Помоги проекту - поделись книгой:
Правильная постановка вопроса «что такое философия?» предполагает также уяснение относительного различия между науками и формами общественного сознания, так как философия имеет прямое отношение как к тем, так и к другим.
Науки определяются (и отличаются друг от друга) предметом своего исследования: именно предмет науки обусловливает ее социальную функцию. Что же касается форм общественного сознания, то они определяются (и отличаются друг от друга) исключительно выполняемой ими социальной функцией. «Сознание [das Bewußtsein] никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием [das bewußte Sein], а бытие людей есть реальный процесс их жизни» (
Общественное сознание, отражая общественное бытие, не есть еще в силу этого познание общественного бытия: для этого необходимо его исследование, которое не всегда имело место и, конечно, не всегда достигало своей цели.
Познание общественного бытия, как и всякое познание, беспредельно. Что же касается общественного сознания, то оно в рамках исторически определенного общественного бытия получает относительно завершенную форму, которая существенно изменяется не вследствие прогрессирующего процесса познания, а прежде всего благодаря коренным социально-экономическим преобразованиям. Разумеется, общественное сознание, став предметом научного исследования, при определенных исторических условиях может превратиться в научно обоснованное общественное сознание, что, однако, не меняет его специфики.
Не следует, конечно, метафизически противополагать друг другу сознание и знание. Осознание общественного бытия содержит в себе и знание о последнем, но это еще не научное знание, поскольку в нем не разграничены объективное содержание и субъективные представления. Ясно также и то, что знание, полученное в результате исследования, также становится содержанием сознания. Но это диалектическое единство сознания и знания не стирает существенного различия между ними.
В науке не только объективная действительность – природная или социальная, – но и ее отражение подвергается исследованию, анализу, который отделяет истинное от неистинного; однако последнее также отражает действительность, хотя и неадекватным образом. Поэтому наука представляет собой особого рода отражение, которое с помощью применяемых ею методов исследования и проверки образует своеобразный теоретический фильтр. Это, по-видимому, нельзя сказать о формах общественного сознания, если, как об этом уже было сказано выше, они не становятся специфическими научными формами осознания общественного бытия.
Положение, которое философия занимает в истории интеллектуального развития человечества, в немалой степени определяется тем, что она является и формой общественного сознания и исследованием: в этом последнем отношении она в принципе может быть подобна любой другой науке. Как форма общественного сознания, философия выполняла (и выполняет) свою социальную функцию, анализ которой, естественно, не выявляет предмета ее исследования. В этом своем качестве, то есть как форма общественного сознания, она впервые стала предметом научного исследования лишь благодаря марксизму, который выработал понятие общественного сознания, вычленив общественное бытие, которое оно отражает и которое в учении марксизма становится специальным предметом научно-философского исследования.
Возникновение и развитие научной философии стало возможным благодаря созданию научной формы общественного сознания, то есть марксизма. В учении марксизма полностью преодолевается противоположность между наукой и идеологией, так как идеология становится научной. Социальная функция философии марксизма неразрывно связана с предметом ее исследования – наиболее общими законами изменения всякого природного, социального, человеческого бытия и их познания. Марксистское исследование развития философии означает преодоление специфических философских иллюзий, закрывавших путь к пониманию философией своей собственной сущности. Впервые в истории философия была понята в ее отношении к социальным потребностям, социально-экономическим процессам, классовой борьбе. Материалистическое понимание истории стало научно-теоретической основой самосознания философии, критически подытоживающей свое развитие.
Сложность вопроса «что такое философия?» обусловлена также и тем, что преемственность, прогресс в развитии философии носят весьма своеобразный характер. Не уяснив этого своеобразия, нельзя опровергнуть тех буржуазных философов, которые отрицают применимость понятия развития к истории философии. Философия, выражаясь парадоксально, исторически возникла как донаучная форма научного знания. В течение веков философия считалась первой, важнейшей наукой. Однако развитие частных наук и специальная разработка понятия научности показали, что это понятие неприменимо к философии, этой, как говорится, матери всех наук.
История наук обнаруживает отчетливую картину систематически осуществляемого прогресса. В истории философии такое поступательное развитие знания если и может быть выявлено, то лишь путем специального исследования, необходимые предпосылки которого, как правило, отвергаются большинством философских учений. Не входя в более обстоятельное рассмотрение этого вопроса, мы полагаем, что специфика развития философии со времени ее возникновения и до создания научной философии марксизма может быть определена как становление-развитие, то есть такое поступательное движение, в котором постоянно происходит возвращение к исходным теоретическим позициям, но вместе с тем продвижение вперед, формирующее предпосылки для превращения философии в специфическую науку.
Становление – единство процессов возникновения и уничтожения, переход от одного состояния к другому, необходимый момент развития. Гегелевское понимание становления характеризуется прежде всего признанием его обратимости; развитие же есть такого рода изменение, которое носит необратимый характер. Правда, Гегель абсолютизировал обратимость, присущую становлению, ибо он рассматривал абстракции чистого бытия и ничто, которые, согласно его учению, непрерывно переходят друг в друга. Но тот же Гегель доказывал, что результатом этого взаимопревращения является возникновение определенного бытия, признавая тем самым, что обратимость становления не абсолютна, а относительна. Непоследовательность гегелевской характеристики становления преодолевается философией марксизма, которая истолковывает этот процесс как качественно определенный, в силу чего пределы его возможной обратимости ограничены его содержанием и условиями.
Становление как момент развития не следует понимать как процесс, совершающийся в минимально короткое время. Становление классового общества, феодальной, а также капиталистической формаций, совершалось в течение столетий. Еще более длительны процессы становления в неживой и живой природе.
В.И. Ленин, говоря о переходном периоде от капитализма к социализму, указывает, что для него характерно наличие качественно различных, в том числе и взаимоисключающих друг друга социальных укладов. По аналогии нечто подобное можно сказать и о философии. Исследование исторического процесса становления научно-философской теории выявляет на всех этапах ее развития сосуществование и борьбу между верованиями и знаниями, научными убеждениями и предрассудками, действительными открытиями и необоснованными, порой фантастическими представлениями. В рамках исторического процесса становления-развития философии постоянно имеют место попятные движения, невозможные в развитии научного знания, повторные движения вперед от пункта, уже превзойденного развитием философии.
Сами философы в силу ограниченности своих классовых и теоретических позиций не осознавали этого исторического процесса как становления философии. Напротив, они создавали законченные системы философского знания, которые тем быстрее разрушались последующим развитием, чем более законченными они были. Таким образом, история домарксистской философии движется вперед не непосредственно от одного завоевания к другому: философия постоянно разнообразится во времени, то есть по-разному стремится решать свою еще не вполне ясно осознанную задачу. Философия исторически нащупывает свой предмет и постоянно отклоняется от него, хотя развитие положительных наук постепенно определяет границы философского исследования, которые спекулятивный идеализм пытался установить априорно.
Прогресс, осуществляющийся в философии в ходе ее исторического развития, резюмируется не только позитивно (то есть как теоретические положения, сохраняющие свое значение, несмотря на то, что они оспариваются или отвергаются их противниками), но и в форме умножающихся, расчлененных, дифференцированных постановок вопросов, которые открывают новые проблемы и направления исследования, выявляют трудности и возможности их преодоления, обнаруживают недостаточность или несостоятельность прежних решений, что, однако, не исключает повторения попыток возвратиться на этот уже дискредитированный развитием философии путь. Возникновение философии марксизма есть качественное изменение характера развития философского знания. Оно не лишается своей специфики, обусловленной своеобразием философских проблем, которые никогда не «закрываются», не сдаются в архив даже и после того, как они были решены: новые данные науки и практики возрождают эти «старые» проблемы. Поэтому философия, став научной теорией, не исключает в своем развитии процесса становления, однако этот процесс является теперь уже подчиненным. Научная философия уже не отбрасывает завоеванного и неуклонно движется вперед, осваивая новые «территории», совершенствуя свои методы исследования, учитывая достижения других наук, глубже проникая в предмет своего исследования. История марксистской философии – наглядное свидетельство этого позитивного процесса развития.
Буржуазная философия изменяет свои формы после возникновения диалектического и исторического материализма. Но это развитие есть вместе с тем ее разложение. Однако это не исключает постановки новых вопросов и даже более глубокого рассмотрения некоторых традиционных философских проблем, но делает невозможным формирование научно-философского мировоззрения: это мировоззрение – диалектический и исторический материализм – естественно, неприемлемо даже для самых выдающихся буржуазных философов современной эпохи, поскольку они остаются буржуазными мыслителями. Именно это обстоятельство и лежит в основе характерного для современной буржуазной философии отрицания возможности философской науки. Противоречие между научной философией марксизма и отвергающей принцип научности современной буржуазной философией придает традиционному вопросу «что такое философия?» видимость неразрешимой проблемы, хотя она уже решена историческим процессом формирования и развития диалектического и исторического материализма.
15. 1969 № 5 (стр. 156 – 160).
Критика и библиография
«Карл МАРКС. Биография». Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Авторский коллектив: П.Н. Федосеев (руководитель), И.А. Бах, Л.И. Гольман, Н.Ю. Колпинский, Б.А. Крылов, И.И. Кузьминов, А.И. Малыш, В.Г Мосолов, Е.А. Степанова. М., Политиздат, 1968, 746 стр.
Историческое исследование формирования и развития марксизма должно показать, как и почему возникло и стало идейным знаменем освободительного движения миллионов трудящихся учение, созданное гением Маркса. Научная биография Карла Маркса также способствует решению этой исследовательской задачи, однако перед ее авторами встает и другого рода задача, обусловленная самой природой этого «жанра» исторического исследования: объяснить, почему именно Карл Маркс (а не кто-либо другой) стал родоначальником научной идеологии пролетариата, великим вождем, организатором его классовой борьбы.
Биография великого исторического деятеля, в особенности же жизнеописание великого среди великих, не может быть одним лишь повествованием о его поистине исторических деяниях: она должна быть также рассказом о его совершенно необыкновенной и вместе с тем удивительно простой (в смысле ярко выраженной человечности) личности, могучей индивидуальности, счастливой и трудной судьбе. С этой точки зрения научная биография оказывается весьма сложным, многоплановым исследованием, требующим от историка не только глубокого знания и понимания фактов, но и способностей, которыми обычно отличаются не ученые, а писатели. Это в полной мере относится к истории жизни Карла Маркса – удивительного человека, гениального ученого, великого революционера.
Писать биографию Маркса – значит рассказывать не только о возникновении и развитии марксизма, о его распространении, о борьбе основоположников марксизма и их соратников с мелкобуржуазным социализмом, анархизмом, оппортунизмом в рабочем движении и т.д., но и о целой исторической эпохе, важнейшими вехами которой были революции 1848 – 1849 годов, Первый Интернационал, Парижская коммуна 1871 года, возникновение массовых рабочих партий.
Мы отметили трудности, которые предстояло преодолеть авторам научной биографии К. Маркса. Вместе с тем нельзя не сказать и о том, что авторский коллектив имел возможность опереться на классические работы Энгельса и Ленина, посвященные жизненному пути Маркса, на прекрасно написанную книгу Ф. Меринга «Карл Маркс» (эта работа, однако, несколько устарела, так как ее автору был неизвестен ряд трудов Маркса, опубликованных уже после ее издания) и фундаментальное трехтомное исследование О. Корню. Рецензируемая книга свидетельствует о том, что авторский коллектив вполне сознавал как указанные выше трудности, так и благоприятствующие его начинанию обстоятельства. Члены авторского коллектива – известные ученые-марксоведы, посвятившие десятки лет изучению истории марксизма, прекрасно знакомые с достижениями исторической науки в этой области, с публикациями времен Маркса и Энгельса, архивными материалами и т.д.
В нашей рецензии мы не имеем возможности обстоятельно рассмотреть все разделы этого капитального труда, поэтому остановимся главным образом на тех его особенностях, которые, по нашему убеждению, имеют принципиальное значение и дают основание для некоторых важных теоретических выводов.
Рассматривая процесс формирования марксизма, авторы книги убедительно показывают единство трех составных частей этого учения, складывающееся в процессе его становления. Тем самым преодолевается упрощенная, но все еще бытующая в научно-популярной литературе точка зрения, согласно которой формирование философского учения Маркса рассматривается лишь в отношении к предшествующей философии, формирование его экономического учения – лишь в связи с предшествующей экономической мыслью и т.д. Между тем в становлении философии марксизма громадную роль сыграли экономические и исторические исследования Маркса. Социализм, как указывает Энгельс, превратился в науку благодаря материалистическому пониманию истории и теории прибавочной стоимости. В «Экономическо-философских рукописях 1844 года» Маркс подчеркивает, что философское понятие отчужденного труда было выработано им на основе специального экономического исследования.
Единство составных частей марксизма в процессе их становления и последующего развития непосредственно обусловлено, как показывают авторы книги, не только теоретической, но и практической революционной деятельностью Маркса. Это обнаруживается уже в 1842 – 1843 годах, когда Маркс становится сначала сотрудником, а затем главным редактором «Рейнской газеты», которая под его руководством превращается из либерального издания в революционно-демократическую трибуну. Но еще более это выявляется в последующий период, когда Маркс, отказавшись от намерения стать профессором университета, становится профессиональным революционером, ученым, теоретически обосновывающим интересы освободительной борьбы пролетариата, публицистом, организатором первой коммунистической партии – «Союза коммунистов», а затем и «Международного товарищества рабочих» – Первого Интернационала.
Единство научной теории и революционной практики, внутренне присущее марксизму, нашло свое адекватное выражение во всей деятельности Карла Маркса. Маркс не был кабинетным ученым, хотя часто (может быть, даже слишком часто) проводил по 12 – 14 часов за письменным столом. События современной ему эпохи не просто находились в поле его зрения (а это тоже немало), но составляли, так сказать, атмосферу, постоянное поприще его многогранной и самоотверженной деятельности. Эта коренная особенность личности Маркса, что хорошо показано в рецензируемой биографии, проявляется уже в первых его выступлениях на общественно-политической арене: статья о прусской цензурной инструкции, вышедшая в свет за пределами Германии, статьи о законопроектах, обсуждавшихся в прусском ландтаге, выступление в защиту мозельских виноделов и т.д. И в последующие годы Маркс горячо откликается на все политические события. Он сотрудничает в немецких, французских, бельгийских, английских, австрийских, американских газетах. Он активно участвует в работе нелегального «Союза справедливых», который под его непосредственным влиянием становится «Союзом коммунистов». Вместе с Энгельсом и рядом своих последователей Маркс находится в гуще революционных событий 1848 – 1849 годов, возглавляя революционно-демократические и пролетарские силы. В последовавшие затем годы тяжелой политической реакции Маркс углубляется в специальные научные исследования, ведет в прогрессивной буржуазно-демократической печати борьбу против реакционных режимов континентальной Европы, разоблачает колониальную политику капиталистических государств, горячо поддерживает аболиционистов в США, польских повстанцев 1863 – 1864 годов, возглавляет Первый Интернационал, внимательно наблюдает за экономическим и политическим развитием ряда стран Европы, Азии, Америки, подвергает критике мелкобуржуазные оппортунистические течения в рабочем движении и т.д. – и все это он осуществляет, не прерывая своей колоссальной исследовательской работы, которая увенчивается четырьмя томами «Капитала». Этот гениальный труд Маркс создает в тяжелейших материальных условиях, находясь фактически на грани нищеты. Он самоотверженно трудится над этим, так сказать, ценнейшим капиталом революционной пролетарской борьбы и в дни болезней, которые все чаще и чаще навещают его самого и семью. В этот период (с 1850 по 1857 год) умирают восьмилетний сын Эдгар, годовалый Генрих Гвидо и дочь Франциска, вскоре умирает еще один ребенок. Маркс страстно любил своих детей. Горе согнуло, но не сломило этой благородной и сильной натуры. И все же иногда ему было совершенно невмоготу от всех бед, тягот, лишений. Бывали дни, когда он чувствовал, что не может сосредоточиться над своими экономическими исследованиями. И сознавая, что необходимо хоть как-нибудь отвлечься, передохнуть, отдается изучению… математики. Обо всем этом хорошо и тепло говорится в биографии. Нельзя без волнения читать страницы, посвященные семье Маркса, его отношениям с женой, детьми, ближайшими друзьями. Нельзя не порадоваться тому, что Маркс, хотя и в конце своей жизни, смог увидеть, что посеянное им взошло и неодолимо растет.
Читая страницы о многообразной научно-исследовательской, политической, личной жизни Маркса, о поразительном многообразии его интересов, интеллектуальных потребностей, идей, о его постоянном общении со многими людьми, понимаешь, что только такой человек, как Маркс, только человек универсально одаренный и самоотверженный, непримиримый к любой фальши, ко всякой дискриминации человеческой личности, мог и, мы бы сказали, должен был стать основоположником научной идеологии рабочего класса. В этой связи вспоминаются слова Ж.-П. Сартра о том, что марксизм якобы не знает пути к объяснению того, почему именно этот индивидуум стал выдающимся историческим деятелем. Нет, марксизм в отличие от экзистенциализма и фрейдистской (и неофрейдистской) психологии знает этот путь, который был пройден его основоположником. И авторы биографии Маркса любовно, тщательно, вооруженные богатейшим фактическим материалом, исследуют путь Маркса в бессмертие.
Маркс, как показано в рецензируемой книге, высоко ценил революционный опыт трудящихся масс, их историческую инициативу. Как подлинный революционер, Маркс учился у борющихся масс. Его теоретические положения нередко являются выводом из опыта освободительного движения трудящихся. Маркс, говорится в биографии, «внимательнейшим образом следил за рабочим движением во всем мире. Особенно радовало его, когда рабочие, повинуясь верному классовому инстинкту, выдвигали требования, во многом совпадающие с теми выводами, к которым он сам пришел в результате теоретических исследований. С великим уважением прислушивался Маркс к голосу масс. Но он не допускал никаких уступок отсталым настроениям» (стр. 487). Больше всего Марксу был чужд идеалистический культ выдающейся исторической личности, столь характерный для многих революционных организаций того времени. Рассказывая о создании «Союза коммунистов», авторы биографии правильно отмечают, что при составлении проекта устава «Союза» Маркс потребовал, чтобы из него «было устранено все заимствованное прежним Союзом („Союзом справедливых“. –
Известно, что оппортунисты II Интернационала, в том числе и русские меньшевики, догматически интерпретируя учение Маркса и Энгельса о развитии производительных сил и экономических предпосылок социалистического преобразования общества, заняли враждебную позицию по отношению к Великой Октябрьской революции, которую они объявили не согласующейся с учением Маркса, «незаконной» и, следовательно, несоциалистической. Буржуазные критики марксизма, идя по пути, проложенному международным оппортунизмом, стали утверждать, что Октябрьская социалистическая революция, как исторический факт, опровергает учение Маркса, согласно которому социалистический переворот – необходимое выражение высшего уровня развития производительных сил буржуазного общества. В.И. Ленин, анализируя монополистический капитализм, разоблачал эту фальсификацию учения Маркса и исторических фактов. Маркс, как доказал Ленин, исследуя законы развития капиталистического способа производства, никогда не утверждал, что возникновение революционной ситуации, то есть объективного условия социалистической революции, непосредственно обусловлено уровнем развития производительных сил в той или иной капиталистической стране. Исходя из учения Маркса, в частности из прямых его высказываний о перспективах социалистической революции, В.И. Ленин сделал вывод об исторической обусловленности перемещения центра революционного движения в Россию. К этому важному выводу подводят читателя авторы биографии, характеризуя отношение Маркса и Энгельса к России, к развернувшемуся в ней уже в конце прошлого века революционному движению.
Основоположникам марксизма было абсолютно чуждо то скептическое отношение к революционному потенциалу России, которое впоследствии неоднократно выражали лидеры II Интернационала. В предисловии ко второму русскому изданию «Манифеста Коммунистической партии» (1882 г.) Маркс и Энгельс, которые, как известно, специально занимались изучением положения России, писали, что «Россия представляет собой передовой отряд революционного движения в Европе» (Соч., т. 19, стр. 305). Не случайно поэтому В.И. Ленин, оценивая отношение Маркса и Энгельса к России, подчеркивал: «Маркс и Энгельс были полны самой радужной веры в русскую революцию и в ее могучее всемирное значение» (Полн. собр. соч., т. 15, стр. 247). Раздел «Маркс и революционная Россия» является одним из лучших в книге. В нем, впрочем, как и в ряде других глав, авторам удалось показать актуальное значение высказываний Маркса, его политической позиции.
Биография Маркса написана хорошим, популярным языком. Однако это не просто научно-популярный труд, излагающий результаты проведенных исследований. Авторы книги вводят в научный оборот некоторые ранее не публиковавшиеся архивные материалы, широко используют письма и другие работы Маркса и Энгельса, опубликованные впервые в новом издании их сочинений. Они высказывают и обосновывают ряд важных, недостаточно выясненных в специальной литературе вопросов.
В частности, нам представляется очень ценным указание авторов биографии на то, что влияние Фейербаха на Маркса возрастало по мере того, как сам Маркс переходил от идеализма к материализму. В 1841 – 1842 годах внимание Маркса привлекали критика Фейербахом философской спекуляции, его атеизм. «В дальнейшем, по мере созревания материалистических убеждений Маркса, взгляды этого последнего представителя немецкой классической философии, нанесшего в то же время сильнейший удар по ее идеалистической основе, оказывали все большее влияние на Маркса» (стр. 20). Разумеется, это влияние ограничивается определенными историческими рамками: в «Немецкой идеологии» (1846 г.) Маркс и Энгельс уже критикуют Фейербаха как представителя идеалистически-натуралистического, антропологического понимания общественной жизни.
Весьма ценным в теоретическом отношении является, по нашему мнению, дифференцированный подход авторов биографии к историческому процессу формирования марксизма. Показывая, что формирование философии марксизма завершается в канун революции 1848 года, когда, как указывал Ленин, были созданы первые произведения зрелого марксизма – «Нищета философии», «Манифест Коммунистической партии», авторы совершенно правильно подчеркивают, что формирование марксистской политической экономии завершается лишь в конце 50-х годов XIX века. Поэтому особый интерес представляет восьмая глава книги, «Решающий этап формирования марксистской политической экономии», в которой анализируются работы Маркса, посвященные экономическому кризису 1854 года, Экономическая рукопись 1857 – 1858 годов («Grundrisse der Kritik der politischen Ökonomie») и первый выпуск «К критике политической экономии» (1859 г.). Главный труд Маркса «Капитал» рассматривается в десятой главе. Авторам этой главы удалось кратко и доходчиво изложить основные идеи этого произведения и, в частности, показать его решающее значение для теоретического обоснования научного коммунизма. Учитывая известное указание Ленина о том, что благодаря «Капиталу» теория Маркса превратилась из гипотезы в подтвержденную фундаментальным исследованием научную теорию, можно, как нам кажется, сделать вывод, что формирование научного коммунизма также завершается в шестидесятых годах XIX века. Этого вывода мы не находим в рассматриваемой главе (и не хотим поэтому навязывать авторам биографии этот разделяемый нами взгляд), но полагаем, что он может быть сделан из ее содержания.
Авторы биографии уделяют много внимания рассмотрению тактики Маркса в рабочем движении. Главы и разделы, посвященные этому вопросу, являются, по нашему мнению, особенно ценными и актуальными. Отметим, в частности, данную в биографии четкую научную характеристику отношения Маркса и Энгельса к мелкобуржуазным партиям накануне революций 1848 года. Разумеется, Маркс и Энгельс отрицательно относились к воззрениям Луи Блана, Ледрю-Роллена – лидеров так называемой социалистическо-демократической партии во Франции. «Однако, – как правильно подчеркивается в биографии, – в интересах укрепления интернациональной солидарности демократов они сочли целесообразным сотрудничать с представителями этой партии, которая при всех своих слабостях являлась в известной степени рупором революционных настроений французских масс» (стр. 155). Такую же тактику основоположники марксизма проводили и в Первом Интернационале. Ведя непримиримую идейную борьбу с мелкобуржуазной идеологией, с оппортунизмом в рабочем движении, они столь же решительно выступали против сектантства, игнорировавшего реальный политический опыт масс и отрицавшего необходимость постоянно работать с этими массами независимо от того, как относятся они к научной социалистической идеологии.
Разумеется, в рецензируемой книге, как почти во всяком исследовании, имеются не только достоинства, но и недостатки и отдельные неправильные, на наш взгляд, положения. Едва ли можно согласиться, например, со следующим утверждением: «Первым документом, в котором были зафиксированы исходные принципы нового мировоззрения, явились „Тезисы о Фейербахе“» (стр. 85). Как известно, эти тезисы были набросаны Марксом весной 1845 года, то есть после выхода в свет знаменитых статей в «Deutsch-Französische Jahrbücher» (В.И. Ленин оценивает эти статьи как окончательный переход Маркса и Энгельса к диалектическому материализму и научному коммунизму), после опубликования «Святого семейства», в котором, как отметил В.И. Ленин, мы обнаруживаем «почти уже сложившийся взгляд Маркса на революционную роль пролетариата». Поэтому нет никаких оснований называть эти тезисы первой формулировкой исходных положений марксистского мировоззрения. Такое понимание вопроса является, как нам представляется, известной недооценкой указанных выше произведений Маркса и Энгельса, опубликованных в период с февраля 1844 года по февраль 1845 года.
Заключительная, шестнадцатая глава книги, «Марксизм – знамя борьбы трудящихся за победу коммунизма», является итогом всего исследования. В предыдущей главе речь шла о Марксе как советнике и друге русских революционеров. В заключительной главе речь идет о родившемся в России ленинизме – новой, высшей ступени развития учения Маркса. Краткий обзор исторических судеб марксизма, важнейших завоеваний социализма, современного этапа коммунистического движения представляет собой необходимое завершение научной биографии Маркса, раскрывает непреходящее актуальное значение его учения.
Хотелось бы также подчеркнуть коллективный характер рецензируемой работы. За последнее время нередко высказывались справедливые критические замечания относительно значительной части наших коллективных работ. Отмечалось, что зачастую они представляют собой как бы замаскированные сборники статей и в них нет действительного единства. Поэтому «единоличные» труды сплошь и рядом выше по своему научному уровню подобных коллективных трудов. Книга, о которой идет речь в данной рецензии, – настоящий коллективный труд, создававшийся учеными, совместно в течение многих лет работавшими над вопросами, которые получили освещение в биографии. Рукопись книги обстоятельно обсуждалась на заседаниях совета Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. В обсуждении принимали участие историки, философы, экономисты. Авторский коллектив внимательно отнесся к высказанным критическим замечаниям. В результате наши читатели получили высококачественную научную биографию Маркса, написанную хорошо организованным коллективом крупнейших советских специалистов в области истории марксизма. Желательно, чтобы эта книга как можно быстрее была переведена на иностранные языки. Она, несомненно, сыграет положительную роль в коммунистическом воспитании молодежи, в современной идеологической борьбе.
16. 1969 № 6 (стр. 116 – 127).
К вопросу об истоках и специфике философских проблем
Уяснение специфики философской формы знания предполагает необходимость исследования истоков и специфики философских проблем. В рамках журнальной статьи мы, разумеется, можем лишь попытаться наметить основные пути такого «метафилософского» исследования.
В статье П.В. Копнина «О природе и особенностях философского знания» (см. «Вопросы философии» № 4, 1969) содержится весьма важный тезис, способствующий развертыванию плодотворной дискуссии: изучение специфики философии, структуры философского знания, его места в системе наук о природе и обществе, короче говоря, самопознание философии, философия философии не имеет ничего общего с самоизоляцией, отходом от актуальных проблем, которыми призвана заниматься марксистско-ленинская философия, с забвением ее боевых идеологических задач. Как правильно подчеркивает П.В. Копнин, «глубокое понимание сущности философии является необходимым условием успешной разработки актуальных проблем, борьбы против современных течений буржуазной мысли, спекулирующих на отдельных сторонах, особенностях философии и способах постижения ею своего предмета» (стр. 133). Без уяснения этой элементарной истины дискуссия о смысле и значении философии может оказаться схоластическим словопрением.
П.В. Копнин ставит в своей статье очень много, пожалуй, даже слишком много вопросов. И все же из его поля зрения выпадает проблема, которая нам представляется ключевой в данной области исследования: какого рода вопросами занимается философия, что отличает их от вопросов любой другой области знания? Эту проблему мы и хотим рассмотреть в данной статье.
Первые философские проблемы исторически возникают из двух явно противостоящих друг другу источников: повседневного, то есть приобретаемого без специальных познавательных усилий, опыта и эволюционирующего (в известной мере под влиянием этого опыта) мифологического и религиозного мировоззрения. Повседневный опыт складывается из чувственных восприятий окружающей действительности. Данные повседневного наблюдения начинают осмысливаться человеком, поскольку он изменяет мир, сравнивает свои наблюдения, впечатления, восприятия, оценивает, анализирует их.
Атомистическая гипотеза Демокрита сформировалась, по нашему мнению, как попытка дать ответ на следующие, возникшие на почве повседневного опыта вопросы: не состоят ли все видимые вещи из невидимых частиц? Не объясняется ли многообразие наблюдаемых вещей наличием множества одинаковых, но отличающихся друг от друга по форме и разнообразно сочетающихся частиц? Не следует ли считать эти частицы не имеющими частиц, то есть неделимыми? Не существуют ли, поскольку предметы обычно не мешают движению друг друга, незаполненные частицами места, или пустота? Не потому ли равные по весу предметы имеют различный объем, что между составляющими разные тела одинаковыми частицами имеется больше или меньше пустоты? Нельзя не согласиться с С.И. Вавиловым, который писал, что «атомизм древних являлся не какой-то поразительной догадкой, угадыванием будущих судеб науки, а качественной формулировкой, вытекавшей почти неизбежно и однозначно из повседневных наблюдений» (
Повседневный опыт говорит нам о многих важных вещах, в частности о том, что люди рождаются и умирают, засыпают и пробуждаются, переживают радости и горести, любят и ненавидят, стареют, болеют и т.д. Было бы наивно недооценивать роль этих повседневно, непроизвольно наблюдаемых фактов для развития философской проблематики, которая, таким образом, в известной своей части может быть определена как проблематика повседневного жизненного опыта людей. Правда, и естественнонаучные проблемы первоначально возникают на основе повседневного опыта. Однако размежевание между философией и частными науками означает вместе с тем формирование особых методов наблюдения, исследования, проверки, благодаря которым совершаются открытия недоступных обыденному опыту явлений и отношений между ними. Но если частные науки в ходе своего развития все более удаляются от непосредственного (повседневного) опыта, то философия всегда тесно связана с ним, а значит, и с теми вопросами, которые им порождаются. Это относится не только к материалистическим учениям, но и к самым абстрактным идеалистическим теориям, которые, как иногда может показаться, явно отрываются от земли.
Итак, философию прежде всего интересует то, что известно всем, но что тем не менее остается непознанным, непонятным. «Известное вообще – от того, что оно
Люди на каждом шагу сталкиваются с явлениями, которые им хорошо известны, но настолько непонятны, что они даже не догадываются об этом. Эти привычно наблюдаемые явления можно сравнить с теми восприятиями, которые не доходят до порога сознания. Но вот человек задумывается о знакомом, привычном, близком. Почему? Почему огонь жжет, а лед холодит? Почему брошенный камень возвращается на землю? Человек начинает философствовать потому, что известное, близкое становится вдруг загадочным, и эту загадку он пытается разрешить. Его, например, интересует, чем отличается сновидение от яви. Этого вопроса не возникает у нефилософа, который абсолютно убежден в том, что никогда не спутает то, что ему приснилось, с тем, что было наяву. Едва ли философу не хватает этого убеждения, но он требует, чтобы различие между сновидением и явью было установлено не на основе личных впечатлений, а исходя из определенного критерия реальности.
В произведениях многих философов древности и нового времени мы находим разъяснение таких психических состояний, как радость, горе, сострадание, гнев, уныние, надежда, гордость, презрение и т.д., несмотря на то, что каждый человек, не занимаясь философией, на основании собственного опыта безошибочно отличает каждое из этих состояний от другого. Но философ стремится вскрыть внутреннюю связь между различными психическими состояниями. Он, например, выделяет чувства удовольствия и неудовольствия, которые рассматриваются им как основные, элементарные аффекты. Он пытается свести многообразие человеческих аффектов к различным модификациям удовольствия или неудовольствия, то есть вскрыть формы всеобщности, присущие чувственности, выявить единство всех ее проявлений, оценить этически, исходя из представления о том, что составляет наибольшее благо для человека, каждый из этих аффектов, и тем самым обосновать определенный нравственный идеал.
Мы видим, что интеллектуальные интересы первых философов сосредоточены на том, что больше всего знакомо каждому, к чему настолько привыкли, что не приходит в голову спрашивать о нем. И то, что философия начинается с рассмотрения мира, открытого для всех, – великий шаг в интеллектуальном развитии человечества, ибо до этого окружающий человека мир был, в сущности, закрыт, затянут туманом религиозных представлений. В этом смысле философия открывает мир, который все видят, воспринимают, но еще не сознают как подлинно реальное, по сравнению с ирреальным, о котором столь уверенно повествует религиозное предание.
Здесь мы подходим ко второму первоисточнику философских проблем: мифологическому и религиозному мировоззрению. Маркс говорит: «…Философия сначала вырабатывается в пределах религиозной формы сознания и этим, с одной стороны, уничтожает религию как таковую, а с другой стороны, по своему положительному содержанию сама движется еще только в этой идеализированной, переведенной на язык мыслей религиозной сфере» (
Мифология была первой исторической формой мировоззрения. Система мифологических представлений отражала, правда, в фантастической форме, самое существенное, наиболее важное в человеческой жизни определенной исторической эпохи: господство стихийных сил природы над людьми и стремление людей овладеть этими стихийными силами, сделать их своими собственными, человеческими силами. Философия возникает, выражаясь фигурально, как прометеева ересь, прометеева гордыня. Человек формирующегося классового (рабовладельческого) общества, по образному выражению Маркса, порывает с пуповиной, связывавшей его с родовой общиной, общественным сознанием которой была мифология. Индивид, который впервые в истории начинает осознавать себя личностью, ставя перед собой те же вопросы, о которых повествует мифология, отвечает на них по-своему. Его, следовательно, не удовлетворяют готовые, унаследованные от предшествующих поколений людей ответы, он принимает на себя акт решения вопроса и связанную с ним ответственность. Так возникает философия, которая на место стихийно сформировавшихся и передаваемых по традиции представлений о природе и о человеческой жизни ставит сознательное отношение к миру, к самому себе, стремление к познанию самого существенного и наиболее общего, то есть свойственного всему существующему, самого важного в человеческой и для человеческой жизни.
Этимология слова «философия» свидетельствует о том, что ко времени его возникновения у древних греков не было разногласий относительно того, что следует считать мудростью и любовью: неологизмы образуются из известных и достаточно понятных слов. Мудростью в соответствии с мифологией называли присущее богам знание о неведомом, в особенности о судьбах мира и людей. Афина Паллада почиталась как богиня мудрости: у ног ее, как свидетельствуют многочисленные скульптурные изображения богини, восседает сова – священная птица, вероятно, потому, что она видит во тьме. Бори, согласно мифологическим представлениям, наделяют мудростью оракулов и других своих избранников. Мудрость, следовательно, божий дар, который нельзя приобрести собственными силами.
Пока мифология владела сознанием людей, у них не возникало вопроса: что такое мудрость? Мифология отвечала на этот, как и на многие другие вопросы, самым недвусмысленным образом, и люди, конечно, не догадывались, что эти ответы принадлежат им самим. Возникновение философии есть вместе с тем возникновение вопроса «что такое мудрость?», на который пытаются ответить все древние философы. Развитие философии означало прогрессирующее отмежевание от мифологии, в том числе и от мифологического представления о сверхчеловеческом источнике мудрости. Место оракула, говорит по этому поводу Гегель, заняло самосознание мыслящего человека.
Если мифология утверждала, что мир создан из Хаоса божественными титанами, то Фалес провозгласил: все существующее – и вещи, и люди, и даже боги – возникло из воды. Фалес, как мы видим, не отрицал существования богов, но он пытался дать естественное объяснение даже сверхъестественному, наличие которого им не отвергалось. Его цель: объяснить природу и даже сверхприродное (если оно существует) из самой природы.
Демокрит говорил, что он предпочел бы открытие действительной причины какого-либо явления природы всем богатствам персидского царя. Эта высочайшая оценка теоретического знания, убеждение в его величайшем значении для человеческой жизни составляет один из важнейших исторических отправных пунктов философии.
Мы не знаем, действительно ли верили современники первых греческих философов в то, что Млечный Путь – разбрызганное молоко Геры. Но когда Демокрит заявил, что Млечный Путь есть не что иное, как скопление звезд, это, по-видимому, было воспринято большинством как святотатство. Анаксагор, утверждавший, что Солнце – громадная каменная масса, навлек на себя преследования. Совершенно очевидно, что эти философские положения представляли собой революционные акты, посредством которых утверждалось самостоятельное критическое, независимое от мифологической и религиозной традиции мышление.
Согласно древнегреческой мифологии, души умерших опускаются в подземное царство Аид, где каждая из них получает награду или наказание за свои земные дела. Античных философов (не только материалистов, но и идеалистов) это утверждение не удовлетворяет именно потому, что оно только утверждение, и притом безапелляционное. Даже те из них, которые согласны с ним, остаются неудовлетворенными, так как всякое утверждение относительно неочевидных вещей должно быть обоснованно. В платоновском «Федоне» Сократ, сославшись на мифологическое представление о бессмертии души, пытается логически его доказать. Если противоположное, говорит он, возникает из противоположного (меньшее из большего и наоборот), то не только мертвое возникает из живого, но и живое из мертвого. Следовательно, полагает Сократ, живое (душа) существовало до рождения человека. Тезис о существовании души после смерти человека Сократ пытается доказать, исходя из другой «аксиомы»: противоположность не может быть противоположна самой себе. Значит, и душа не может стать чем-то себе противоположным, то есть безжизненным, или, скажем, видимым, изменяющимся, распадающимся на части. Таким образом, если одни философы пытаются опровергнуть мифологические (и религиозные) представления, то другие находят в мифологии и религии проблемы, которые они пытаются разрешить с помощью философской спекуляции.
Итак, если философия возникает как антитеза мифологии, то в дальнейшем, в процессе развития классово-антагонистического общества, эта антитеза (философия – мифология) возрождается, воспроизводится в самой философии, в которой, с одной стороны, существуют учения, ниспровергающие мифы и всяческие предрассудки вообще, а с другой – учения, которые «рационально» истолковывают мифологию, религию, пытаются обнаружить в них истину, нравственный смысл, свидетельства о существовании сверхприродного, сверхъестественного. Философия, естественно, не существует вне общества: она отражает его существенные черты. Поляризация философии на противоположные направления находит свое закономерное выражение в формировании специфической проблематики материализма, с одной стороны, идеализма – с другой. Мы, следовательно, обнаруживаем генеалогические корни материалистических и идеалистических воззрений в противоречиях, присущих обыденному сознанию уже на ранних ступенях общественного развития. Мы имеем в виду противоречие между эмпирическими представлениями, обыденным здравомыслием и иррациональными религиозными убеждениями.
Следует далее отметить, что идеалистическая философия обычно превратно истолковывает генезис и специфику философских проблем. Неотомизм, например, доказывает, что повседневный опыт составляет их единственный источник. С этой точки зрения самые фантастические идеалистические представления, явно противоречащие повседневному опыту, являются выводом из него. Неотомист М. Адлер противопоставляет повседневный опыт исторически развивающемуся опыту и знаниям людей. Он полагает, что «ядро обыденного опыта» остается неизменным во все времена и у всех народов. Все философские учения являются, согласно его концепции, лишь различными интерпретациями одного и того же материала обыденного опыта, который «не является ни истинным, ни ложным; он просто таков, каков он есть» (
Допущение неизменного человеческого опыта предполагает также признание неизменной человеческой природы. Один миф призван подкрепить другой, но в действительности он лишь разоблачает его. Разумеется, не существует ни неизменного «немого», то есть ничего не утверждающего, обыденного опыта, ни неизменной человеческой природы. Обыденный опыт, значение которого в процессе формирования философских проблем совершенно очевидно, исторически развивается, обогащается, благодаря процессу производства, росту познания, развитию науки, так что даже те элементарные факты, которые фиксируются сознанием людей всех времен, воспринимаются по-разному и вследствие этого играют различную роль. Неотомист противопоставляет обыденный опыт и научное исследование, абсолютизирует это противопоставление, дабы утвердить обскурантистский тезис: философия независима от науки, которая занимается не обыденным, а специальным опытом, до которого, в свою очередь, нет дела философии. Неотомизм, следовательно, игнорирует философские проблемы, поставленные науками, хотя он не прочь воспользоваться научными данными для «подтверждения» теологических спекуляций. Неотомистское понимание своеобразия философских проблем увековечивает противопоставление философии науке под флагом обеспечения ее автономии.
Неотомизм доводит до абсурда антиисторическую интерпретацию философских проблем. Между тем в истории философских проблем необходимо различать по меньшей мере несколько периодов. Было время, когда философия предвосхищала проблемы еще не сформировавшихся специальных наук. Характер философских проблем существенно изменился в эпоху, когда сложились частные науки и возникло противопоставление философии этим наукам. Именно в этой связи рационалистическая метафизика выдвинула чуждую наукам проблему сверхопытного, то есть, по существу, сверхнаучного знания. Нетрудно, впрочем, увидеть в этой постановке вопроса вполне реальную потребность преодоления узкого эмпиризма, которая в философии была осознана раньше, чем в естествознании. Как это ни парадоксально, метафизическая проблема сверхопытного знания возникла на почве развития науки нового времени. Идеал знания для метафизиков XVII века – математика.
Проблемы происхождения теоретического знания, соотношения рационального и чувственного, теории и практики, доказательства, логического вывода, критерия истины и теоретического исследования вообще – все эти проблемы, вдохновлявшие философию XVII века, формировались под непосредственным влиянием математики, механики и экспериментального естествознания этого времени. Исследование этих проблем оплодотворяло не только философию, но и частные науки.
Таким образом, сведение философских проблем к одному лишь повседневному опыту явно несостоятельно. Философские проблемы как по своему происхождению, так и по содержанию неотделимы от многообразной исторической, в особенности духовной, деятельности человечества. Одни философские проблемы связаны с развитием специального научного знания непосредственно, другие – опосредованно. Даже те философские проблемы, которые выражают главное содержание личной жизни человека, существенно преобразуются под влиянием специальных наук.
Существуют, конечно, и такие философские проблемы, которые несовместимы с научным подходом к исследованию. Но они, как правило, несовместимы и со свидетельствами повседневного опыта. Вот почему программное заявление логического позитивизма о том, что философские проблемы, собственно, не являются проблемами, так как они лишь мнимые вопросы, испаряющиеся в свете логико-семантического анализа, оказалось теоретически не обоснованным. Логический позитивизм пренебрег необходимостью качественного типологического анализа философских проблем. Он не сумел также вскрыть рациональное зерно в той постановке многих философских проблем, которая была характерна для спекулятивно-идеалистической философии.
Разумеется, в философии существовали (и существуют) не только проблемы, но и псевдопроблемы. Однако неопозитивисты, превратившие понятие псевдопроблемы в универсальное оружие для борьбы против «метафизической» философии, не сумели дать сколько-нибудь удовлетворительного определения этого понятия. Они слишком расширительно истолковывают понятие псевдопроблемы, не отличая ее от ложно поставленной, мистифицированной, но, в сущности, вполне реальной проблемы. Большинство философских проблем, которые неопозитивистам (и не только им) представляются псевдопроблемами, в действительности всего лишь ложно поставленные проблемы. Проблема первопричины, по нашему мнению, является типичной псевдопроблемой, так как понятие причины и следствия имеет значение лишь применительно к отдельным явлениям и совершенно лишено смысла по отношению к вселенной как целому. Однако проблема врожденных идей является реальной, хотя и ложно поставленной проблемой. Правильно указывает М.К. Мамардашвили: «В положении идеалистического рационализма XVII века о „врожденности идей“ на деле отразился тот факт, что у научного знания, взятого как отдельный элемент („идея“), обнаруживаются не только свойства, порождаемые наличием существующего вне сознания отдельного объекта этого знания, но и свойства, порождаемые в нем связью с другими знаниями и с общей системой мышления. Это фактический предмет и источник приведенного рационалистического тезиса, реальная проблема теории врожденных идей, скрывшиеся за историческим контекстом их своеобразного освоения и выражения» (см. «Вопросы философии», 1959, № 12, стр. 62). Неопозитивисты явно облегчили себе задачу, объявив все исторически сложившиеся философские проблемы псевдопроблемами.
Не существует такого формального признака, который позволил бы принципиально отграничить псевдопроблему от ложно сформулированной проблемы: лишь действительное развитие познания и специальное исследование может дать конкретный ответ относительно каждой отдельной проблемы, псевдопроблемы или ложно поставленной проблемы. Следует согласиться с утверждением Ж. Пиаже, что «ничто не позволяет окончательно определить проблему как научную или метафизическую» (
Метафизическое противопоставление философских проблем научным столь же несостоятельно, как и игнорирование качественного различия между ними. В философии речь идет не просто о тех или иных истинах, но и о природе истины вообще, не только о наиболее общих законах всего существующего, но и о понятии закона как такового. Что такое истина? Что такое знание? Что такое закон? Что такое материя? Что такое человек? Что такое мир? Сама форма этих вопросов отлична от вопросов, которые обычно встают перед физиком, химиком и другими представителями частных наук.
Философию, далее, интересует вопрос «почему?». Разумеется, этот вопрос вопреки утверждениям позитивистов не чужд и специальным наукам. Наука, указывает М.В. Келдыш, «еще очень мало сделала для выяснения таких грандиозных проблем, как зарождение жизни на Земле, как основы организации живой материи; мы не знаем, как появилась живая материя и почему было неизбежно то развитие, которое она получила» (см. «Коммунист», 1966, № 17, стр. 31). Однако в философии вопрос «почему?» занимает, по нашему мнению, несравненно больше места, чем в любой специальной области знания. Иное дело, что понадобились тысячелетия, чтобы философия осознала значительность этого вопроса.
Смысл вопроса «почему?» становится особенно очевидным, когда мы рассматриваем явления общественной жизни. Общественно-исторический процесс в отличие от природного есть результат совокупной деятельности людей. В этой области игнорирование вопроса «почему?» становится отказом от критического анализа и оценки социальных явлений. Это не значит, конечно, что самой постановкой этого вопроса философ застраховывает себя от некритического отношения к общественным отношениям: существенна не только форма вопроса, но и включаемое в него содержание, не говоря уже о содержании ответа. Так, например, говоря о частной собственности, философ именно потому, что он философ, не может уйти (и обычно не уходит) от вопроса: почему она существует? Но если он не расчленяет, не конкретизирует этого вопроса и просто утверждает, что частная собственность существует потому, что такова человеческая природа, то он ничем не отличается от буржуазного экономиста-апологета. Но представим себе философа, который расчленяет, осмысливает, конкретизирует саму постановку вопроса: тождественна ли частная собственность и присвоение человеком вещества природы вообще? Чем отличается собственность на средства производства от собственности на другие вещи? Существовали ли в истории иные формы собственности, или понятия «частная собственность» и «собственность вообще» тождественны? Является ли природа человека неизменной? Нетрудно понять, что такая постановка вопроса «почему?» выявляет многообразие его возможного содержания. Не следует, однако, думать, что правильная постановка вопроса зависит лишь от желания мыслителя: она предполагает как определенный уровень познания, так и некоторые социальные предпосылки.
Итак, вопрос «почему?» может носить содержательный или же, напротив, бессодержательный характер. Нет ничего легче, чем сопровождать любое утверждение или отрицание глубокомысленным «почему?», не затрагивающим сущности того вопроса, факта, предмета, о котором что-либо высказывается. Такого рода вопрошание превращается в детское занятие, и дети, постоянно спрашивающие «почему?», и взрослые, подражающие детям или остающиеся на уровне детей, не становятся благодаря этому философами. Народная мудрость справедливо высмеивает это настойчивое, бездумное «почемуканье», как занятие, не требующее умственного напряжения. И если позитивисты пытались иной раз свести философские вопросы к детскому «почему?», то это указывает лишь на то, что в своей шумной полемике против эссенциализма, якобы реставрирующего средневековые представления о скрытых (то есть принципиально не наблюдаемых) качествах, они проглядели сущность философских вопросов и те существенные отношения в самой действительности, к которым они относятся.
Анализ формы философского вопроса выявляет его специфическое, несводимое к предмету частных наук содержание. Иными словами, не тот или иной способ формулировки проблемы делает ее философской, а ее содержание. Поэтому и нефилософы, когда им приходится заниматься этими проблемами, тоже философствуют. Это показывает, что не существует математического, физического, химического решения философских проблем, хотя математика, физика, химия и другие науки участвуют в их решении. И все же на вопросы, что такое закон, что такое истина, какова природа наиболее общих закономерностей, почему мир познаваем, почему сознание есть отражение объективной реальности, как и на все другие философские вопросы, не может ответить ни одна частная наука, потому что они относятся к содержанию всех наук. Поэтому, отвергая идеалистическое положение о сверхнаучности философских проблем, мы утверждаем тем самым лишь то, что они могут быть решены только научно. А это означает, что решение философских проблем основывается на всей совокупности научных (но не только научных) данных. Однако решением этих проблем, во всяком случае, непосредственно, занимается именно философия: это-то, собственно, и составляет ее задачу.
Таким образом, действительно существуют вопросы, которые может решать только философия, однако не без помощи всех других наук. Эти вопросы и есть, собственно, философские проблемы. Это на первый взгляд самоочевидное положение (зачем в ином случае философия?) требует, однако, разъяснения, поскольку в ходе истории философии проблемы, веками считавшиеся философскими, постоянно переходили в ведение частных наук и благодаря этому получали научное разрешение. Ближайший анализ такого рода проблем показывает, что это были частные вопросы и философия занималась ими постольку, поскольку не было соответствующей частной науки. Поэтому вопросы, которыми занималась философия в течение тысячелетий, могут быть разделены на два основных вида. Это, во-первых, наиболее общие вопросы, которые возникали, развивались, получали определенное решение на протяжении всей истории философии. Во-вторых, это частные вопросы: они постепенно отпочковывались от философии.
Завершающийся в наше время процесс выделения из философии вопросов, которые становятся предметом исследования частных наук, в высшей степени способствует развитию собственно философской проблематики, или, говоря иными словами, тому, что вопросы, которыми занимается философия, становятся все более философскими, то есть такими, которые по самой природе своей не могут быть решены в рамках любой существующей или мыслимой частной научной дисциплины. В этой связи, естественно, изменяется взаимоотношение между философией и частными науками: философия уже не занимается постановкой вопросов, которые затем переходят в ведение частных наук. Вместо функции спекулятивного предвосхищения научной постановки вопросов, философия, в той мере, в какой она занимается проблематикой частных наук (а это далеко не исчерпывает ее предмета), выполняет функцию мировоззренческого анализа, интерпретации, осмысления научных открытий и методов исследования.
Положение о существовании видовых различий внутри философской проблематики может вызвать возражение, на котором следует специально остановиться: не являются ли общие и особенно наиболее общие философские вопросы, в сущности, неправильно сформулированными научными проблемами, так как каждый общий вопрос может и должен быть расчленен на составляющие его частные вопросы? А если это так, то не существует собственно философских вопросов или же они существуют лишь постольку, поскольку они не осмыслены.
Действительно, любой общий, в том числе и философский, вопрос может быть расчленен на совокупность частных вопросов. Однако философский вопрос тем-то и отличается от других, нефилософских общих вопросов, что он сохраняет свой смысл и значение и после этого разделения на частные вопросы и даже после того, как эти частные вопросы уже решены соответствующими науками. Более того: значение философского вопроса возрастает именно благодаря тому, что он разделяется на множество специальных, частных вопросов, после решения которых вновь осознается значение общего философского вопроса. Так, например, значение проблемы бесконечности в философии, несомненно, возросло вследствие того, что различными сторонами этой проблемы успешно занимаются математика, физика и другие науки, благодаря которым и в философии она получает все более определенное содержание.
Таким образом, наряду с вопросами, которые уходят из ведения философии, и теми, которые остаются в ее компетенции, существуют вопросы, которыми занимаются и философия и частные науки. Они являются одновременно и общими и частными. Психология, антропология, история, медицина, биология по-разному изучают человека. Философия же, осмысливая достижения этих наук, исследует вопрос о природе человека и ее исторически совершающемся изменении, о соотношении индивидуального и общественного, антропологического и социального и т.д. В рамках философии ни один из этих вопросов не является частным и все они – лишь различные аспекты одного и того же вопроса, переходящие друг в друга. Так, например, вопрос о соотношении индивидуального и социального, который, по-видимому, носит специальный характер в психологии, в философии не может быть решен без исследования всех других вопросов, из которых складывается проблема человека. Это коррелятивное взаимоотношение философских проблем, их исторически выявляющееся единство существенно отличают последние от проблематики любой частной науки: в этих науках каждый вопрос связан лишь с некоторой частью других специальных вопросов, но, конечно, не со всем кругом ее проблем.
Проблема в частных науках подобна задаче, которая возникает после выполнения предыдущей задачи. И в этом отношении философские проблемы существенно отличны от проблем частных наук: кажется, что все они возникают сразу, то есть вместе с возникновением философии. В действительности же дело обстоит более сложно.
Философские проблемы в своей первоначальной исторической форме выступают как донаучные постановки вопросов. Этот факт был превратно истолкован О. Контом как свидетельство принципиально донаучного характера всех философских проблем. Между тем суть дела совершенно в другом: развитие философии имело место и тогда, когда еще не было частных наук. Но делать отсюда вывод, что философские проблемы навсегда обречены оставаться донаучной постановкой вопросов, – значит не видеть того, что эти проблемы развиваются. Игнорирование этого обстоятельства неизбежно приводит к метафизической концепции неизменных, непреходящих философских проблем.
И. Кант считал основные философские проблемы априорными, то есть изначально присущими разуму. Но то, что для отдельного индивида априорно, то для предшествующей его появлению на свет истории человечества апостериорно. Кант не придавал значения развитию философии; он находил основные философские проблемы (и притом в готовом виде) уже у Платона и вслед за ним называл их идеями, однако, идеями человеческого разума, что, конечно, противоречит платонизму. Кант, следовательно, существенно видоизменил постановку проблем, которые он находил у Платона, не говоря уже о том, что он обогатил философию новыми проблемами, чуждыми платонизму. Этот пример выявляет возможность уточнения понятия вечной философской проблемы.
Проблема единства мира, проблема рационального и чувственного, проблема человека, проблема свободы, как и многие другие философские вопросы, действительно могут быть в известном смысле слова названы вечными проблемами философии. Процесс познания мира беспределен, и понятие единства мира никогда не станет окончательно завершенным, не подлежащим дальнейшему изменению, развитию. Пока существует человечество, любое решение проблемы человека останется таким же незавершенным, как и история человечества. Даже дефиниция человека, как существа, отличного от всех других существ, всегда будет оставаться проблемой, так как именно человек дает эти дефиниции самому себе и он, по-видимому, всегда будет так поступать. Мы, следовательно, вправе называть некоторые основные философские проблемы вечными в том смысле, что они всегда сохраняют свое значение: в каждую эпоху постановка этих проблем означает не просто продолжение традиции, но и выявление новой перспективы.
Вечных проблем не существует в том смысле, в каком толкует их идеалист – метафизик или агностик. Нет проблем, независимых от истории; нет неизменных проблем, содержание которых остается одним и тем же вопреки изменениям, совершающимся в истории; нет неразрешимых проблем. Последний момент мы хотели бы особенно подчеркнуть, так как проблема единства мира, проблема человека и все прочие вечные проблемы получают свое решение в каждую историческую эпоху в соответствии с уровнем достигнутых знаний и характером социальных преобразований. Последующее развитие есть вместе с тем развитие вечных проблем и их исторически определенных (и неизбежно ограниченных) решений.
Чтобы понять специфику философских проблем, необходимо в полной мере учесть их историческую трансформацию, в ходе которой наряду с проблемами, сохраняющими непреходящее значение, возникают и исчезают преходящие философские проблемы. Так, например, в древнекитайском учении о «дао», в «логосе» Гераклита без труда выявляется первоначальная, наивная, не вполне отделившаяся от религиозных представлений постановка вопроса о законе, всеобщем законе, управляющем всем существующим. Речь идет об одном-единственном законе, об абсолютной необходимости, которая господствует над всем. Нет речи о различных типах взаимосвязи, которые образуют разные законы. Чем отличается это наивное представление от религиозной идеи вечной и неизменной судьбы? Оно отличается, например, у Гераклита в той мере (еще недостаточно исследованной в историко-философской литературе), в какой «логос» совпадает с природным процессом, огнем. В таком случае он становится имманентным природе законом, а не чем-то извне господствующим над ней. Но существует ли один закон для всего? В этом заключается историческая определенность данной проблемы.
Развитие научных представлении о законе связано с открытием определенных законов известной области действительности. Закон Архимеда может быть хорошим примером, иллюстрирующим становление научного понятия закона. Частные науки доказывают своими открытиями, что существует необозримое множество законов, управляющих различными явлениями, что эти законы находятся в определенных отношениях друг к другу, но нет одного закона для всех явлений. Достижения частных наук показывают несостоятельность наивного представления о всеобщем законе, но они же и создают основу для новой научно-философской постановки вопроса о природе законов, о наиболее общих законах развития всего существующего, об отличии законов общественного развития от законов природы и т.д. Таким образом, выясняется, что проблема одного закона является исторически преходящей, несмотря на то, что она постоянно возрождается в философии нового и новейшего времени.
Проблемы, которые в известном смысле являются вечными, так же как и преходящие философские проблемы, существуют в философии не на всех этапах ее развития. Философия античности, а также средневековая философия не знали идеи прогресса. По-видимому, эта проблема смогла завоевать свое место в философии лишь тогда, когда постоянное, ускоряющееся расширение общественного воспроизводства стало господствующей экономической тенденцией общественного развития.
Античная философия вплоть до эпохи эллинизма фактически не знала проблемы свободы – одной из важнейших философских проблем. Аристотель проводит различие между произвольными и непроизвольными человеческими действиями, но не входит в рассмотрение проблемы свободы по существу.
Проблема отчуждения, занимающая центральное место в немецкой классической философии, не играет значительной роли у ее предшественников. Правда, зародыши идеи отчуждения можно обнаружить в учении Платона о душе, томящейся в человеческом теле, в платоновской концепции вещей как искаженных образов трансцендентных идей, в неоплатонистском учении об эманации, в схоластической интерпретации легенды о первородном грехе и т.д. По существу же, проблема отчуждения – продукт нового времени.
Метафизической концепции неизменных философских проблем некоторые современные философы противопоставляют историко-философский релятивизм, согласно которому вообще не существует непреходящих проблем: у каждого великого философа свои собственные проблемы и это-то и придает якобы непреходящее значение его учению. Самым решительным защитником этой субъективистской концепции является П. Рикёр, провозглашающий задачей историка философии «непосредственно атаковать идею вечных проблем, неизменных проблем» (
Отправной пункт историко-философской концепции Рикёра образует представление о философии как специфическом выражении неповторимой экзистенциальной оригинальности философского гения. «Великий философ, – говорит Рикёр, – это тот, кто открывает новый способ спрашивать» (
Было бы смешно отрицать величие философа, поставившего вопросы, которых никто до него не ставил. Но почему мы должны отрицать величие философа, который решает вопросы, поставленные его предшественниками? Да просто потому, утверждают сторонники современной идеалистической «философии истории философии» (одним из молодых представителей которой является П. Рикёр), что философия не решает вопросов, она лишь ставит их. С этой точки зрения сама попытка решить философский вопрос является забвением специфики философских проблем, смешением их с проблемами частных наук. В частных науках возможно обладание знанием, так как здесь оно всегда ограниченно и безлично. В философии же возможна лишь надежда на пребывание в истине. Эти положения Рикёра напоминают рассуждения верующего, не смеющего поверить в возможность постижения божественной мудрости, которая являет себя в священном писании и все же остается непостижимой. Но философия не божественная мудрость. Философия ставит и решает проблемы, и если эти решения в дальнейшем требуют развития или пересмотра, то это их ни в малейшей мере не дискредитирует.
Заключая рассмотрение вопроса, мы приходим к выводу, что качественное отличие проблем философии от проблем частных наук относительно, впрочем, как и всякое различие. Правильное понимание природы философских проблем, очевидно, принципиально невозможно для тех, кто видит между науками и философией одну лишь пропасть и к тому же не стремится ее преодолеть.
1970-е (19)
17. 1970 № 2 (стр. 9 – 20).
Ленинские принципы научной критики идеализма
Главное произведение Маркса, труд всей его жизни – «Капитал» – имеет подзаголовок «Критика политической экономии». Предшествующее «Капиталу» экономическое исследование, в котором Маркс впервые изложил теорию прибавочной стоимости, называется, как известно, «К критике политической экономии». Случайно ли это? Никоим образом. Не может быть, говорил В.И. Ленин, «беспристрастной» социальной науки в обществе, построенном на борьбе классов. Буржуазные мыслители обычно истолковывают «пристрастность» социальной науки как ее ахиллесову пяту. Марксисты, напротив, доказывают, что это пристрастие не противоречит научности, если оно соответствует объективным тенденциям общественного развития. Вот почему Энгельс, провозглашая идею научной партийности и противополагая ее буржуазной боязни «ни перед чем не останавливающегося теоретического исследования», подчеркивал: «Чем смелее и решительнее выступает наука, тем более приходит она в соответствие с интересами и стремлениями рабочих»[10].
Прямая, открытая, воинствующая партийность есть с точки зрения марксизма первое и непременное условие последовательности, принципиальности в науках об обществе, в мировоззренческих вопросах. Именно критика буржуазной политической экономии была для Маркса органической составной частью позитивного исследования экономических процессов, и больше того, специфической формой такого исследования, которое выявляет, с одной стороны, объективные закономерности развития капиталистического способа производства, а с другой – их отражение в буржуазном сознании, обыденном и научном.
Не случайно, конечно, и то, что Энгельс впервые дал систематическое изложение диалектического и исторического материализма в полемическом произведении – в «Анти-Дюринге». Разумеется, Дюринг как философ – второстепенный, более того, случайный исторический персонаж. Но исторически необходима, неизбежна полемическая форма развития философии (совершенно независимо от способа ее изложения), ибо существовали, существуют и еще долго, по-видимому, будут существовать многочисленные несовместимые друг с другом философские направления, течения, учения, и ни один философ не может самоопределиться, игнорируя поляризацию философии на противоположные направления.
Кант назвал свой главный труд «Критикой чистого разума». «Наука логики» Гегеля не содержит в заглавии никакого намека на критику каких-либо философских теорий. Однако именно критика (или, иначе говоря, диалектическое отрицание) образует внутреннее содержание и, так сказать, подлинный пафос гегелевского произведения. В человеческой жизни ничто значительное не делается без страсти. Любовь к истине, как и любовь вообще, тоже страсть, и именно ей наука обязана своими выдающимися приобретениями. С этой точки зрения становится очевидным, что не только социальная наука, не только философия, но и наука вообще не может быть «беспристрастной», то есть бесстрастной. Ученый не хочет быть бесстрастным, то есть, в сущности, равнодушным, как не хочет и не может он находиться по ту сторону добра и зла, истины и заблуждения. Наука имеет пристрастие к истине.
Разумеется, есть критика и критика. Мы имеем в виду критику, основу которой составляет система положительных воззрений, позволяющая преодолевать ошибки критикуемой теории и отвечать на поставленные ею вопросы. Такую и только такую критику мы называем научной. Такова марксистско-ленинская критика буржуазной идеологии. Такова ленинская критика идеализма. Ее принципы – принципы марксистского исследования в их специфическом философском применении, преломлении. Это азбучная истина, и все же ее необходимо подчеркивать, так как всякое ограничение критики негативной задачей, любое (вольное или невольное) противопоставление ее позитивному исследованию неизбежно влечет за собой обеднение критического анализа, превращение его в одностороннюю оценку, огульную квалификацию.
Учение В.И. Ленина о гносеологических корнях идеализма – гениальное развитие ряда положений, выдвинутых Марксом и Энгельсом, – представляет собой фундаментальный вклад в научную критику идеализма и в положительную разработку гносеологической проблематики диалектического материализма. В этой связи небесполезно напомнить известное замечание В.И. Ленина относительно вульгарной критики идеализма, в частности кантианства. «Плеханов, – писал В.И. Ленин, – критикует кантианство (и агностицизм вообще), более с вульгарно-материалистической, чем с диалектически-материалистической точки зрения,
Это ленинское указание сыграло громадную роль в истории марксистской философии нашего времени, в ее борьбе против современной идеалистической философии. Ведь еще каких-нибудь двадцать лет назад многие марксисты – историки философии (и не только историки философии) доказывали, что гносеологические корни имеются, конечно, у классических идеалистических учений, которые и открывали и вместе с тем мистифицировали объективную истину. Что же касается новейших идеалистических теорий, которые носят, как правило, эпигонский характер, то они лишены всяких гносеологических корней и представляют собой поэтому лишь мистифицированное выражение интересов буржуазии, в котором отсутствует какое бы то ни было новое знание о действительности. Нетрудно показать, что это отрицание гносеологического подтекста новейших идеалистических учений не так уж далеко от шулятиковского постулата, согласно которому все философские термины и формулы служат «для обозначения общественных классов, групп, ячеек и их взаимоотношений», в силу чего в каждой буржуазной философской системе «мы имеем дело с картиной классового строения общества». Эти утверждения В. Шулятикова В.И. Ленин оценил категорическим: «неверно!»[12].
Поделиться книгой: