— Чай будешь?

— Давай.

— Только, извини, к чаю ничего нет, кроме сахара.

— Не страшно. Я не буду тебя долго отвлекать. Мне посоветоваться надо.

— Лучший совет — никогда не давать советов.

— Славка, не выпендривайся. У меня, можно сказать, судьба решается.

— Жениться, что ли, надумал?

Я замолчал, и он, воспользовавшись паузой, убежал на кухню наполнить чайник.

Пока грелась вода, мы разговаривали о всяких мелочах, прекрасно понимая, что никому из нас это не интересно. Общих знакомых у нас было немного, и эту тему мы пролетели быстро. Его служебные дела и успехи меня волновали мало, да и он не собирался откровенничать. Временами я ощущал на своём лице его колючий, цепкий взгляд, но, когда поворачивался, всегда оказывалось, что он смотрит в другую сторону и с самым мирным видом прихлёбывает из большой кружки фруктовый чай. Это начало меня раздражать. Сначала Красильников пялился на меня, как на экспонат в музее, а теперь бывший коллега строил невинное лицо и едва не дрожал от напряжения, ожидая какого-либо подвоха.

Силантьев предложил сигареты. Курил он «винстон», если не фирменный, то, по крайней мере, не городского изготовления, и я с радостью принялся дымить.

— Ладно, не ходи кругами, — прервал он затянувшуюся паузу. — Зачем пришёл-то?

Получилось грубовато, и Славка сам смутился, опустил голову к чашке. Но меня такое начало устраивало.

— Что собой представляет «Оцепление»? Я имею в виду охранную фирму.

Силантьев вздрогнул, посмотрел на меня оценивающе, опять отвёл взгляд.

— Да, есть такая фирма, — после долгого молчания выдавил он из себя. — Хочешь охрану нанять?

Я промолчал. Сам он прекрасно знает, чего я хочу.

Силантьев поставил чашку на стол и взял сигареты. Прищурившись, прочитал мелкий шрифт на боку пачки, повертел её в руках. Зажёг спичку и прикуривал так долго, будто у него была не сигарета, а трубка с отсыревшим табаком. Я ждал. Чем больше я здесь просижу, тем больше смогу выкурить сам.

— Что именно тебя интересует?

— Все. Сам понимаешь, секретной информации я не прошу. Расскажи хотя бы в общем, чтобы сориентироваться можно было.

— Значит, работать берут?

— Предложили. Я пока ещё ответа не давал. Разговор только сегодня состоялся.

Он посмотрел на меня и хмыкнул. Недоверчиво. Что именно ему не понравилось, я не понял.

— Кто ж тебя туда сосватал-то?

Теперь уже я ухмыльнулся.

— Никто. Сами нашли.

— Да ну! Оказывается, такой ты у нас известный!

— Оказывается, такой. А что, к ним только Шерлоков Холмсов берут?

— В том-то и дело, что не только… И кем они тебя принимают?

Я пожал плечами:

— Не директором же! Если я соглашусь, сначала назначат испытательный срок, дальше видно будет.

Он мне откровенно не верил. Я пожал плечами. Я ему не врал, а если что-то не нравится, пусть скажет прямо, не надо меня взглядом гипнотизировать, мне сознаваться не в чём.

— Значит, предложили. А что ж они сами-то ничего о себе не рассказали?

— Послушай, Слава, — я глубоко вздохнул. — Они мне действительно предложили работу. Сами. И прежде чем что-то решить, я хочу все взвесить. Ты же знаешь моё положение! Я уже полгода во все двери тыкаюсь, и нигде ничего. А здесь реальный шанс. Я не хочу его упустить. Понимаешь, надоело сидеть без денег и жрать через раз. Тебе хоть что-то платят, а меня даже этого лишили. Я согласен, что заслуженно. Да, виноват. Да, мудак. Так что ж мне теперь, всю жизнь за это страдать? Или воровать идти? Так ведь пойду! Понимаешь, пойду уже скоро.

— Не кипятись. — Силантьев поморщился. — Мне твои истерики ни к чему. Своих проблем хватает. Я одного не понимаю. Или ты мне врёшь, или тебе самому мозги крутят. Туда ведь, в «Оцепление», очередь стоит, а они по полгода решают, кого им брать, а кого и на х… послать. И в очереди этой, уж извини меня, ребята посерьёзнее тебя топчутся. А к тебе, видишь ли, сами домой пришли и предложили. Давай, Феденька, подсоби нам, никак нам без тебя, невмоготу! Ну не бывает так!

— Хорошо. — Я постарался успокоиться. Смысл его слов я упустил, но интонации меня задели. — Хорошо. Я тебе не вру. Допустим, это мне, как ты говоришь, мозги крутят. Так и помоги разобраться, черт тебя возьми, я ж за этим и пришёл! А ты сидишь передо мной и проницательность свою показываешь. Ну какой мне смысл врать тебе, сам посуди? Что я из тебя такого секретного вытянуть могу?

Он молчал, сердито сверлил меня взглядом сквозь толстые стекла очков. Потом заговорил неожиданно спокойно и мягко:

— Ладно, давай попробуем разобраться вместе. Значит, так. Фирма существует около четырех лет, активно начала работать с весны девяносто третьего. Зарегистрирована она в Петровске, у нас в городе только филиал. Не знаю, из каких соображений это сделано, но понятно, что не просто так. В Петровске у них всего пара комнат, стоит факс и девчонка сидит, на звонки отвечает. У нас они под центральный офис арендуют особняк на Ореховом острове. Один из самых дорогих, там когда-то вожди братских компартий отдыхали. И снимают ещё кучу всяких помещений по всему городу. Оказывают самые разные услуги. Всё, что разрешено законом, и даже немного больше. Дела у них идут вовсю. Конкурентов оставили далеко в жо…. Что тебе ещё сказать? Директором у них такой Лившиц Леонид Михайлович. Кое-кто его называет Лёня-маленький, ему это не особенно нравится. На передний план не лезет, в тени старается держаться, но руководит всем именно он. Имеет самые тесные связи в мэрии. Естественно, и с криминалом ему приходится общаться, но с бандюками в кабаках водку не хлещет, с журналистами не откровенничает. Старается выглядеть приличным гражданином. — Славка пожал плечами. — Не знаю, может, так оно и есть. Прикармливает кое-кого из журналистов, одну газетёнку, как я понимаю, почти полностью финансирует, так что в прессе и на телевидении поддержка ему всегда обеспечена. Слышал, наверное, про альтернативную милицию? Очень эта идея кое-кому из наших демократов нравится. Так что соглашайся, и будешь ты у нас альтернативным ментом.

— Это правда, что они будут обеспечивать областную олимпиаду?

— Говорят, правда. Сам я, как ты понимаешь, договора не видел, и моего согласия никто не спрашивал. Что тебя ещё интересует?

— Красильников Антон Владимирович. Не слышал о таком?

— Как? Красильников? Нет, не знаком. — Силантьев пожал плечами с самым искренним видом, но у меня создалось впечатление, что он не хочет быть до конца откровенным. — Извини, все эти фирмы — не мой профиль.

Мы помолчали. Я чувствовал, что у Силантьева есть какие-то вопросы, но задать их он не решается.

— Будешь ещё чай?

— Нет, лучше сигарету утащу.

Силантьев налил себе чашку, бросил несколько ложек сахара. Я никогда не любил холодный сладкий чай. Лучше уж простой воды выпить.

— Хочешь всё-таки совет? — неожиданно спросил он.

— Ну?

— Отказывайся. Если ещё не согласился, конечно. Пока не поздно.

— Почему?

Он не ответил. Я вздохнул, потушил в пепельнице сигарету и, не задумываясь, взял следующую.

— Хорошо. Допустим, я откажусь. А что дальше? Что мне делать? Сидеть и лапу сосать? Так я не медведь, мне иногда и выпить, и погулять хочется. Гордиться своей непорочностью? Надоело уже, почти год сижу и горжусь, а никто почему-то орден не несёт. А кушать хочется. Почему-то. Парадокс такой вот получается. Хочется, а не на что. Объясни, почему я должен отказаться? Почему? Потому, что вдруг что-то где-то не так получится? Ну, чего ты молчишь-то? Советы давать все горазды!

— Ты сам просил.

— Правильно, просил. Просил, потому что ничего другого от вас всё равно не дождёшься. Ты мне лучше посоветуй, куда податься, если я сейчас откажусь!

— Других мест, что ли, мало? — неуверенно пробормотал Славка, и я, заводясь ещё больше, радостно подхватил:

— Других мест? Других мест, знаешь ли, навалом. Только вот незадача какая, не зовут меня в другие-то места! Не нужен я нигде. И системе вашей не нужен. Как и ты будешь не нужен лет через десять, или сколько там тебе до пенсии осталось! Если раньше не выкинут… И что ты будешь делать? На пенсию свою жить и мемуары писать? Да ни хрена! Посидишь немного и тоже на принципы свои плюнешь, когда прижмёт. Ну, правда, ты у нас — ас, тебя в «Спрут» с распростёртыми объятиями возьмут…

Я перевёл дыхание. Сам не ожидал, что так разойдусь. Ещё год назад похвала Силантьева значила для меня много, я уж не говорю о том, что любой его совет я воспринял бы, как прямое руководство к действию. А сейчас я чувствовал себя полностью правым. По крайней мере, на данный момент.

— И что ты будешь потом вспоминать? Сейчас ты старший опер РУОП, и для тебя это — потолок. Сам ведь откажешься, если чего предложат. Да и не предложит тебе никто, идеалистов сейчас боятся! Много ты бандитов поймал? Все знают, что Крутой руководит «центровыми», а Лёня-большой и Братишка Саня — «хабаровскими». Они и сами это давно не скрывают, только что на визитках не пишут. А дальше что? Будешь ты ими заниматься ещё десять лет, пока на пенсию не спровадят. А тому, кто вместо тебя придёт, они сами зарплату платить будут, потому что к тому времени уже вся власть ихняя станет. Что, не прав я?

— Работаем, — тихо отозвался Силантьев, глядя в сторону и поигрывая желваками на скулах.

— Работаем! — подхватил я. — Работать-то с умом надо! Работать на себя надо, а не на дядю, которому это на фиг не нужно, который сам над тобой втихаря смеётся и сдаст при первой же возможности!

Наверное, я сказал бы что-нибудь ещё. Обидное и злое. Но Силантьев остановил меня:

— Не думал я, что ты так сломаешься после одной поездки в «мерседесе».

— Что? — Я задохнулся, мгновенно потеряв напористость. — Что ты сказал?

— Что слышал. Вообще-то я гостей не бью, но все когда-то бывает в первый раз. Тебе явно домой пора.

Силантьев поднялся. Я тоже встал. Уходить побеждённым не хотелось, и я сказал первое попавшееся, совсем нелепое:

— Конечно, я-то покатался. И ещё прокачусь, и не один раз! А вот тебя к «мерседесу» никто и близко не подпустит, тебе на роду написано всю жизнь на «козлах» кататься.

Силантьев распахнул дверь, с треском влепив её в угол антикварного серванта. Я выскочил в коридор и в темноте зацепил какой-то металлический таз. Он с мерзким грохотом обрушился на пол, а проплывавшая мимо толстая соседка с лицом торговки пивом остановилась и ласковым голосом сказала:

— Что ж вы так, Вячеслав Иваныч? Нас всегда ругаете за веселье, а сами вон как разошлись!

Ответа Славки я не слышал. Сквозь дебри верёвок с бельём и велосипедов я продрался к входной двери, со скрежетом провернул головку французского замка и вывалился на площадку, рванув подкладку пальто о гвоздь.

— До свиданья, советник, — крикнул я, прыгая вниз по ступенькам.

В ответ Силантьев мне ничего не сказал.

Я выскочил на улицу и пошёл к дому, не обращая внимания на бьющий в лицо и за шиворот снег. Последние слова Силантьева были самыми важными во всём разговоре. Объяснения им я не находил. Не мог же он знать о моей беседе с Красильниковым. Или всё-таки знал и потому так странно реагировал на вопрос о нём?

Подходя к дому, я услышал приглушённые крики и ругань, доносившиеся с пустыря неподалёку.

Там часто случались нападения на припозднившихся одиноких прохожих.

Я замедлил шаг, пытаясь разобрать, что там происходит. Сквозь бьющую в лицо снежную крупу проступили очертания нескольких фигур. Вроде бы кого-то били. Я повернулся и направился к дому.

В квартире я всё-таки подошёл к телефону, набрал 02 и поспешил бросить трубку раньше, чем спросили мою фамилию.

Через пять минут мимо дома прополз заснеженный «луноход». Я посмотрел ему вслед и отправился чистить зубы.

Уже в кровати я вспомнил, что пропустил очередной вечерний звонок Натальи, пока ругался с Силантьевым, и даже обрадовался. Разговаривать с ней мне совсем не хотелось. Раньше её привычка звонить мне, расспрашивать о прошедшем дне и желать спокойной ночи казалась мне милой и естественной.

Сейчас я впервые почувствовал, что меня это раздражает.

2

На следующее утро я лежал в кровати и вертел перед глазами визитку Красильникова. Решение было принято, и теперь я пытался представить, что меня ожидает. Каких-либо опасений я, сколько ни прислушивался к внутреннему голосу, не чувствовал. Наоборот, сделав выбор, я испытал облегчение. Мне казалось, что теперь моя жизнь, наконец, наладится. Я не сомневался, что легко пройду испытательный срок и быстро добьюсь успеха.

Родители ещё в детстве учили меня, что каждый человек — личность, у каждого своя судьба и своя дорога. Они старались выявить мои таланты. Фамилия, имя и отчество доставляли мне массу хлопот, особенно в школе. Чтобы избежать насмешек, я стремился быть всюду первым, и мне это удавалось. Постепенно я проникся сознанием собственной исключительности, хотя никаких особых дарований у меня так и не открылось. К восемнадцати годам я ещё не смог определиться, что же привлекает меня больше всего. В то время в городе, как грибы после дождя, открывались секции вышедшего из подполья у-шу. Накинувшись на тренировки, я с треском провалил экзамены в строительный институт, куда меня прочили родители, и ушёл в армию.

Последующие два года стали первым серьёзным жизненным испытанием. Моя индивидуальность была никому не нужна. Наоборот, казалось, все создано, чтобы подравнять меня и сделать таким, как все. Я приспособился, а вскоре после демобилизации снова надел погоны, — видимо, в очередной раз желая кому-то что-то доказать. Воспользовавшись протекцией отца, заслуженного инженера-строителя, я поступил на заочное отделение технического вуза, к которому питал глубокое и давнее отвращение. Учиться я, естественно, не хотел, но тем не менее, не прикладывая усилий, умудрялся получать положительные отметки и покорять сессию за сессией. Закончив третий курс, я оставил наскучившую службу в патрульном батальоне и перебрался в уголовный розыск 15-го отделения милиции.

В этот момент родители, душа в душу прожившие четверть века, неожиданно и тихо разошлись. Мать тут же переехала в соседнюю область к новому мужу, а отец ударился вдруг в политику. Он стал помощником какого-то депутата, бившегося за права немцев в Новозаветинской области. Сперва нелёгкая политическая борьба носила отца только по нашему региону, но постепенно радиус его поездок стал увеличиваться. Потом он вдруг осел в Санкт-Петербурге, перепрыгнул в Москву, поближе к главному политическому котлу, а оттуда ещё стремительнее перескочил на ПМЖ в Германию. Наверно, чувство долга призвало его защищать интересы немцев на их исконной территории.

Разрыв с родителями я перенёс на удивление легко. Мать часто писала, звала к себе в гости, я так и не выбрался к ней, и переписка постепенно усохла до нерегулярных поздравительных открыток. Отец, поселившись в Германии, вообще замолчал, и только три месяца назад я получил от него письмо, где он подробно описывал своё новое житьё и жаловался на тоску. У меня даже возникло подозрение, что за границу его вывезли насильно и принуждением удерживают в капиталистическом аду. К себе он пока не звал, туманно намекая на такую возможность в дальнейшем. Он считал, что я всё ещё работаю в милиции, и, позабыв, который нынче год, спрашивал, не возникло ли у меня из-за него проблем по службе. Я приколол письмо к зеркалу и каждое утро любовался красивым конвертом.

Конечно, можно было подсуетиться и тоже рвануть в Германию. Если бы я продал квартиру, хватило бы и на билеты, и на всё остальное. Правда, в квартире оставалась прописанной моя мать, и я не знал, как тут быть, хотя она готова была приехать и уладить все формальности. И ещё, мне не хотелось начинать там все с нуля. Особой тяги к загранице я не испытывал, и ехать туда жить, чтобы мыть тарелки или таскать ящики, я не собирался. Меня дразнили коммунистом, а моё отчество как нельзя лучше на это намекало.

Визитка упала на пол. Пора было звонить Красильникову. Конечно, можно было для солидности подождать денёк-другой, но я не был уверен, что моё молчание заставит кого-то нервничать и прибавит мне веса. Теперь была пятница, а в выходные я неминуемо начал бы дёргаться от безделья и сам нервничать, что моё место могут занять.

Я закурил «беломор» и, прежде чем набрать номер, несколько раз глубоко затянулся. От крепкого табака закружилась голова.

Дозвониться я смог только через полчаса — номер был непрерывно занят. Ответил сам Красильников:

— Да! Слушаю вас!

— Здравствуйте. Это Браун.

— А-а, доброе утро, Федор Ильич! Вы решили?

— Да. Я согласен.

— Отлично. Полностью одобряю ваш выбор. Уверен, что разочаровываться вам не придётся. Так… Сегодня у нас пятница? Что ж, отдохните уик-энд, а в понедельник, часиков в одиннадцать, я вас жду. Договорились?

Я хотел ответить, что выходные эти мне на фиг не нужны, и промолчал.

— Договорились? Жду. До встречи!

Он повесил трубку.

Три дня тянулись мучительно медленно. Субботу я смог убить, отправившись в гости к своему однокласснику Мишке Рыбкину. Занял у него ещё пятьдесят тысяч и потратил их на покупку продуктов. Мой долг Мишке вырос до опасных для безработного размеров. Я сказал, что с понедельника выхожу на работу, и он не стал напоминать о старом.

В тот же вечер до меня дозвонилась наконец Наталья. Я сообщил, что нашёл работу. Она сначала обрадовалась, потом, когда я уточнил, что это частная охранная организация, разволновалась. Странно, к подобным структурам она относилась с большим недоверием, и мои безрезультатные хождения по такого рода конторам её, пожалуй, даже радовали. Как она не понимает, что государство от меня само отвернулось.

Я первым закончил разговор и повесил трубку…

В понедельник точно в назначенное время я был у Красильникова. Офис № 10 представлял собой две небольшие комнаты с тремя окнами и тяжёлой металлической дверью. В меньшей сидела за компьютером симпатичная блондинка, другая оказалась кабинетом самого Антона. Никаких вывесок я не заметил, только на его столе красовался маленький флажок с уже знакомой мне эмблемой.