Помоги проекту - поделись книгой:
— Коли уж так стремятся в твою бригаду молодые, — с хитрецой сказал Наумкину начальник смены, — то тогда тех, кто уже прошел твою школу, придется перевести на другие печи для укрепления кадров…
Так пришлось Наумкину расстаться недавно с Владимиром Курносовым и Владимиром Скороходовым, назначенными вторыми горновыми на соседние агрегаты.
Многие доменщики под началом Наумкина выросли в профессиональном мастерстве, стали передовиками производства. Среди них — его первый помощник Владимир Егоров, награжденный за ударный труд орденом Трудовой Славы III степени. В случае необходимости он с успехом подменяет теперь в бригаде старшего горнового, своего наставника.
Непререкаем авторитет Наумкина среди доменщиков. Все в бригаде знают: «старшой» делу своему предан, слов на ветер не бросает, характером тверд. Указания во время работы повторять дважды не любит, ибо сам предельно дисциплинирован.
Коллектив доменной печи № 2 отличается активным участием в соревновании металлургов. В августе 1975 года коммунист Василий Наумкин от имени своих товарищей-доменщиков обратился ко всем трудящимся комбината с призывом встать на ударную вахту в честь XXV съезда КПСС. Этот патриотический почин был широко подхвачен на всех участках гигантского металлургического конвейера. Тысячи тонн сверхплановой продукции были выданы на предприятии в дни предсъездовского соревнования. Немалый вклад внесли и доменщики второй печи. Нынче они продолжают работать по-ударному.
Дела и планы своего коллектива Василий Дмитриевич Наумкин соизмеряет с программой развития страны. Со своего рабочего места у горна печи он видит, что народное хозяйство испытывает острую потребность в увеличении выплавки высококачественного чугуна. На собраниях коммунист Наумкин решительно выступает против разгильдяйства и халатности, за технический прогресс, всемерное снижение простоев доменных печей на основе улучшения качества работы всех и каждого. Мнение его и других передовых доменщиков учитывали руководители комбината в период разработки программы повышения эффективности производства на десятую пятилетку.
— Взят правильный курс на реконструкцию ряда доменных печей, — рассказывает Наумкин. — И наша домна первой включена в этот преобразовательный процесс. Уже обкопали ее строители со всех сторон. Нам приходится действовать бок о бок с ними, обеспечивая друг другу необходимый фронт работы. Важно быстрее осуществить реконструкцию домны. Ведь полезный объем печи увеличится после этого на 200 кубических метров, что даст возможность значительно увеличить выпуск чугуна.
Передового рабочего Василия Дмитриевича Наумкина заботит смена поколений металлургов, реконструкция агрегатов, снижение простоев доменных печей и другие проблемы, которые стоят перед его бригадой, цехом, комбинатом, перед народным хозяйством страны. Он со своими товарищами успешно решает сегодня эти проблемы.
Коммунист Наумкин не привык замыкаться в рамках только производственной деятельности. Люди оказывают ему высокое доверие. Он неоднократно избирался депутатом Верховного Совета РСФСР, а ныне является депутатом горсовета, членом областного комитета партии. Отлично выполнять все общественные поручения считает своим партийным долгом.
После трудовой вахты у горна печи Василий Дмитриевич идет в партийную организацию соседнего цеха, чтобы помочь коммунистам советом и делом. Его можно встретить и в жилищно-коммунальном отделе Правобережного района, где он интересуется, как озеленяют и благоустраивают кварталы. Ведь в Магнитке по инициативе металлургов объявлен поход за высокую культуру и эстетику, и нужно проконтролировать выполнение намеченной программы. А вот уже по поручению и от имени горисполкома поздравляет Василий Дмитриевич молодоженов на торжественной церемонии бракосочетания.
Непременно находит Наумкин время и для детей из подшефной школы доменного цеха, организует им экскурсии на комбинат, на свою печь. Кстати, и старшего сына Василия приводил на комбинат, когда тот был школьником. Сейчас он — студент горно-металлургического института. Средний, Александр, учится в индустриальном техникуме, а Сергей — в школе. Очень даже может быть, что пройдет время, и на комбинате образуется династия металлургов Наумкиных.
— Будь верен профессии, которую избрал ты, не бегай с места на место, не мельтешись, — напутствует своих учеников Василий Дмитриевич.
В мае 1976 года в составе профсоюзной делегации советских металлургов Наумкин участвовал во встрече с японскими металлургами, состоявшейся в Хабаровске под девизом «За мир и дружбу!» С гордостью он рассказывал японским коллегам, что работает в Магнитке, доменщики которой своим героическим трудом приумножают славу рабочего класса страны.
СТИХИ
СТИХОТВОРЕНИЕ
СТИХИ
СТИХИ
КОМАНДИРОВКА ЗА ПОДСНЕЖНИКАМИ
Надо же было «записному толкачу», уже оформившему командировку, заболеть! Директор придумал солидную подоплеку: наладить крепкую связь с поставщиком металла, а такое дело, коль тот заболел, ну, кому доверишь, — только ему, Антону Савельевичу Назарову. Когда-то нелегкая подтолкнула его напомнить, что именно в этом городе он, Назаров, бывал в юности.
И погнали старика за тридевять земель…
Остановился Назаров в той же заводской гостинице, куда во времена далекой юности забегал то к прорабу насчет спецовок, то поругаться с газетчиком, почему не все члены бригады упомянуты в статейке. Гостиницу эту сейчас обновили пластиком и современной мебелью, выкрасили в приятные глазу приглушенные цвета и придумали экзотическое название «Азия».
Назаров оглядел вестибюль, и показалось ему, будто сквозь розоватую краску проступили на стене лозунги, наспех написанные рублеными буквами: «Комса! Все на разгрузку вагонов!», «Ударим высокими темпами по лодырю!», «Привет строителям мирового гиганта от ивановских ткачих!»
…О своем деле Назаров договорился быстро и ловко: вы — нам, мы — вам. Нужны трамвайные поезда? Пожалуйста! Только отгрузите побольше стального листа и вне всякой очереди, а мы вам — трамвайчики, такие красные, с широкими окнами и обогревом. В этих просторных вагонах, ах, как приятно мчаться по дамбе и любоваться родным городом! Но чтобы получить вне очереди эти самые вагончики, пришлите своих слесарей-сборщиков — и дело в шляпе!
Потом он решил заглянуть в цеха, посмотреть, как тут налажено хозяйство. Пешеходные мосты в разных направлениях то перескакивали через пути, то огибали здания, ныряли под переплетения трубопроводов, взбирались к самым домнам или исчезали в проемах бетонных, километровой длины, коробках.
Назаров устал страшенно и расклеился бы вконец, если б не майская прохлада, какая обычно наступает в этих местах после короткой апрельской жары. Он пробрался бочком на доменный двор, и его поразила сдержанно бушующая сила печи, та покорность, с какой она изрыгала поток жгучего металла.
Парень в темных очках, прицепленных к войлочной шляпе, залпом, стакан за стаканом, пил газировку, и крупные капли срывались с подбородка на стальные плиты пола. Назаров услыхал сквозь гудение печи, как парня громко окликнули: «Егоров, хватит прохлаждаться! Закрывать пора!» — и вздрогнул.
«Ничего особенного, — успокаивал он невольное волнение, шагая по мосту к проходной, — такая же спешка, такие же окрики «давай-давай!», как и на многих других заводах». Но взволновала его не спешка. Фамилия Егоров засела в голове…
Назаров добрался до трамвая и отправился в не знакомый ему район, а по сути, в новый город. Мелькали виадуки, мелькала река Урал в яхтах и байдарках. Надо же! Европа! А минутой раньше был в Азии.
Потом побродил по длинным однообразным улицам. Таких городов он видел-перевидел: стандартные панельные дома-коробки, кое-где для силуэта торчат девятиэтажные дома-призмы, вдоль тротуара — тощие молодые деревца. Людей маловато: бабки с хозяйственными сумками шныряют по магазинам, старики на вешнем солнце в скверики повылазили. Все правильно, решил Назаров, трудовой город, и все на работе. А спустя секунду, уже не замечая ничего, он добрался до автобуса и опять поехал к заводу. Где-то сошел, куда-то свернул, словно по давней привычке, и облегченно вздохнул перед несуразным строением, обросшим тополями и похожим то ли на барак, то ли на землянку. Он дважды обошел вокруг строения и обнаружил, что тут разместился склад.
«Стоит еще, — улыбнулся Назаров. — Первый клуб. Все бараки снесли, а этот целехонек».
Здесь танцевал он впервые с Фатимой…
В тот год в деревне под Курском было плохо с едой. Дружок Иван Егоров, законченный молчальник, надумал на Днепр податься. Там строили плотину на порогах — и, должно, кормили сытно и давали обувку.
— Это еще как сказать, — возразил Антон. — Махнем-ка лучше на Урал. Завод у горы Магнитной мировой ставят. И башкиры там живут, баранов у них тьма!
Антона не переспорить. Завербовались и поехали. Нехватки нехватками, а делом своим гордились.
…Назаров видит себя молодым, здоровым.
На бестолковом базарчике с первой получки Антон купил сапоги и тут же их натянул на потные ноги, а драные чеботы со свистом закинул черт-те куда.
— Долой старую беспортошную жизнь! — кричал он возбужденно.
В толпе отыскал Ивана, покупавшего желтую вязаную кофточку, простую, но с шелковой ниткой. Их выдавали по ордерам, и полстройки щеголяло в подобных обновах.
— Как сапожки? — Антон козырем прошелся перед Иваном, неловко переступающим в веревочных чунях. — Махнем теперь на танцы. Сегодня клуб открывается… А на кой ляд кофту эту купил?
«Ага, — смекнул, — Фатиме… Промеж нас теперь встряла. Не поделишь такую».
Он шмякнул котомку под ноги и, бормоча что-то насчет дружбы и баб-зараз, выхватил кусок холстины, припрятанный на черный день, и в момент обменял на старые, но крепкие рыжие американские ботинки с бульдожьими носами:
— Носи, брат, да помни дружбу!
Хмурое неказистое лицо Ивана ожило, блеснули глаза, но тут же притухли.
— Откупиться хочешь? Дружба-то она дружбой…
Иван говорил трудно, как и думал, пальцы его тяжелых рук судорожно шевелились.
— Ду-урища! Я от души, а ты… Бери, говорю!
— Не-е, — глухо, будто давясь, выдохнул Иван. — Сам зароблю.
— Вот, балда осиновая, — пожал плечами Антон и, посмеиваясь, обменял ботинки у подвернувшейся цыганки на шелковый полушалок с разлапистыми листьями по черному полю.
Вечером Антон молодцевато печатал шаги, обходя по кругу тесный зал, освещенный тусклыми лампочками. Красивая татарочка Фатима льнула к нему, отплясывая по-своему под сербияночку, а Иван жался в углу подальше от гармониста, пряча ноги в чунях под лавку. Улучив минуту, он робко протянул Фатиме кофточку, и она сразу же в полутемном углу надела ее поверх платья.
Антон подскочил, выхватил из-под куртки полушалок и накинул на худенькие плечи Фатимы. Она зарделась и одарила обоих благодарной улыбкой.
После гопака подметки сапог отскочили, и Антон долго хохотал посреди клуба. Провожать Фатиму пошел босиком, держа за ушки голенища. Он подговорил ее потихоньку сбежать из клуба, и всю дорогу она вздыхала и теребила ворот кофточки. А когда она так вздыхала, у Антона мутилась душа: неужто этот хмуряка и недотепа Иван ей более люб? Сомнение, что ржавый гвоздь, засело в нем: захочешь вытащить — шляпку обломаешь…
Ждал случая Антон, чтобы всю эту неопределенность разрубить единым махом.
И вот он пыльной и жаркой весной уезжает в Москву на учебу. Бригадники подбрасывают его выше вагона, а Фатима плачет.
— Я же на начальника еду учиться! — не то хвастался, не то утешал ее Антон.
Иван не подбрасывал Антона, стоял в сторонке, хмурый и скучный.
«Хмырь несчастный, — подумал Антон, — недоволен еще чем-то…»
— С фасоном удираешь, Антон. Летуны втихаря, ночью, по шпалам, а ты — с музыкой.
У Антона даже плечи сжались от слов этих, однако стерпел, ничего Ивану не сказал. Поцеловал при всех зареванные глаза Фатимы, успокоил:
— Не плачь, вернусь!
Но не вернулся. И совестью не маялся, был уверен, что Иван с Фатимой вместе.
Еще плескались на балконах флаги и хлопали на ветру красные полотнища поперек улицы, еще бродили разодетые молодые люди с гитарами, но праздник уже отходил, а весна разгоралась, такая же праздничная, как и та, когда его у вагона подбрасывали бригадники.
Назаров остановился перед белокирпичной коробкой с красными балкончиками и сверился: номер дома на торце тот же. У подъезда рослый парень в джинсах копался в капоте «Жигулей». Хотел было спросить, да махнул рукой: поднимется на второй этаж и все выяснится.
Нажал кнопку, и тихо открылась дверь.
Седой, но еще крепкий старик буднично уставился на него и вдруг поднял брови. Вглядывался, боясь ошибиться и силясь признать хоть какое-нибудь знакомое движение, если не улыбку, которая еле продиралась сквозь дебри воспоминаний. И вдруг:
— Антон! — схватился за грудь, затряс головой и ткнулся в плечо Назарову.
За темной глубиной коридора послышались легкие шажки, и из далекого далека возникла маленькая женщина, быстроглазая, со слабым румянцем на смуглых щеках. Прежняя горделивость и сейчас была заметна в ее осанке.
Назаров прижал к себе огромного Ивана и маленькую женщину, и они долго топтались у порога, восклицая и охая втроем.
— Что ж вы держите меня у дверей, — засмеялся, наконец, Антон Савельевич, отдавая хозяйке плащ и шляпу. — Приглашайте в ваши апартаменты.
— Ну уж, ты всегда что-нибудь скажешь, — буркнул Иван. — На проспекте Металлургов видал, какие там дома? Дворцы! А эти, наши клетушки, придет пора и разберут их по кирпичикам, как мы бараки снесли, хоть и думали, что надолго строим.
Комната, куда ввели гостя, и впрямь была невелика. Стояла у окна хромированная кровать. У стены посередине удивлял допотопный буфет с посудой. Назарова усадили на холодноватый диван довоенного времени с полочкой и кривым зеркалом. Хозяева не сводили с Антона Савельевича глаз, искренне были обрадованы приходом его. А он, стараясь отвечать поскромнее, нет-нет и скосит глаза на простенок. Потом поднялся и шагнул к тому месту, где висела семейная фотография. Фатима сидела на деревенской скамье у дома в окружении мальчиков и девочек с малышом на руках, а за ее спиной застыл Иван в солдатской форме, с бравыми старшинскими усами. Грудь в орденах и медалях, а у самого плеча — две звезды солдатской Славы.
— Геройский у тебя муженек, — не к месту говорнул Назаров. — А детей-то, детей! Шесть, — посчитал он. — Молодцы.
— Разлетелись, — вздохнула Фатима и наивно похвасталась: — А Иван, не поверишь, Антон, за всю жизнь и голос на меня не повысил.
Антон Савельевич незаметно окинул взглядом комнату, заставленную старой мебелью, спросил хрипловато:
— Так и пробегал в прорабах?
— А куда мне в начальство, — бросил Иван, — надо характер другой иметь. Ты вон в Москву ездил, курс наук проходил… Я же в своем деле — профессор.
Назаров потупился. Скромное житье-бытье друга по душе было ему. Хотя о себе с чувством собственного достоинства доложил:
Поделиться книгой: