Помоги проекту - поделись книгой:
Предположение, что это сделали свои, учитывая, что за столом были и наши советники, казалось Хабибу настолько нелепым, что он пришел к мысли о причастности к этому моджахедов[33] или неподконтрольной оппозиции. Когда же во дворец прибыли советские врачи, сомнений не осталось – отравление дело рук внутренних врагов. Однако все попытки отправить пострадавших в госпиталь наткнулись на агрессивный запрет Джандата. Врачи прямо на месте приступили к спасению главы Афганистана. Несмотря на скудость медикаментов дворцового медпункта к 18.00 Амин пришел в себя. Первое, что его интересовало: «Кто это сделал?» – второе: как чувствует себя его дочь, у которой недавно родился ребенок. По просьбе Амина врачи советского госпиталя Алексеев и Кузнеченков отправились в ее покои.
Никто во дворце и предположить не мог, что уже заработал гигантский механизм: сотни профессионалов, десятки единиц боевой техники, объединенные в группы, двинулись к намеченным целям. В 19.00 все было готово к проведению военной части операции по захвату дворца Тадж-Бек. Ждали только сигнала. Группа «Зенит» на четырех бронированных машинах разместилась в 500 метрах от дворца Амина. Группа «Гром», «мусульманский» батальон, 9-я рота десантников находились на своих рубежах. Сотни стволов были направлены на здание дворца, у каждого была своя, выверенная заранее цель. В 60 километрах от дворца, в Кандагаре, приземлялись первые транспортные «Илы» с десантниками Витебской дивизии. В версию о том, что советские пришли защищать Амина, верили все: и афганцы, и наши. Об истинном положении дел знали немногие. В 19.15 в эфире прозвучала долгожданная фраза: «Шторм-333». «Огонь!» – крикнули командиры, и тысячи трассирующих пуль ударили по целям.
На дворец Тадж-Бек обрушился шквал артиллерийского огня. Началась паника, по коридорам бегали слуги, пришедшие в себя гости пытались найти укрытие. Никто не обращал внимания на советских врачей, которые, верные клятве Гиппократа, с честью исполнили свой долг и теперь искали безопасное место. По приказу Джандата Хабибу помог всем гражданским спрятаться на первом этаже, под лестницей. Врачей среди них не было, и он отправился на их поиски. По дороге он видел, как обитатели дворца начали собирать оружие, помог жене Амина подтащить пулемет поближе к окну.
Как только первая советская машина миновала поворот, из резиденции Амина ударили крупнокалиберные пулеметы. Сплошной перекрёстный огонь заставил всех безоружных спрятаться кто где смог. В одном из помещений Хабибу нашел советских врачей и хотел перевести их в более безопасное место, но в это время раздался взрыв, и он машинально укрылся за выступом, недалеко от стойки бара.
Как только Амин услышал стрельбу, он поднялся с постели и вышел в коридор. «Почему это произошло в моем доме? Кто это сделал? Случайность или диверсия?» – думал глава Афганистана, высоко подняв руки, в которых были флаконы с физраствором. Иглы в венах доставляли ему боль, но он ее не чувствовал. Таким его и увидел Хабибу, наблюдавший за всем происходящим из своего укрытия. В белых адидасовских трусах и майке, весь обвитый трубками, он вызывал самые противоречивые чувства.
Алексеев выбежал из укрытия, вытащил иглы, прижал пальцами вены и довел его до бара. Бледный и растерянный Амин прислонился к стене. В глазах не было страха, смятение было – страха нет. Но тут послышался детский плач. Из соседней комнаты весь в слезах выбежал его пятилетний сынишка. Увидев отца, бросился к нему, обхватил за ноги и заплакал еще сильнее. Амин прижал его к себе, и они вдвоем присели у стены. Вот когда в глазах Амина появился страх. Страх за сыновей, за дочерей. Страх за всех, кто был ему дорог.
Огонь, который вели защитники дворца, прижимал спецназовцев к земле. Ответный прицельный огонь по окнам дал возможность группе десантников прорваться во дворец. Во всех помещениях творилось что-то невообразимое. Шквал огня со всех сторон не оставлял сомнений – бой идет на уничтожение. Амин отчетливо понимал, что надо что-то делать, но в таком состоянии ему было трудно сосредоточиться. Глава государства – несмотря на внешний вид он все еще глава государства – отдал приказ своему адъютанту позвонить и сообщить в советское посольство о происшествии.
Лидер Афганистана был уверен, что нападение на дворец – дело рук сторонников Тараки или моджахедов. «Советские помогут, – думал он, – только бы не было поздно». Когда адъютант доложил, что стреляют советские, Амин потерял самообладание. С криком: «Врешь, этого не может быть!» – он схватил пепельницу и бросил ее в адъютанта. Попытки дозвониться начальнику генштаба, командиру 4-й танковой бригады закончились неудачей – связи не было. В коридорах сквозь взрывы и стрельбу отчетливо послышался русский мат. Амин крепко прижал к себе всхлипывающего сынишку и, продолжая гладить его головку, тихо приговаривал: «Я об этом догадывался, все верно, все верно. Я чувствовал…»
Наблюдая за этой сценой, Хабибу попытался представить себя таким же маленьким, так же обхватившим отца за ноги. Он даже почувствовал его теплую руку на своей голове, но… Ему не удалось вызвать в себе ни разу не испытанное чувство. Его родители познакомились на фронте, в день окончания войны 9 мая 1945 года. Всего несколько месяцев семейного счастья подарила им судьба. Но эта любовь была на всю жизнь. Он – военврач, она – медсестра. Прошли всю войну. Белорусский фронт. Почему они не встретились раньше? Потеряв ментальную связь с материалистической родиной, Хабибу часто думал об этом. Может быть, действительно еще не родившиеся дети выбирают себе не только отца-мать, не только место рождения, но и время. Время – вот главное…
Из задумчивости Хабибу вывел крик жены Амина. Она появилась неожиданно. Ее испуганные глаза, не мигая, смотрели на малыша, уткнувшегося лицом в отцовскую грудь.
– Забери, – сказал Амин, целуя и передавая женщине сына, – если сможешь, уходите. Куда идти – знаешь.
– Амин, Амин…
– Я сказал – уходите!
Женщина забрала плачущего ребенка и направилась вдоль коридора, но уйти подальше от огня ей не удалось. Даже высунуться было невозможно, не то что уйти.
Спецназовцы атаковали, бросали гранаты во все комнаты, а затем стреляли из автоматов. Действовали по принципу войны: либо мы их, либо они нас. Во дворце везде горел свет. Чтобы укрыться в темноте, стреляли по лампочкам, тем самым делая картину боя еще более страшной. Хотя куда уж страшней. Защитники дворца яростно сопротивлялись. По обыкновенной узкой лестнице, какие бывают в подъезде обычного дома, атакующие медленно, но верно продвигались на второй этаж. Бежать было невозможно, каждую ступеньку приходилось буквально завоевывать. Перемещаясь от одного укрытия к другому, они простреливали всё пространство вокруг и только потом перебегали к следующему укрытию.
Советские врачи покинули помещение бара, оставив там сидящего у стенки Амина, но штурм дворца не позволил им уйти дальше конференц-зала. Хабибу понимал, что увести их в безопасное место ему уже не удастся. Время было упущено. В этом хаосе никто не будет разбираться, где свои, где чужие. Оставалось только ждать.
Новый мощный взрыв потряс здание дворца. От удара ногой распахнулась дверь. Пять человек из спецгруппы КГБ «Гром» ворвались в комнату и дали очередь из автоматов. В нескончаемом потоке выстрелов, взрывов и криков Хабибу не сразу понял, что теряет сознание. Медленно опустившись на пол, он прислонился к колонне и уставился в одну точку. Голова гудела, не было слышно ни одного звука, зато он отчетливо увидел отца, каким представлял его по рассказам матери, – красивого, молодого, с восточным типом лица – среди взрывов и огня он спасал своего товарища…
Спецназовцы атаковали, бросали гранаты во все комнаты, а затем стреляли из автоматов. Действовали по принципу войны: либо мы их, либо они нас. Во дворце везде горел свет. Чтобы укрыться в темноте, стреляли по лампочкам, тем самым делая картину боя еще более страшной. Хотя куда уж страшней. Защитники дворца яростно сопротивлялись.
Звуки снова вернулись, а вместе с ними боль. Хабибу повернулся, еле сдерживаясь, чтобы не стонать. Он не мог себя выдать. Сквозь дым Хабибу увидел, как из горевшего зала, перешагивая через убитых, советский врач уносил своего мертвого коллегу. У барной стойки лежал когда-то грозный лидер Афганистана, из его развороченного плеча текла кровь. Сомнений не было – он был мертв, но на него никто не обращал внимания. Стрельба продолжалась. Несколько человек пытались спасти раненого сына Амина. У мальчика было осколочное ранение в грудь, он истекал кровью.
Вдруг в дверном проеме появился странный человек. Хабибу понял – это отец. Его отец. Неземное тепло разлилось по всему телу, он легко поднялся и хотел подбежать к отцу, но тот жестом остановил его и предложил следовать за ним. Хабибу шел за отцом, испытывая какую-то невероятную дрожь во всем теле. Он знал, когда они придут туда, куда ведет отец, он сможет, наконец, его обнять. Они вышли за пределы дворца, потом оказались на окраине города. Отец остановился. Где-то далеко были слышны выстрелы и взрывы. Хабибу хорошо знал эти места. Он было бросился к отцу, но тот снова остановил его жестом и сказал: «Торопись!»
Хабибу очнулся. Постепенно ощущая реальность, попытался встать, но снова упал. В месте, где только что гремел бой, никого не было. Голова еще кружилась, но, хоть и с трудом, он поднялся, вышел из зала. Ковры, пропитанные кровью, хлюпали под ногами. Во дворце все еще гремели взрывы и выстрелы. Огонь и дым охватили все помещения, через которые шел Хабибу, следуя дорогой, указанной ему отцом. Он видел незнакомых людей, одетых в афганскую форму, на рукавах у них были белые повязки, а по паролю «Миша – Яша» Хабибу понял, что это свои. В темноте, суматохе и неразберихе на него никто не обращал внимания…
Он был уже далеко от дворца, когда убитых афганцев, а вместе с ними и двух малолетних сыновей Амина захоронили в братской могиле недалеко от дворца. Изувеченный Тадж-Бек представлял собой печальное зрелище. Труп Амина, завернутый в ковер, закопали отдельно от остальных. Хабибу не видел, чем закончился штурм, но и то, что он видел, оказалось достаточным, чтобы, не выдавая себя, покинуть дворец. Это была не минута слабости, а продуманное решение. Ни о диверсии, ни о штурме ему не сообщили.
Да и вообще, все произошедшее выглядело так, будто хотели преподнести гибель Амина как дело рук внутренней оппозиции или моджахедов. А штурм – это уже ответная защитная реакция по просьбе лидера Афганистана. Судя по тому, что происходило в этот день во дворце, Хабибу понял – была поставлена задача только на уничтожение. Значит, он уже вычеркнут. Хабибу больше нет. Есть афганец, начавший другую жизнь.
Бывший гражданин СССР, бывший советский разведчик, бывший «соратник Амина» машинально шел дорогой, которой уходили в горы простые афганцы, выдавленные из обычной жизни политическими интригами своих вождей. А наши вожди в это время ломали голову, думая как выйти из создавшегося положения. Ведь выступление Амина, объясняющее появление советских войск в Афганистане, так и не состоялось…
Все произошедшее выглядело так, будто хотели преподнести гибель Амина как дело рук внутренней оппозиции или моджахедов. А штурм – это уже ответная защитная реакция по просьбе лидера Афганистана.
КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА, ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ
СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
№ П177/220
Тт. Брежневу, Косыгину, Андропову, Громыко, Суслову, Устинову, Пономарёву, Замятину
Выписка из протокола № 177 заседания Политбюро ЦК КПСС от 29 декабря 1979 года
Об ответе на обращение президента Картера по линии прямой связи по вопросу об Афганистане.
Утвердить проект ответа т. Брежнева Л. И. по данному вопросу (прилагается). Ответ передать по линии прямой связи Москва – Вашингтон.
СЕКРЕТАРЬ ЦК
К пункту 220 прот. № 177 Сов. секретно
Уважаемый господин Президент!
В ответ на Ваше послание от 29 декабря считаю необходимым сообщить следующее.
Никак нельзя согласиться с Вашей оценкой того, что сейчас происходит в Демократической Республике Афганистан. Через Вашего посла в Москве мы в доверительном порядке уже дали американской стороне и лично Вам основывающиеся на фактах разъяснения действительно происходящего там, а также причин, побудивших нас положительно откликнуться на просьбу правительства Афганистана о вводе ограниченных советских контингентов.
Странно выглядит предпринятая в Вашем послании попытка поставить под сомнение сам факт просьбы правительства Афганистана о посылке наших войск в эту страну. Вынужден заметить, что отнюдь не чье-то восприятие или невосприятие этого факта, согласие или несогласие с ним определяет действительное положение дел. А оно состоит в следующем.
Правительство Афганистана на протяжении почти двух лет неоднократно обращалось к нам с такой просьбой. Кстати сказать, одна из таких просьб была направлена нам 26 декабря с. г. Это знаем мы, Советский Союз, об этом в равной мере знает афганская сторона, которая направляла нам такие просьбы.
Хочу еще раз подчеркнуть, что направление ограниченных советских контингентов в Афганистан служит одной цели – оказание помощи и содействия в отражении актов внешней агрессии, которые имеют место длительное время и сейчас приняли еще более широкие масштабы.
Совершенно неприемлемым и не отвечающим действительности является и содержащееся в Вашем послании утверждение, будто Советский Союз что-то предпринял для свержения правительства Афганистана. Должен со всей определенностью подчеркнуть, что изменения в афганском руководстве произведены самими афганцами, и только ими. Спросите об этом у афганского правительства.
Не соответствует действительности и то, что говорится в Вашем послании насчет судьбы семей бывших афганских руководящих деятелей. Имеющиеся в нашем распоряжении данные опровергают сведения, которые Вы получили.
Должен далее ясно заявить Вам, что советские воинские контингенты не предпринимали никаких военных действий против афганской стороны, и мы, разумеется, не намерены предпринимать их.
Вы делаете нам упрек в своем послании, что мы не консультировались с правительством США по афганским делам, прежде чем вводить наши воинские контингенты в Афганистан. А позволительно спросить Вас – Вы с нами консультировались, прежде чем начать массированную концентрацию военно-морских сил в водах, прилегающих к Ирану, и в районе Персидского залива, да и во многих других случаях, о которых Вам следовало бы, как минимум, поставить нас в известность?
В связи с содержанием и духом Вашего послания считаю необходимым еще раз разъяснить, что просьба правительства Афганистана и удовлетворение этой просьбы Советским Союзом – это исключительно дело СССР и Афганистана, которые сами по своему согласию регулируют свои взаимоотношения и, разумеется, не могут допустить какого-либо вмешательства извне в эти взаимоотношения. Им, как и любому государству – члену ООН, принадлежит право не только на индивидуальную, но и коллективную самооборону, что предусматривается статьей 51 Устава ООН, которую СССР и США сами формулировали. И это было одобрено всеми государствами – членами ООН.
Разумеется, нет никаких оснований для Вашего утверждения о том, будто наши действия в Афганистане представляют угрозу миру.
В свете всего этого бросается в глаза неумеренность тона некоторых формулировок Вашего послания. К чему это? Не лучше ли было бы поспокойнее оценивать обстановку, имея в виду высшие интересы мира и не в последнюю очередь взаимоотношения наших двух держав.
Что касается Вашего «совета», мы уже сообщали Вам, и тут я повторяю снова, что, как только отпадут причины, вызвавшие просьбу Афганистана к Советскому Союзу, мы намерены полностью вывести советские воинские контингенты с территории Афганистана.
А вот наш Вам совет: американская сторона могла бы внести свой вклад в прекращение вооруженных вторжений извне на территорию Афганистана.
Я не считаю, что работа по созданию более стабильных и продуктивных отношений между СССР и США может оказаться напрасной, если, конечно, этого не хочет сама американская сторона. Мы этого не хотим. Думаю, что это было бы не на пользу и самим Соединенным Штатам Америки. По нашему убеждению, то, как складываются отношения между СССР и США, – это дело взаимное. Мы считаем, что они не должны подвергаться колебаниям под воздействием каких-то приходящих факторов или событий.
Несмотря на расхождения в ряде вопросов мировой и европейской политики, в чем мы все отдаем ясный отчет, Советский Союз – сторонник того, чтобы вести дела в духе тех договоренностей и документов, которые были приняты нашими странами в интересах мира, равноправного сотрудничества и международной безопасности.
Часть II. Судьбы, опаленные Афганом
Георгий Фомин. Миссия (дорогой визит)
© Георгий Фомин, 2014
– Черт побери, влипли в историю! Не могли сделать как положено, – в сердцах ворчал Генеральный секретарь ЦК КПСС, – вот как теперь из этого выпутываться?
Брежнев вошел в Ореховую комнату, которая располагалась сразу за кабинетом заседаний Политбюро ЦК КПСС. Именно в этой комнате 8 декабря 1979 года состоялось совещание «узкого круга лиц» – Андропова, Громыко, Суслова, Устинова.
Приглашенный на это заседание начальник Генерального штаба ВС СССР маршал Советского Союза Н. В. Огарков двадцать минут убеждал членов Политбюро отказаться от ввода войск в Афганистан. Еще и еще раз проверить полученные сведения. Но доводы маршала услышаны не были. Андропов и Громыко доверяли своим людям, а именно на их докладах основывалась концепция ввода войск.
Собственно, войны-то никто и не хотел. И ведь надо же было случиться такому казусу. Мало того что пришлось объясняться с международным сообществом, так еще это самоубийство…
Уже на следующий день после штурма дворца и ликвидации Амина Брежневу сообщили, что первый заместитель министра МВД генерал-лейтенант Виктор Папутин – застрелился. Причина этого поступка ни у кого не вызывала сомнений.
В конце ноября Папутин был отправлен с секретной миссией в Афганистан. Глубоко не вникнув во внутренние дела этого государства, генерал поторопился доложить руководству КПСС о катастрофическом положении дел в ДРА. За время визита он много общался с лидером НДПА. Взаимное расположение помогло генералу навязать генсеку свой взгляд на возможные последствия жестокой оппозиционной борьбы, которая уже давно вышла за партийные пределы. Ему удалось убедить Амина в необходимости ввода советских войск на территорию Афганистана.
Скорее всего, Папутин даже не предполагал, чем это может закончиться. Посмертной записки он не оставил. Кто теперь знает, о чем думал и в чем раскаивался генерал в последние минуты своей жизни.
Самоубийство высокопоставленного чиновника было только началом череды неприятностей, которые, как снежный ком, накатывались одна на другую в первый военный год. СССР готовился к проведению летних Олимпийских игр, а в Афганистане в это время наскоро сформированная 40-я армия топтала своими кирзовыми сапогами пыльные дороги раздираемой противоречиями страны. Моджахеды как будто только и ждали, чтобы на глазах всего мирового сообщества продемонстрировать свою непримиримость с неверными. Если кто-то из наших солдат оставался убитым на поле боя, то потом их находили без ушей, языка, глаз, члена, ног, рук… Поэтому перед боем ребятам советовали последнюю пулю или гранату оставить для себя.
И удивительное дело, если в первый год войны писали о раненых и убитых, то многие слова брали в кавычки, боевые действия называли «тактическими занятиями». Когда же награждали воинов орденами или медалями, то отмечали – за успехи в боевой и политической подготовке или в социалистическом соревнованим, а не за героизм, проявленный в боях.
Моджахеды как будто только и ждали, чтобы на глазах всего мирового сообщества продемонстрировать свою непримиримость с неверными. Если кто-то из наших солдат оставался убитым на поле боя, то потом их находили без ушей, языка, глаз, члена, ног, рук… Поэтому перед боем ребятам советовали последнюю пулю или гранату оставить для себя.
Положение наших солдат усугублялось еще и тем, что воевать приходилось в горах, в жару, при разряженном воздухе. Командиры неоднократно докладывали по команде о том, что в местных условиях нужна более легкая экипировка, удобные ботинки и панамы. К тому же в медицинских учреждениях порой отсутствовали элементарные медикаменты. Вплоть до того, что медсестрам иногда приходилось стирать бинты…
Рапорты командиров частей 40-й армии засыпали столы высоких военных начальников. Вот для проверки этих рапортов, да и вообще «ознакомиться с обстановкой на месте», в Афганистан зачастили представители силовых структур во главе с генералами.
В конце 1980 года с проверкой, а если можно так выразиться, то с достойной генерала миссией, приехал некто Лисов. Приехал не один, а с другими официальными лицами. Делегацию разместили на вилле в центре Кабула. За высоким каменным забором, в тени немногочисленных фруктовых деревьев, генерал неторопливо прогуливался после обеда, который состоял из жирной афганской пищи. Лисов был человек невысокого росточка, на его круглом желтоватом болезненного вида лице выделялся курносый нос, которым он пытался уловить все возможные запахи и настроения.
Положение наших солдат усугублялось еще и тем, что воевать приходилось в горах, в жару, при разряженном воздухе. Командиры неоднократно докладывали по команде о том, что в местных условиях нужна более легкая экипировка, удобные ботинки и панамы. К тому же в медицинских учреждениях порой отсутствовали элементарные медикаменты. Вплоть до того, что медсестрам иногда приходилось стирать бинты…
Медленно вышагивая по дорожке сада, генерал остановился около куста, напоминающего нашу сирень, понюхал цветы, блаженно закрыл глаза, а затем, обернувшись, подозвал штабного офицера. Кроме встреч, которые были намечены, Лисов распорядился провести в одной из частей смотр боевой и политической подготовки новобранцев, а заодно поинтересовался успешными военными операциями против банд моджахедов. В течение пяти дней ему необходимо было увидеть полную картину положения в Афганистане, чтобы иметь возможность объективно доложить обо всем руководству Советского Союза.
Отряд спасателей, командиром которого был капитан Петр Коновалов, получил два дня отдыха после удачно проведенной операции в составе одного военного подразделения. Ребята только что закончили париться в бане и приступили к обеду. Много шутили, смеялись, вспоминая некоторые эпизоды последнего похода.
После обеда Петра неожиданно вызвали в штаб, где довели до сведения, что его группа должна войти в состав небольшой воинской колонны, выполняющей секретное задание.
– Инструкции получите на месте, – сказал подполковник Горошников.
Сборы были недолгие, побросали в вещмешки все необходимое, получили в оружейке короткоствольные автоматы АКС с двумя рожками и сразу тронулись в путь. Аэродром располагался недалеко, самолет был подготовлен, долетели без происшествий. Группу Коновалова уже ждали, распределили по бронетранспортерам, и колонна выдвинулась в Асадабад.
Никто не стал им объяснять – боевой это выход или только учебный. Пехотный батальон был укомплектован новичками. В Афганистане они провели месяц или два, не больше, так что опыта никакого. Солдаты приняли участие всего в одной боевой операции, совместно с батальоном из Джелалабада. Их бравада и самоуверенность вселяли беспокойство. По незнанию или наивности, они полагали, что душманы обратятся в бегство при виде русских солдат, а им придется только стрелять и брать в плен испуганных моджахедов.
У горной тропы, что вела в Кунар, расположилось небольшое селение, в котором, по агентурным данным, душманы оставляли на ночь человек десять дозорных. Ввиду срочности выполнения задания эти данные решили не перепроверять, тем более что состав колонны значительно превышал силы предполагаемого противника. Задача – найти и уничтожить. Для четырех взводов и группы спасателей задание несложное, и время выбрано удачно, на рассвете. Единственное, что напрягало, близость пакистанской границы – километров пять, не больше.
Солдаты шагали бодро, смеялись, им не терпелось поскорей испробовать на практике все, чему учили. Важничали, шли как на прогулку. Переход через реку занял довольно много времени, хотя переправлялись на двух паромах. Командир пехотного батальона майор Медведев начал нервничать, поторапливать солдат, чувствовалось, что он спешил выполнить задание к определенному времени.
Неожиданно прозвучал выстрел. Нелепая случайность, нечаянный выстрел, произведенный сержантом с говорящей фамилией Неладный. Пуля никого не задела. Все остановились в полной дезориентации. Но не отменять же операцию из-за такой малости, тем более что она, скорее всего, учебная. Вперед, марш!..
…А в это время в части, размещавшейся недалеко от Кабула, была объявлена учебная тревога. Личный состав готовился к приезду московской комиссии во главе с генералом Лисовым. Через два часа все было подготовлено. Высокое начальство с удовлетворением наблюдало, как под палящими лучами солнца солдат гоняли на плацу в тяжелом обмундировании и в противогазах, заставляя выполнять команды, строевые приемы с оружием и без оружия. Генерал вяло переговаривался с руководством воинской части, делал замечания, наблюдая за одуревшими от жары ребятами. Подошло время обеда, и Лисов поспешил закончить мероприятие. На вечер назначен прием советников, командиров частей, отчеты об операциях против моджахедов.
Солдаты шли тихо, осторожно, друг за другом. Шли долго, в полном молчании. Вряд ли им была ясна задача, если даже офицеры не догадывались о конечной цели похода. Наверное, это все-таки учения, а не боевая операция. И только майор Медведев и несколько офицеров, приближенных к командиру, знали, что настоящей целью является караван, идущий из Пакистана, который необходимо захватить любой ценой.
Неожиданно обнаружили, что куда-то пропали паромщики-афганцы. Их долго искали, время поджимало, в конце концов нашли. Один из них шепнул майору, что шурави не должны идти в ущелье, но возбужденный офицер не придал значения словам афганца. Он знал, что за выполнение этого задания будет представлен к награде. Так ему обещали в штабе. Даже когда исчезли два афганца-проводника, решено было продолжать путь без них.
К рассвету добрались до постов «зеленых» – так называли афганских солдат правительственных войск. Перед началом операции решили немного отдохнуть. По предварительному плану второй и третий взводы должны были занять позиции на ближних высотках, а первый и четвертый обследовать кишлаки. Все ждали Медведева, который переговаривался с командиром базы афганцев. Майор подошел и сказал:
– Если в кишлаках не будет моджахедов, приказано всем сразу идти по направлению к тропе.
Почему-то от этих слов Петра передернуло. «Все это кончится плохо, очень плохо», – подумал капитан Коновалов. В ущелье, без прикрытия, которое должны были обеспечивать второй и третий взводы, все будут беспомощны.
– Это действительно приказ командира? – спросил он у Медведева.
– Да. Ты со своими займи место на высотке, а мы двумя группами осмотрим кишлаки. Это будет быстрее. Закончим и сразу же двинемся дальше. Надо торопиться.
– А если…
– Если бы да кабы… ну и так далее. Приказы не обсуждаются.
Это верно. На войне прав тот, у кого больше прав. Было решено, что первый и второй взводы направятся к ущелью с левой стороны, а третий и четвертый, в котором пошел Медведев, с правой. Спасатели начали продвигаться к высоте.
При обследовании правого кишлака не было обнаружено ничего подозрительного. Группа вышла из селения, и Медведев, связавшись по рации с другими взводами, нетерпеливо сказал: «Всё, ребята, пора трогаться». Сержант-связист ответил, что осталось еще два дома, и они закончат. Время шло, а ребята не возвращались. Попробовали еще раз связаться с первым и вторым взводом – никто не ответил. Решили идти навстречу.
Поделиться книгой: