разбавить приторность? Вы себе только представьте – вставить проигрыш из «Hi Way Star» Deep Purple. Тот самый – со «страшным запилом» Блэкмора! Не поверите – это звучало о-го-го как! По крайней мере солдаты – кто понимал – те просто отдыхали, расслабляясь и вкушая…
Концерт, по обыкновению, начинался с торжественных приветствий по поводу и без оного. Затем шла несколько нудноватая своей обыденностью подборка песен под инструментовку ВИА (из второго отделения), однако одетого во все цивильно-парадное. Но самое важное, пожалуй, в тех – «обязательных» номерах первого отделения – это духовая группа. Она действительно вносила колорит «настоящего, сценического» концертного звучания. Ну где вы слышали патриотические песни под электрогитары, правильно? А тут – все «по взрослому»! Это тоже впечатляло. Бравые солисты – военные, массовость девчонок на подпевках и соло, дудки, барабаны, скрипки… Вы думаете, что у нас не было скрипок? Была. Одна! Но какая! Чуть ниже я расскажу о той «скрипке» – это достойно отдельного повествования.
ВИА «Танкист»
В общем-то теперь о самом ВИА. Сначала, так исторически повелось, мы даже не имели собственного имени, но, с тех пор как в репертуаре нашего второго отделения концерта появилась уже обязательная песня «Шли сегодня танки» (а появилась она, мне кажется, с приходом капитана Андреева Виктора – из соседнего саперного батальона), с именем ВИА стало все понятно. Вдобавок на новогодний концерт мы были обеспечены не только стандартными «парадками», но и свежеотглаженными, день назад выданными со складов танковыми комбинезонами. Атласно-черными, с черными же галстуками да с белыми рубашками – это было что-то! (Галстуки и рубашки были со складов морга, а танковые комбезы – шутка нач-штаба дивизии, в намеке на собственную его принадлежность к танковым войскам. –
По-моему, зал просто взревел, когда после первого, официального отделения, спустя паузу на переодевание (конферансье-сержант что-то молол) к инструментам вышли бравые (хоть и в галстуках) музыканты. Да при потушенном свете с прожекторами, да в комбинезонах, да с кем-то из девчат, задорно начинавших второе отделение с заводной песни! В общем, эффект был! И в дальнейшем наша концертная бригада отчего-то пользовалась достаточно большой благосклонностью со стороны всех нами когда-то посещаемых подразделений, невзирая на то что по Афгану периодически колесили бригады из Союза – как одиночные певцы, так и группы. Это было приятно всегда – хороший прием на концертах и, как следствие, – удалая, от души помощь при сборке и переноске аппаратуры после концертов.
Первая скрипка на сцене
Конечно, не только духовой группой украшено было первое отделение концерта. Была там еще одна изюминка – обычно ближе к концу первого отделения, пока духовые на сцене. Кто первый раз видел и слышал – падали со стульев.
Выходит на сцену наш Фархад Мирсогатов (узбек узбеком такой, маленький, типичный – из Ташкента), аккуратно садится на сиротливый – посреди сцены – стул и ставит стоймя на коленку киджак. Киджак (или гиджак) – это такой лакированный полушарик с грифом как у скрипки, очень смахивающий на домру, но по виду – явно южный народный инструмент. В зале обычно проскакивает некоторый ропот – сейчас, мол, начнет потчевать нас «национальными колоритами». Никому же и в голову не придет, что Фархад – «выходец» из консерватории, влегкую снимающий любую партию того же Блэкмора из Deep Purple и в свободное вечернее время наяривающий под аккомпанемент Вовкиной гитары любые «соляки» – прямо до слез всей палатки.
В общем, умостившись с монументальным лицом на стуле, нацелив микрофон куда надо, занеся смычок над киджаком, Фархад важно (как принято у солистов «Больших и Малых») кивает дирижеру и начинает тягуче, «по-кабацки», вступление «Чардаша» Монти. Народ в зале замолкает, ибо сначала не может совместить невзрачный вид инструмента и невесть откуда берущийся звук (звучище!) натуральной скрипки. И, только когда Фархад заканчивает «кабацкое» тянущееся вступление и начинает под аккомпанемент духовых (и ВИА) «поливать» быструю часть «Чардаша» – народ, что называется, взвывает! Восторг – высочайший, честное слово. Ибо, когда Фархад с тем же монументальным лицом заканчивал игру, вставал и галантно кланялся, ладони горели у всех присутствовавших в зале. Вот так, можно сказать, мы и «разогревали» зал…
И сама запись «Танкиста»
Состав «Танкиста», как я уже говорил, в основном сложился еще в 177-м полку. Правда, так как первый барабанщик наш – Костин Андрей (Новокузнецк) не был отпущен в Баграм при разделении оркестра надвое, пришедший ему на смену молодой Ковригин Игорь (Карелия) достаточно успешно заменил Андрюху. Однако следует отдать должное Андрею – тот уж если «стучал» – то «стучал» как надо (хоть секундную стрелку подстраивай), в отличие от Ковригина, – этот так и норовил «убежать» куда-то вперед, за что на концертах неоднократно подвергался «острой критике». Как со стороны дирижера, так и подзатыльниками со стороны согруппников по ВИА. Это, кстати, слышно и на записях «Танкиста» – вещь, начатая в ритме 90, заканчивается чуть ли не в 120. Молодой, одно слово – поспешный.
Лешеньку Белькова мы отыскали чуть ли не случайно еще там – в 177-м. Каким-то чудом вечно ищущий земляков Мишка Тихонов отыскал очередного москвича. Слово за слово – и оказалось, что этот мальчик (тоже молодой – на полгода младше), несколько «замурзанный» из-за хозяйственных обязанностей, положенных ему по сроку службы, сильно образован как в фельдшерском деле, так и в музыке. (Был он у саперов во взводе, а вот главная его обязанность как «фельдшера» – дезинфекция отравленных водоемов… –
Володя Андреев (Херсон) – соло-гитара. Уж Вовку на записях не заметить нельзя. Ему отведено должное и уважительное место – не просто заполнять пустоты и паузы, а как бы приукрашивать эти пустоты аранжировками. Это у него получалось, не придерешься. Конечно, если не брать во внимание, что правильно аранжированная гитарными вставочками вещь требовала приличного времени на подготовку, на неоднократные репетиционные прогоны. А этого, к сожалению, так как запись ВИА «Танкист» проводилась спонтанно и поспешно, делать не удавалось. Да, Володя как мог пытался скрасить, вставить, подтянуть и дотянуть – благо за последний предшествующий записи год (или полтора) он принял за правило коротать вечер перед отбоем за какой-то книженцией с джазовой аппликатурой аккордов для гитары. Это была еще та школа! Глядя на Вовку, и другие ребята, хоть и не претендующие на концертное участие в составе ВИА, сидящие в духовой группе, – те тоже усердно штудировали книжечку по джазу.
Мишка Тихонов (Москва) – ритм-гитара, вокал. Ну что можно сказать – все, что связано с моей, по крайней мере, службой, связано именно с ним. Честно можно сказать – со дня встречи в Кушке и до последнего дня службы (а точнее – до дня расставания в Москве) мы были бок о бок. И я страшно рад этому. Тому, что он – по натуре «всегда первый» – всегда и был зачинателем (а также «предлагающим, оживляющим и вносящим»). Мишка в конечном итоге и предложил аранжировать и положить на электроинструментальное исполнение песни из блокнотов, листочков, обрывков, просто из памяти.
(Забыл ты, что «уламыванием» нас всех еще занималась и третья рота разведбата в лице Аркаши Филенкова и Олега Эрленекова. Мне сдается, что именно они и притащили откуда-то записи. –
Сам я точно не помню, но сдается мне, что это могло явиться последней каплей. Ибо против добродушного белобрысого Аркаши с его пудовыми кулаками и остальной, не менее колоритной третьей роты «не попрешь», как говорится. Вру, конечно. Разведбат нас уважал, и не только за красивые глаза, но и за то, к примеру, что сам Мишка ходил с разведбатом «на караван», и Андрюха Бобров (второй тромбон, Казахстан) ходил, поимев обе простреленные ноги, полгода по госпиталям и «За отвагу». Вернулся, конечно, обратно дослуживать, во была встреча!
Вовка Андреев также участвовал в «уламывании» меня (как ответственного по аппаратуре и вообще) в необходимости такой записи. Хоть они все втроем (за исключением Ковригина – тому было, по-моему, по фигу) и наваливались еще с лета 82-го, «сломался» я куда позже – кажется, только под зиму.
В общем, о Тихонове – перед его вокальными способностями благоговели не только женщины и впервые услышавшие – я до сих пор, слушая старые наши записи (конечно же по памяти), восстанавливаю его манеру исполнения, отдачу в тот момент, вкладывание души в сам процесс пения. Это очень впечатляет. Я всегда подозревал, что в доармейские времена у него были проблемы с поклонницами, вернее – проблемы улизнуть от них вовремя – после исполнения песен, будь то вечером – в палисадниках, или со сцены – на школьном вечере.
Такая лихая и странная озвучка
А! Бас-гитара – это мое. Понимаю, истинные музыканты при этом захихикают, потому как записи «Танкиста» хорошо умаслены басовыми руладами. Вот только не надо критики – все объяснимо, хотя я и сам с неудовольствием убираю «низа» на усилителе сейчас – при прослушке. Так уж вышло. Дело в том, что колонок-мониторов в то время не было (в нормальном понятии «монитор»), поэтому для хоть какого-то «услышания музыкальной картинки» я воткнул в усилок колонку от «Дойны», кажется. А у этой, с позволения сказать, колонки есть некоторые дефекты. Мягко говоря. Ни «низов», ни «верхов». Отчего микрофоны с озвучки барабанов вместо «тссс» из-под тарелочек выдавали что-то похожее на «пш-ш-ш». На записи это звучит чуть получше, конечно. Однако и «низа» пресловутая колонка передавала с тем же качеством и существенно «не слышимо». То есть – никак. И это теперь замечательно слышно на записях. То, что я пытался выровнять на слух (наушников не было – вот что сгубило), то теперь «вылезло» на магнитной ленте старого, вечно рвущего и растягивающего ленту в пух и прах «Тембра-2».
Вообще-то, говоря откровенно, ни Мишка, ни Лешенька, ни Ковригин-барабанщик не были в курсе, как и что там сейчас звучит. Слышал только Вовка Андреев (специально подсел поближе, чтобы давить на меня «сделай гитарку получше, ну сделай»), да и то подозреваю, что он был увлечен больше своими партиями, нежели общей картинкой звучания. Из «прибамбасов» у Вовки была только подфанивающая «квакушка» да собственная его манера извлечения звука из «доски». Извиняюсь – из «Аэлиты». А как же, советский комплект гитар – основные наши инструменты. И даже два комплекта (под конец службы) – еще «ураловский» набор.
Они – ребята – почему так долго меня сподвигали на запись? Очень уж томительно было подбирать минимальный и необходимый состав аппаратуры, сносить ее в палатку, где-то поблизости с палаткой искать место и пускать движок (наша разъездная собственность), городить барабаны среди кроватей, комплектовать микрофоны, думая наперед – а куда их воткнуть столько? Из микшеровского оборудования был только нежно оберегаемый (возимый в поролоне) 6-входовый пультик с подключенным к нему ленточным ревербератором от «ЭСКО-100». Вот на них обоих и «выезжали», как-то пытались скрасить картинку. Хотя – убей меня – не вспомню, куда, в какие входы я мог напихать все гитары, органы и микрофоны? Пару – на голоса, пару (как минимум) на барабаны. А три гитары еще, а органчик? Не понимаю, не помню…
Аранжировки, слова и иное
Писались примерно так: Мишка с Лешенькой по-быстренькому подбирали гармонию (по памяти и на слух, заодно разбивая на голоса партии), сообщали Вовке, какая примерно будет мелодия (как их Мишка все помнил?), давали тому десять – пятнадцать минут на изобретение вступления и проигрыша, разок проходились вхолостую и требовали включать магнитофон на запись. Ковригин и я были не в счет (да и правильно, чего там – стучи себе палками да по басухе лепи в написанной на клочке бумажки гармонии или заявленном устно ми-миноре, а припев – по квадрату в ля). Я в их «лепнину» не лез, так как постоянно был занят подстройкой и восстановлением аппаратуры, изредка бегая подливать бензин в движок за палаткой. Слова наш дуэт часто считывал по ходу – толкаясь лбами над блокнотиком с бисерным почерком Мишки, отчего в некоторых местах на записях имеются «лакуны» без слов – видимо, с ходу их было не прочитать на засаленных страничках.
Поделиться книгой: