Помоги проекту - поделись книгой:
В статье Г.М. Штракса «Закон как необходимая связь между предметами и явлениями» отметим прежде всего развернутое определение понятия закона. Автор говорит: «Закон есть объективная, необходимая, существенная, относительно устойчивая связь между предметами, явлениями, выражающая характер их движения» (стр. 86).
И далее, что особенно важно: «Закон есть то, что в данных условиях с необходимостью определяет движение, развитие явления в известном направлении» (стр. 95).
Действительно, характерной особенностью всякого закона является именно то, что он с необходимостью, неизбежностью обусловливает определенное течение процесса. Так, законы небесной механики обусловливают движение планет вокруг Солнца по эллиптическим орбитам на определенном от него отдалении, с определенной скоростью и т.п. Законы природы и общества определяют, следовательно, как направление движения, изменения, развития, так и те результаты, последствия, формы, отношения, которые с необходимостью вытекают из данного процесса. Так, например, закон неравномерности развития капитализма в империалистическую эпоху обусловливает возможность победы социализма первоначально в одной, отдельно взятой стране.
Характеризуя законы общественного развития, Г.М. Штракс правильно показывает, что объективность этих законов имеет специфическую характеристику, поскольку люди сами творят историю и экономические условия их жизни являются продуктом деятельности многих поколений людей на протяжении длительного исторического развития. Но «то обстоятельство, что определенные условия жизни общества создаются или изменяются деятельностью людей, отнюдь не означает, что люди сами создают или изменяют законы общества» (стр. 89).
Наряду с указанными достоинствами статья Г.М. Штракса не лишена и существенных недостатков, к которым прежде всего относится крайне упрощенный характер критики современной буржуазной философии. Так, например, критикуя Б. Рассела и других представителей неопозитивизма, Г.М. Штракс утверждает, что они «согласны с Кантом в том, что законы априорны, но, в отличие от Канта, считают, что они произвольно устанавливаются людьми, представляя собой нечто вроде условных правил игры» (стр. 92). Это, конечно, путаница. Ни Рассел, ни другие подобные ему реакционные философы не признают априорных законов, отвергая вместе с кантовским априоризмом признание всеобщности и необходимости категорий науки. Их взгляды есть не что иное, как критика априоризма справа, «очищение» субъективного идеализма от априоризма, возрождение берклианства. Реакционный характер такого рода критики Канта отмечал В.И. Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме». ГМ. Штракс утверждает, что Рассел и его сторонники считают законы природы произвольными установлениями, правилами игры. Но это как раз и показывает, что Рассел не является сторонником априоризма Канта, что в вопросе о категориях, о законах природы он занимает более реакционную позицию, чем кантовская.
Говоря о выступлениях буржуазных физиков-идеалистов против закона сохранения и превращения вещества и движения, Г.М Штракс характеризует их как «попытки обокрасть и оболгать этот абсолютный закон природы» (стр. 106). Такая критика идеализма едва ли отвечает требованиям советской философской науки.
Статья И.А. Суслова «Причинная зависимость явлений», в основном правильно излагая некоторые основные положения диалектического материализма по данному вопросу, к сожалению, не дает достаточно ясного определения причинно-следственных отношений. Автор говорит, что причинность – «такая форма связи двух явлений, при которой одно явление вызывает другое» (стр. 128). Читателю, однако, остается неясным, относится ли категория причинности только к отношениям двух явлений или же она может быть отнесена к большему количеству явлений. Автор употребляет понятия «решающая, главная, определяющая причина», «непосредственная причина» (см. стр. 135), не считая необходимым разъяснить эти понятия, несмотря на то, что они, по-видимому, противоречат вышеприведенному определению причинности.
Весьма содержательна статья Н.В. Пилипенко «Необходимость и случайность», дающая глубокое освещение вопроса и в основном правильно характеризующая диалектику необходимости и случайности. Однако, правильно подчеркивая момент абсолютного в объективной необходимости, автор не вскрывает в ней момента относительности, обусловленности. Указывая, что все необходимое происходит «с неотвратимой неизбежностью» «обязательно так, а не иначе», автор ничего не говорит о многообразии форм проявления необходимости. Создается впечатление, что автор толкует необходимость лишь как абсолютную, безотносительную к условиям.
В.И. Ленин указывал, что одна и та же историческая необходимость может осуществляться по-разному в зависимости от различных обстоятельств. Так, в период первой русской революции Ленин писал, что «буржуазное развитие России уже вполне предрешено и неизбежно», но оно возможно в двух формах – «прусской» или «американской». Пролетариат, указывал Ленин, «должен бороться за второй путь, ибо он обеспечивает наибольшую свободу и быстроту развития производительных сил капиталистической России…» (Соч. Т. 16, стр. 71 – 72).
Ленинская характеристика необходимости в корне враждебна фатализму. Этого, к сожалению, нельзя сказать о предлагаемом автором статьи определении, поскольку оно носит односторонний характер. Элемент односторонности имеет, на наш взгляд, место и в его определении случайности. Н.В. Пилипенко утверждает, что «случайность имеет место тогда, когда в круг причин, способных вызвать известные последствия, вторгается другой, чуждый ряд причин, перекрывающий и уничтожающий влияние первых причин» (стр. 152). С точки зрения этого определения можно, конечно, понять такое случайное явление в истории общества, как, например, землетрясение, однако подобное определение еще не характеризует случайности как формы проявления необходимости, как составной части, момента, стороны всякого необходимого процесса вообще.
В статье В.А. Сидоркина «Возможность и действительность» имеется интересная попытка показать объективный характер так называемой абстрактной, формальной возможности, выявить условия, при которых она превращается в реальную возможность. В этой связи автор рассматривает весьма важный вопрос относительно общих и специфических условий превращения возможности в действительность. Однако и в этой, как и в некоторых других статьях рецензируемого сборника, нет достаточной ясности и точности в определении основных понятий. Так, например, действительность понимается просто как объективная реальность. Но и возможность, как известно, также существует вне сознания людей и независимо от него.
Правильно указывая на объективный характер абстрактной возможности, В.А. Сидоркин определяет ее так, как будто бы она представляет собой продукт бессодержательного умствования. Иначе говоря, абстрактная возможность определяется как «возможность, оторванная от конкретных условий исторического развития и действующих на их базе закономерностей» (стр. 186). Что значит «оторванная»? Откуда возникает этот отрыв? Далее абстрактная возможность определяется как «зачаток, зарождение новой реальной возможности» (
В.А. Сидоркин ставит важный вопрос об отношении возможности и действительности в процессе развития, в борьбе между новым и старым, между отживающим и нарождающимся. В этой связи он утверждает, что все возможности делятся на прогрессивные и реакционные. Однако В.А. Сидоркин не определяет ближайшим образом этих понятий, не указывает, например, чем отличается прогрессивная возможность от тех реальных прогрессивных сил, которые имеют место в процессе развития. Речь, по-видимому, должна идти о том, что в прогрессивном в основе своей процессе развития имеют место временные, ограниченные периоды, когда реакционное господствует над прогрессивным, подавляет силы прогресса. Однако реальная возможность развития прогрессивного в отличие от противоположной возможности обусловлена всем ходом, всем содержанием процесса развития.
Н.В. Медведев в статье «Содержание и форма», определяя эти категории, исходит из диалектико-материалистического понимания отношения внутреннего и внешнего. Отвергая упрощенное представление, согласно которому содержание – лишь внутреннее, а форма – лишь внешнее, автор правильно указывает на внутреннюю обусловленность формы и закономерность внешнего выражения, обнаружения содержания. Но диалектика внутреннего и внешнего не снимает реального различия между ними, хотя и обнаруживает относительность этих противоположностей. И правильно делает автор статьи, исходя в своем определении и содержания и формы из анализа внутренних, глубинных процессов, законов, сущности.
Подчеркивая определяющую роль содержания, автор статьи говорит вместе с тем и об активной роли формы. Опираясь на труд И.В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР», Н.В. Медведев показывает, что новые производственные отношения, соответствующие уровню и характеру производительных сил, являющиеся формой их развития, представляют собой главную движущую силу развития производства. В статье имеется интересная постановка вопроса об относительной самостоятельности формы, однако автор не дает убедительного разъяснения этого вопроса.
Статья М.И. Заозерова «Сущность и явление» в популярной форме разъясняет и иллюстрирует многочисленными примерами эти важные категории диалектического материализма. Автор показывает, что различные процессы, предметы, явления имеют одну и ту же сущность, которая определяется как «скрытая за поверхностью явлений внутренняя сторона действительности, выражающая глубокую, объективную, внутреннюю, повторяющуюся, относительно устойчивую связь вещей и обнаруживающаяся в многообразных явлениях материального мира» (стр. 233 – 234).
Характеризуя сущность как единство многообразия, как внутреннюю обусловленность процессов, явлений, М.И. Заозеров, однако, не включает в определение движения, изменения, развития, хотя и говорит о том, что сущность изменяется, содержит в себе противоречие и т.д. Гегель, как известно, характеризовал сущность как систему категорий, показывая тем самым, что ни одна из категорий (взаимосвязь, единство, основа и т.п.) не исчерпывает понятия сущности. Автор статьи не учел этого рационального момента в гегелевской постановке вопроса о сущности, хотя на эту сторону дела обращал внимание В.И. Ленин в «Философских тетрадях». Поэтому характеристика сущности в статье М.И. Заозерова носит односторонний характер. Это обнаруживается, в частности, на примерах, приводимых автором статьи. Так, указывая на такие явления, как «пение птиц, журчание ручейков, шелест листьев», автор утверждает, что все они имеют «одну общую природу, одну сущность – колебательное движение частиц воздуха» (стр. 229). Совершенно очевидно, что такая характеристика реального многообразия крайне одностороння, так как она основана на сведении сложного к простому и нисколько не указывает на происхождение, источник, причины перечисленных выше явлений. Пение птиц, например, – явление биологическое, и сущность его, конечно, не сводима к колебательным движениям воздуха.
Старый, домарксовский материализм ставил обычно вопрос о сущности в связи со сведением сложного к простому. Для диалектического материализма, напротив, характерно выведение одного явления из другого в процессе развития, исследование перехода от простого к сложному, от низшего к высшему. Там, где метафизические материалисты видели одно лишь тождество (например, бескачественные элементарные частицы как последние кирпичики всего мироздания), диалектический материализм указывает на различие, неотделимое от тождества, на противоречие, являющееся внутренним источником движения, развития реального многообразия явлений. Все это, несомненно, следует иметь в виду при характеристике категорий сущности и явления. В ином случае эта характеристика будет односторонней, недиалектической.
В статье А.О. Стернина «Единичное, особенное и всеобщее» эти категории характеризуются как «различные стороны единого целого» (стр. 251), внутренне связанные друг с другом, друг друга обусловливающие. Разоблачая свойственное идеалистам, а также некоторым метафизическим материалистам абсолютное противопоставление единичного и всеобщего, автор статьи на большом фактическом материале показывает, что познание единичного является вместе с тем также познанием особенного и всеобщего. Уже в обычном словоупотреблении, в обычных определениях, даваемых формальной логикой, диалектический материализм обнаруживает единство единичного, особенного и всеобщего. Вскрывая единство этих противоположностей, материалистическая диалектика указывает верный путь к теоретическому обобщению, к познанию наиболее общих законов развития всего существующего, к познанию мира, как единого, связного целого.
Правильно характеризуя значение вышеуказанной проблемы для марксистско-ленинской теории познания, А.О. Стернин, по нашему мнению, крайне односторонне характеризует объективность общего, понимая его лишь как «реальность общих сходных черт у единичных предметов» (стр. 266). С такой концепцией общего мы еще не выходим за пределы номинализма, который обычно не отрицал сходства и различия между предметами. С точки зрения диалектического материализма, общее – не только сходное, одинаковое в различных чувственно воспринимаемых предметах; вопрос об общем не сводится к одной лишь количественной и качественной характеристике предметов. «Форма всеобщности в природе, – говорит Энгельс, – это
Заключительной статьей рецензируемого сборника является работа И.С. Кудрявцева «Свобода и необходимость», основным недостатком которой является ее несамостоятельность, компилятивность. В некоторых местах автор прямо становится на путь заимствования отдельных положений из уже опубликованных статей других авторов. Так, например, в журнале «Вопросы философии» (№ 3 за 1953 год, стр. 122) мы встречаем следующую фразу: «Объективный, предметный мир изображается этим мистификатором в виде совокупности знаков, иероглифов, источником которых является „трансцендентное“, то есть бог». В статье И.С. Кудрявцева эта фраза воспроизводится почти без изменений: «Объективный предметный мир изображается Ясперсом как совокупность знаков, символов, иероглифов, источником которых является „трансцендентное“, т.е. бог» (стр. 275). Факт этот, к сожалению, не единичный.
Не останавливаясь далее на рассмотрении статьи И.С. Кудрявцева, считаем необходимым отметить, что редколлегия рецензируемого сборника в данном случае не проявила необходимой требовательности к статье, не сочла, очевидно, даже необходимым хотя бы сопоставить ее с другими, уже опубликованными на эту же тему работами.
Заканчивая краткий критический обзор статей, составивших рецензируемый сборник, подчеркивая несомненную ценность этого коллективного труда и ту пользу, которую он принесет как преподавателям философии, так и учащимся, считаю необходимым отметить один общий для всех названных статей недостаток: невысокий научный уровень историко-философских разделов, недостаточный уровень критики современной буржуазной философии по вопросам, рассматриваемым в статьях.
Известно, что категории диалектического материализма являются подлинно научным итогом всей истории познания и, в частности, истории философии. Характеризуя марксистско-ленинское понимание сущности и явления, возможности и действительности, необходимости и случайности и т.п., нельзя обойти молчанием ту постановку этих вопросов, которая имела место в домарксистской философии. Это необходимо не только и не столько для оценки взглядов предшественников философии марксизма, сколько для того, чтобы выявить исторически сложившуюся проблематику и наметить пути решения тех или иных философских вопросов.
Почти все авторы рецензируемых статей рассматривают вопросы истории философии в связи с интересующей их темой. Однако это рассмотрение носит, как правило, поверхностный характер и в известной мере проникнуто нигилизмом по отношению к домарксистской философии. Так, например, А.О. Стернин утверждает: «Домарксовский материализм правильно решал лишь одну сторону вопроса: о первичности вещей и вторичности понятий» (стр. 264). Выходит, с этой точки зрения, что домарксовские материалисты неправильно решали вторую сторону основного вопроса философии, не видели, в частности, того, что понятия отражают объективную реальность. Едва ли есть необходимость опровергать эту заведомо ошибочную точку зрения, которую А.О. Стернин пытается подтвердить с помощью крайне упрощенной характеристики номинализма Гоббса.
Н.В. Медведев утверждает, что материалисты XVII – XVIII вв. «скатывались к отождествлению содержания и формы» (стр. 206). Это безапелляционное, безоговорочное утверждение также нельзя признать правильным.
Классики марксизма-ленинизма неоднократно указывали на историческое значение немецкой классической философии в деле разработки философских категорий. Так, Энгельс указывал на рациональное зерно в гегелевской постановке вопроса о необходимости и случайности, свободе и необходимости и т.д. Авторы статей не учли этих важных указаний классиков марксизма-ленинизма. Поэтому если они иной раз и упоминают о Гегеле, то говорят о нем преимущественно лишь как о реакционере. Что касается Канта, то он представляется И.С. Кудрявцеву продолжателем… Августина Блаженного. Совершенно очевидно, что такого рода характеристика домарксистской философии может лишь дезориентировать читателя.
В каждой из рецензируемых статей авторы пытаются противопоставить точку зрения диалектического материализма современной реакционной буржуазной философии. Это, конечно, очень хорошо. Но плохо то, что авторы не дают глубокой, серьезной критики тех или иных положений современной буржуазной философии, они лишь пересказывают в краткой форме то, что уже писалось в различного рода статьях, заимствуя оттуда соответствующие цитаты, то есть отказываясь от самостоятельного научного исследования вопросов. Ясно, что такая «критика» ничего читателю не дает. В качестве примера можно сослаться опять на статью И.С. Кудрявцева, где утверждается, что экзистенциализм отбрасывает категорию свободы как якобы ничего не стоящую абстракцию. Между тем, как известно, экзистенциализм абсолютизирует понятие свободы, превращая его в основное определение «существования» человеческой личности и т.д.
Выше уже указывалось, что рецензируемым статьям предпосылается введение «О категориях диалектического материализма», в котором авторы пытаются определить место этих категорий в философии марксизма. Мы считаем необходимым специально остановиться этой вводной статье, поскольку в ней рассматриваются общие принципиальные вопросы, с решением которых, в частности, связаны построение сборника и постановка отдельных вопросов. Во в введении авторы характеризуют категории диалектического материализма как «определенные общие понятия, отражающие общие объективные свойства, формы связей явлений, наиболее существенные стороны природы и общества» (стр. 4). Это определение не вызывает принципиальных возражений, но имеет тот недостаток, что не подчеркивает специфики философских категорий в отличие от категорий механики, физики и других наук.
Известно, что Кант, указав на всеобщность и необходимость, присущие категориям научного, теоретического мышления, пришел к ошибочному, идеалистическому выводу о том, что эти категории не могут быть почерпнуты из опыта, который не охватывает всего существующего, что они имеют доопытное, априорное происхождение. В противоположность этому идеалистическому истолкованию присущей категориям всеобщности и необходимости диалектический материализм доказал, что категории являются обобщением истории познания, их всеобщность и необходимость подтверждаются всей совокупностью данных практики. Диалектический материализм, далее, показал, что категории не даны человеческому мышлению в неизменном виде: они развиваются, обогащаются новым содержанием, применяются к новым, ранее неизвестным фактам, благодаря чему они и сохраняют присущие им всеобщность и необходимость. Так, например, понятие причинности сохраняет свою всеобщность и необходимость лишь постольку, поскольку оно выходит за пределы механической трактовки причинно-следственных связей и учитывает, обобщает другие, немеханические формы связей. Отсюда следует вывод, что философские категории, вопреки Канту, существуют не безотносительно к предметам, а, напротив, связаны с многообразием явлений объективного мира.
При этом, конечно, нельзя не отметить того, что философские категории также отличаются друг от друга в отношении своей всеобщности. Если категория причинности схватывает все явления, то категория логического относится лишь к процессу познания, отражения действительности. Категории исторического материализма относятся лишь к обществу, изучаемому как единое связное целое. В этой связи, естественно, встает вопрос, в каком отношении находятся категории диалектического и исторического материализма к тем наиболее общим законам движения, изменения, развития природы, общества и сознания, которые составляют предмет марксистско-ленинской философии? К сожалению, этот вопрос не ставится во введении, хотя решение его необходимо для того, чтобы определенным образом классифицировать категории марксистско-ленинской философии. На наш взгляд, категории неразрывно связаны с понятием закона, неотделимы от него.
Проиллюстрируем это на примере закона всемирного тяготения, который, как известно, известно, гласит: «Две материальные частицы притягиваются друг к другу с силами, прямо пропорциональными их массам и обратно пропорциональными квадрату расстояния между ними». Совершенно очевидно, что данный закон вскрывает отношение, взаимосвязь, взаимодействие определенных, общих свойств материи, которые получают свое отражение в таких категориях механики, как масса, сила и т.п. Категории, следовательно, выступают здесь как отражение реальных общих сторон, соотношение между которыми составляет, образует закон. Подобным же образом обстоит дело и в философии. Закон перехода незначительных и скрытых количественных изменений в коренные качественные вскрывает взаимоотношение между количеством и качеством, отражением которых являются соответствующие категории диалектического материализма. Следует также иметь в виду, что это отражение само является историческим процессом, в ходе которого наше понимание причинности, необходимости, и т.д. развивается, обогащается.
Таким образом, категории философии отражают объективно существующие в природе и обществе формы всеобщности. Однако законы, как уже указывалось выше, представляют собой не только формы всеобщности. Всякий закон с объективной необходимостью определяет место того или иного явления во времени и пространстве, в процессе движения, изменения, развития. Законы диалектики определяют соотношение тех наиболее общих сторон действительности, которые отражаются в нашем сознании в форме философских категорий, выражают ту или иную форму присущего им единства. Конечно, этим еще не исчерпывается вопрос об отношении законов и категорий, но более подробное рассмотрение этой проблемы не входит в нашу задачу.
Выше уже указывалось на необходимость научной классификации категорий марксистско-ленинской философии. К сожалению, эта проблема не поставлена ни в вводной статье, ни в остальных работах, помещенных в сборнике. А между тем не только общие принципиальные соображения, но и сама структура рецензируемого сборника предполагают постановку такой задачи. Как известно, в нашей популярной философской литературе обычно стремились чуть ли не абсолютно разграничить категории марксистского диалектического метода и категории марксистского философского материализма. С этой точки зрения, категория материи рассматривалась обычно как имеющая непосредственное отношение лишь к марксистскому материализму, но не к марксистской диалектике. Такая постановка вопроса вела к противопоставлению диалектики и материализма, к забвению того основного положения, что марксистская диалектика есть материалистическая диалектика (и соответственно: материалистический подход к изучению явлений), а марксистский материализм носит диалектический характер, то есть не только материалистически, но и диалектически истолковывает явления.
Авторы рецензируемого сборника ставят вопрос о категориях диалектического материализма в целом, выступая таким образом против того противопоставления диалектики и материализма, которое имело место в ряде популярных работ по марксистско-ленинской философии. Они говорят о наиболее общих понятиях диалектического материализма, отмечая, что в своем сборнике они рассматривают «лишь некоторые категории диалектического материализма» (стр. 4). Но избавляет ли такая постановка вопроса от необходимости известным образом классифицировать категории диалектического материализма? На наш взгляд, никоим образом не избавляет.
Не претендуя на решение данного вопроса в рецензии, я все же полагаю, что задачи, встающие перед преподавателем, пропагандистом диалектического материализма, требуют выделения и специального изучения таких соотносительных, диалектически обусловливающих друг друга категорий, как сущность и явление, необходимость и случайность, возможность и действительность, свобода и необходимость. Авторы рецензируемого сборника учли это требование. Такие категории, как различие, тождество, противоречие, единство, могут получить исчерпывающее определение в связи с характеристикой закона единства и борьбы противоположностей. Категории количества и качества могут быть исчерпывающе охарактеризованы при изложении закона превращения количественных изменений в качественные. Что же касается указанных выше категорий, представляющих собой единство противоположных понятий, то они могут быть поняты лишь в связи со всеми законами диалектики, в связи с изучением процесса познания мира.
Было бы целесообразно, если бы авторы рецензируемого сборника подготовили второе издание своей книги, тем более что 3 тысячи экземпляров первого издания давно уже распроданы. Во втором издании необходимо было бы, учтя имеющиеся критические замечания по отдельным статьям, дать вместе с тем и целостную, обобщающую теоретическую постановку марксистско-ленинского философского учения о категориях.
Авторы сборника «Категории диалектического материализма» сделали нужное, полезное дело, подготовив коллективный труд по актуальным вопросам диалектического материализма. Этот коллективный труд следует рассматривать как начало большой, плодотворной работы, которая должна быть продолжена на более высоком научном уровне.
4. 1958 № 1 (стр. 105 – 113).
Диалектический материализм и гегелевская концепция совпадения диалектики, логики и теории познания
Одной из наиболее глубоких и плодотворных идей философии Гегеля является идея совпадения диалектики, логики и гносеологии. Эта идея, исторически подготовленная предшествующим развитием диалектики, была, однако, высказана Гегелем в весьма абстрактной, туманной, идеалистически-мистифицированной форме, поскольку Гегель рассматривал окружающую человека действительность не как независимую от мышления объективную реальность, а само мышление не как специфически человеческую деятельность, а как деятельность «абсолютной идеи». Тем не менее В.И. Ленин неоднократно отмечал, что, несмотря на идеалистическую мистификацию, гегелевская постановка вышеуказанной проблемы является теоретически исходным пунктом для марксистского, диалектико-материалистического ее решения. Так, например, ссылаясь на введение к третьему отделу «Субъективной логики, или учения о понятии» и на соответствующие параграфы «Малой логики» (§§ 213 – 215), Ленин указывал, что здесь дано «едва ли не самое лучшее изложение диалектики. Здесь же замечательно гениально показано совпадение, так сказать, логики и гносеологии» («Философские тетради», 1947, стр. 165).
Знакомясь с указанными Лениным страницами «Науки логики» и «Логики» Гегеля, мы видим, что речь здесь идет об «идее», которая определяется, как «адекватное понятие, объективная истина или истина как таковая» (
Впрочем, и это положение косвенно указывает на необходимость соответствия понятия реальности, отметая номиналистическую, а также концептуалистическую трактовку понятия и научной абстракции вообще.
В.И. Ленин, конспектируя раздел об «Идее» из «Науки логики» Гегеля, показывает, что гегелевская «идея» представляет собой мистифицированное изображение истории человечества, которое благодаря своей практической деятельности и познанию все глубже и глубже познает и преобразует окружающий мир и свое собственное бытие. Материалистически перерабатывая положения Гегеля, В.И. Ленин писал: «Идея (читай: познание человека) есть совпадение (согласие) понятия и объективности („общее“). Это – во 1-х. Во 2-х, идея есть отношение для себя сущей (= якобы самостоятельной) субъективности (= человека) к отличной (от этой идеи) объективности.
Субъективность есть стремление уничтожить это отделение (идеи от объекта).
Познание есть процесс погружения в неорганическую природу (ума) ради подчинения ее власти субъекта и обобщения (познания общего в ее явлениях)… Совпадение мысли с объектом есть процесс. Мысль (= человек) не должна представлять себе истину в виде мертвого покоя, в виде простой картины (образа), бледного (тусклого), без стремления, без движения, точно гения, точно число, точно абстрактную мысль» («Философские тетради», стр. 167).
В свете этих ленинских указаний становится понятно не только то, как Гегель мистифицирует реальную историю познания (и составляющую ее основу историю материальной деятельности человечества), но и то, чтó в этой гегелевской концепции представляет собой «рациональное зерно», критически воспринятое и развитое диалектическим материализмом. Гегель вскрыл внутреннее единство между так называемой онтологией (учением о бытии, о сущности мира) и логикой, а также гносеологией, подвергнув глубокой критике метафизическое разграничение (а иногда и противопоставление) этих философских дисциплин и показав, что в основе своей они совпадают, поскольку учение о познании есть вместе с тем также обобщенное учение о тех явлениях и закономерностях мира, которые познаются, обнаруживаются в ходе исторического процесса развития познания. Логика, в частности, не есть просто наука о субъективных формах и правилах человеческого мышления. Ее предмет не может быть оторван от того, что постигается в логических формах, а последние нельзя рассматривать как безразличные к воплощенному в них содержанию.
Гегель решительно критиковал тех, кто не видел в логических формах ничего, кроме формальных функций мышления, и ограничивался лишь описанием этих функций. Само собой разумеется, что эта критика относилась не только к Канту (хотя к нему она относилась, конечно, в наибольшей мере), но и ко всей традиционной, формальной логике, начиная с Аристотеля. Указывая на то, что описание форм мышления, безотносительно к их содержанию, составляет выдающуюся заслугу последнего, Гегель вместе с тем требовал дальнейшего изучения форм мысли, исследования логически обобщенного в них содержания. Прежде всего, учил Гегель, необходимо выяснить, в какой мере эти формальные функции мышления «сами по себе соответствуют истине». В этой связи Ленин, с одной стороны, указывает на идеалистическую неясность, недоговоренность, мистику в гегелевской постановке вопроса, а с другой стороны, отмечает, что Гегель пытался понять логические формы как квинтэссенцию, результат подытожения истории мысли. «В таком понимании, – говорит В.И. Ленин, – логика совпадает с теорией познания. Это вообще очень важный вопрос» («Философские тетради», стр. 150).
Следует вообще сказать, что вопрос о совпадении диалектики, логики и гносеологии рассматривался Гегелем преимущественно в связи с разработкой диалектической логики. Создавая метафизически замкнутую философскую систему, претендующую на постижение абсолютной истины в последней инстанции, Гегель, естественно, не ставил вопроса о том, что само мировоззрение, философское понимание мира и познания, являясь подытожением истории познания, никогда не может быть завершено, ибо история познания и объект познания беспредельны. Так же мало интересовало Гегеля исследование диалектики перехода от чувственного опыта к абстрактному теоретическому мышлению. Гегель, как писал В.И. Ленин, не понял этого диалектического, скачкообразного перехода, и это было неизбежно, поскольку мышление, понимаемое Гегелем как объективная сущность, субстанция вещей, рассматривалось им как основа представления, созерцания, чувственного восприятия мира. «Во всех формах духа – в чувстве, в созерцании, как и в представлении, – мышление составляет основу» (
Конечно, вопрос о совпадении диалектики, логики и гносеологии включает в себя также исследование соотношения между диалектическими закономерностями самой объективной действительности и закономерностями ее отражения в гносеологии и логике. Но эти вопросы, естественно возникающие на базе материалистического понимания природы и ее познания, были едва лишь намечены Гегелем. И тем не менее гегелевская постановка проблемы совпадения диалектики, логики и гносеологии явилась одним из самых выдающихся достижений домарксистской философии.
Гегель исходил из тождества бытия и мышления, понимая это тождество в духе объективного идеализма, то есть рассматривая мышление (поскольку оно содержит в себе все многообразие действительности) не столько как способность, присущую индивиду, сколько как первоисточник, первосущность всего существующего, которая в человеке, в человеческой истории достигает высшей ступени своего развития и самосознания. Все существующее, с точки зрения Гегеля, представляет собой проявление этого вездесущего, сверхчеловеческого мышления (или «абсолютной идеи»), которое оказывается не только субъектом, но и объектом (субъект – объект, по терминологии Гегеля), не только знанием (и притом абсолютным), но и предметом познания, предметом философии.
Нельзя, конечно, отрицать, что изучение законов познания, мышления является одной из основных задач философии. Однако гегелевское идеалистическое понимание предмета философии неизбежно вело к мистификации им же самим поставленной проблемы совпадения диалектики, логики и гносеологии. Ярким примером этого может служить гегелевское понимание перехода от абстрактного к конкретному. Гегель правильно указывал, что развитие научного познания происходит от абстрактного, одностороннего, неполного знания, предполагающего расчленение рассматриваемого объекта на отдельные части, стороны и изучение каждой из них в отдельности, к конкретному знанию, в котором объединяются в единстве уже изученные отдельные, отвлеченные от целого стороны или части изучаемого. «Конкретное, – писал Гегель, – есть единство различные определений, принципов; последние, чтобы получить свое полное развитие и выступить со всей определенностью перед сознанием, должны быть сначала установлены и полностью развиты отдельно» (
Однако Гегель мистифицировал этот реальный познавательный процесс, придав ему онтологический характер, то есть изобразив переход от абстрактного к конкретному как возникновение и развитие самих вещей, как процесс самой действительности. Гегель, писал по этому поводу К. Маркс, ошибался, утверждая, будто «реальное следует понимать как результат себя в себе охватывающего (des sich in sich zusammenfassenden), в себя углубляющегося и из себя развивающегося мышления, между тем как метод восхождения от абстрактного к конкретному есть лишь способ, при помощи которого мышление усваивает себе конкретное, воспроизводит его духовно как конкретное. Однако это ни в коем случае не есть процесс возникновения самого конкретного» (
В этих словах Маркса наглядно выражена противоположность диалектического материализма диалектическому идеализму в вопросе о совпадении диалектики, логики и гносеологии. По Гегелю, законы развития объективной действительности не существуют вне и независимо от «абсолютной идеи», то есть абсолютизированного мышления: объективная действительность растворяется Гегелем в этом сверхчеловеческом мышлении. И поскольку познание изображается Гегелем не только как субъективный, совершаемый человеком процесс, но вместе с тем и как онтологическая сущность объективного мира, постольку онтология у него непосредственно сливается с логикой и гносеологией. Вместо конкретного единства диалектики, логики, теории познания, единства, не исключающего определенного различия (достаточно вспомнить то, что Энгельс говорил о различии между объективной и субъективной диалектикой), получается полное тождество, в котором исчезает различие между субъектом и объектом, мышлением и бытием, отражением и объективной реальностью.
Между тем сложность вопроса о совпадении диалектики, логики и гносеологии заключается, в частности, в этих указанных выше различиях, в том, что законы бытия не могут быть выведены из мышления; они лишь отражаются в мышлении в присущих ему логических формах, категориях и т.д. Из того, что мышление, наука отражают, познают формы существования материи, никоим образом, конечно, не следует, что эти формы бытия материи (например, движение, время, пространство) проистекают из мышления, порождены им. Научное решение проблемы совпадения диалектики, логики, гносеологии обязано в полной мере учесть специфику процесса познания как отражения внешнего мира в сознании человека, которое в отличие от мифической «абсолютной идеи» исторически ограничено, существует во времени и в пространстве и познает окружающую действительность прежде всего потому, что она воздействует на органы чувств человека.
Гегель, конечно, понимал, что чувственные восприятия являются непосредственной связью человека с окружающими его внешними материальными предметами. Соответственно этому Гегель оценивал эмпиризм как необходимый момент процесса познания. Однако Гегель отождествлял эмпиризм и сенсуализм с метафизическим пониманием процесса познания, а непосредственное чувственное отношение человека к внешнему миру рассматривал как видимость, которую необходимо разоблачить. Так, в начале «Феноменологии духа» Гегель, как известно, анализирует чувственное отношение субъекта к предмету, который, как это представляется субъекту, «существует независимо от того, знают ли его или нет; он остается, если его и не знают, но знания нет, если нет предмета» («Феноменология духа», 1913, стр. 44). Однако дальнейший анализ так называемой чувственной достоверности приводит Гегеля к выводу, что предмет чувственного восприятия не есть что-то определенное, а, напротив, что он есть неопределенное «это», «здесь», «теперь», которое может быть отнесено к любому предмету и прежде всего указывает на существование субъекта. «Ее истина (истина чувственной достоверности. –
Таким образом, существование предмета, независимого от сознания, объявляется видимостью, а материалистический сенсуализм характеризуется как точка зрения обыденного, чуждого философии сознания.
Отвергая материалистический сенсуализм, Гегель отрицал тем самым и теорию отражения. Понятие отражения (рефлексии) употреблялось Гегелем лишь для характеристики соотношения различных, обусловливающих друг друга, сторон сущности. В этом смысле Гегель говорил, что в сущности «все положено как некое бытие рефлексии, бытие, которое отражается, видимо в другом, и в котором отражается, видимо другое» (Соч., т. I, стр. 195).
Это идеалистическое извращение понятия отражения объясняется у Гегеля тем, что познавательный процесс выступает в его философии как процесс, внутренне присущий самим вещам, природе, что опять-таки является идеалистическим извращением несомненного факта объективной необходимости познания как процесса, исторически обусловленного развитием природы, человека, общества и неотделимого от породившей его материальной действительности. Однако совершенно очевидно, что, с точки зрения Гегеля, не понятия или представления являются отражениями материальных предметов, а, наоборот, материальные предметы суть «отражения» понятия. Именно поэтому в своей «Философии природы» Гегель стремился «найти в этом внешнем бытии лишь зеркало нас самих, увидеть в природе свободный рефлекс духа…» (Соч., т. II, стр. 549 – 550). Он прямо утверждал: «Образы природы суть только образы понятия, но в стихии внешнего бытия…» (
Эти гегелевские положения наглядно говорят об отмеченном Лениным идейном родстве между идеализмом Гегеля и идеализмом Платона, у которого материальные вещи являются бледными, несовершенными, искаженными образами потусторонних идей, понятий.
Отмечая отрицательное отношение Гегеля к материалистическому сенсуализму, к материалистической теории отражения, что, несомненно, делало невозможным научную разработку вопроса о совпадении диалектики, логики и гносеологии, мы должны вместе с тем со всей определенностью отличать объективное содержание философии Гегеля от ее субъективной формы изложения. Дело в том, что благодаря диалектическому пониманию форм мышления Гегель ближе, чем предшествующие мыслители, подошел к уяснению их действительного отношения к объективной действительности. Прежде всего Гегель покончил с тем традиционным представлением, согласно которому логика есть учение об одних лишь субъективных формах мышления. Выступая против кантовского понимания логических форм как априорных и, следовательно, субъективных, Гегель стихийно подошел к правильному пониманию логических отношений, как форм отражения объективной реальности, хотя и выразил это сугубо идеалистически.
Ярким примером этого может быть известное положение Гегеля о том, что все вещи представляют собой умозаключения. Приводя это на первый взгляд совершенно нелепое положение, В.И. Ленин замечает: «Очень хорошо! Самые обычные логические „фигуры“ – (все сие в § о „первой фигуре заключения“) суть школьно размазанные, sit venia verbo, самые обычные отношения вещей» («Философские тетради», стр. 152). Несколько ниже, в том же конспекте «Науки логики», характеризуя гегелевский переход от умозаключения по аналогии к умозаключению необходимости, В.И. Ленин писал: «Гегель действительно доказал, что логические формы и законы не пустая оболочка, а отражение объективного мира. Вернее, не доказал, а гениально угадал» («Философские тетради», стр. 155).
Таким образом, хотя Гегель и отвергал материалистический принцип отражения в гносеологии, он стихийно приходил к выводам, подтверждающим и развивающим этот принцип применительно к труднейшему вопросу о формах мышления, об их отношении к формам бытия.
Выступая против субъективистского, формалистического истолкования логических форм, получившего наиболее яркое выражение в философии Канта, Гегель не ограничивал логические формы одними лишь суждениями, умозаключениями и т.п. Как известно, он весьма широко понимал формы мышления, относя к ним все наиболее общие понятия, категории, отражающие наиболее общие и существенные связи и отношения между явлениями. Именно поэтому Гегель включил в свою логику понятия количества, качества, меры, сущности, противоречия, основания, явления, видимости, причинности, действительности, необходимости, свободы и т.д. При этом, в отличие от Канта, который также занимался в своей трансцендентальной аналитике такого рода понятиями, Гегель рассматривал все эти категории не как априорные, субъективные формы человеческого мышления, а как определения самих вещей, независимых от человеческого произвола. Гегель также включил в свою логику понятия механического и химического процессов, жизни, целесообразной деятельности.
Таким образом, Гегель ставил своей задачей анализ движения и взаимоотношения всех категорий науки, поскольку логика должна быть наукой «о знании в полном объеме своего развития». Ленин считал это определение логики гениальным. Столь же высоко оценивал В.И. Ленин включение в логику категории жизни и гегелевскую постановку вопроса о месте практики в диалектической логике. Без этих категорий диалектическая логика не может отразить прогрессивного развития, которое с необходимостью приводит к возникновению жизни, человека, целесообразной практическая деятельности, познания.
Конечно, не следует забывать, что, включая в логику так называемые онтологические категории, Гегель не ограничивался одной лишь постановкой проблематики диалектической логики, но вместе с тем обосновывал свою систему абсолютного идеализма, превращающего действительную историю в историю самопознания, саморазвития понятия, в котором якобы проявляется и сознает самое себя пресловутая «абсолютная идея». Разоблачая гегелевскую мистификацию объективной действительности и ее отражения в сознании людей в ходе исторического развития процесса познания, марксистско-ленинская философия материалистически решает вопрос о диалектическом отношении между объективным историческим процессом и процессом познания. С этих позиций оценивает диалектический материализм положения Гегеля о связи, взаимопревращении, движении, развитии понятий.
Характеризуя основные проблемы диалектической логики, В.И. Ленин писал: «Логика есть учение о познании. Есть теория познания. Познание есть отражение человеком природы. Но это не простое, не непосредственное, не цельное отражение, а процесс ряда абстракций, формирования, образования понятий, законов etc., каковые понятия, законы etc. (мышление, наука = „логическая идея“) и охватывают условно, приблизительно универсальную закономерность вечно движущейся и развивающейся природы» («Философские тетради», стр. 156).
Но если научное познание объективной действительности не может быть непосредственным ее отражением, если оно неизбежно носит опосредованный характер, то отсюда, конечно, следует, что научные знания всегда представляют собой определенные ступени развития познания, переход от незнания к знанию, от одного знания к другому, более глубокому. Это означает также, что всякое знание должно рассматриваться в отношении к другому, предшествующему знанию, ибо познание любого объекта науки есть результат ее собственного развития. То же относится и к категориям, которые представляют собой логически обобщенное содержание исторически развивающегося познания. Но история познания беспредельна, поэтому и категории как логические формы всеобщности должны изменяться, развиваться. Даже эмпирические открытия тех или иных объектов в географии, астрономии и других науках являются в конечном счете результатом развития этих наук. Тем более это относится к основным понятиям той или иной науки, в особенности же философии. Само собой разумеется, что понятие атома или молекулы предполагает прежде всего объективное существование этих материальных частиц, ибо оно, это понятие, отражает объективный факт существования атомов и молекул. Но столь же очевидно, что научное отражение данного объективного факта является следствием исторически развивающегося познания. В этом смысле современное научное понятие атома или молекулы является итогом истории познания.
Критически перерабатывая диалектику Гегеля, Ленин постоянно подчеркивал, что существующее на данном этапе развития научное понимание объективной действительности является вместе с тем подытожением истории познания реального мира, истории наук и многообразной практической деятельности людей. Именно в силу исторического развития познания, без чего оно не может правильно отражать внешнюю действительность, научное, диалектико-материалистическое миропонимание является вместе с тем и научным пониманием процесса познания. Так, например, история физики не только исторически раскрывает свой объект и дает его научное понимание; она раскрывает вместе с тем процесс познания физических законов и его особенности, возникновение и развитие категорий физики, взаимосвязь этих категорий и т.д.
Теория познания с точки зрения диалектического материализма не может быть не чем иным, кроме как подытожением истории познания, истории наук и практической деятельности людей, ибо только благодаря такому подытожению действительной истории, реального опыта познания могут быть решены коренные гносеологические проблемы, не говоря уже о тех вопросах теории познания, сама постановка которых непосредственно связана с определенными этапами развития научного познания и общественной практики.
Этим, собственно, и отличается теория познания диалектического материализма от психологического учения о познании, которое занимается исследованием соответствующих психических функций человека, а не изучением совершаемого человечеством исторического процесса перехода от незнания к знанию, от одного знания к другому, более глубокому. Диалектический материализм, конечно, не может игнорировать данные психологии и в особенности данные психологического учения о познании, имеющие громадное значение для диалектико-материалистической гносеологии. Однако отсюда, несомненно, следует, что изложение гносеологии диалектического материализма нельзя превращать в пересказ психологического учения об ощущении, восприятии, мышлении, как это сплошь и рядом делается во многих популярных брошюрах и статьях по теории познания.
То, что говорилось о теории познания, относится и к диалектической логике, категории которой представляют собой узловые пункты, основные ступени исторического процесса познания. Этот процесс подытоживается диалектической логикой с точки зрения выявляющихся и развивающихся в нем логических форм и категорий и их отношения друг к другу. Отсюда, правда, не следует делать вывод, что для диалектического материализма не существует специфических философских проблем материалистической диалектики как теории развития объективного мира, специфических проблем диалектической логики и теории познания. Однако эти специфические проблемы существуют лишь в рамках общего единства, поскольку одни и те же общие законы развития определяют материальные процессы и их идеальное отражение в познании, поскольку категории, отражающие наиболее общие связи и отношения объективной действительности, являются вместе с тем также категориями логики и гносеологии диалектического материализма. Эту последнюю сторону подчеркивал Ленин в «Философских тетрадях», материалистически истолковывая рациональные моменты в гегелевской идеалистической концепции развития как самопознания.
Таким образом, единство диалектики, логики, гносеологии не есть мертвое, абстрактное тождество, лишенное различий. И говоря вслед за Лениным, что не надо трех слов для обозначения одного и того же, мы имеем в виду лишь то, что диалектика, диалектический материализм есть не только учение о наиболее общих законах развития объективного мира, но вместе с тем и гносеология и логика.
В «Философских тетрадях» В.И. Ленин, материалистически перерабатывая гегелевскую концепцию закона, подчеркивает объективность закона как вне и независимо от сознания существующего отношения сущностей, а с другой стороны, столь же решительно указывает, что понятие закона, познание законов действительности есть определенная ступень исторически развивающегося познания, далеко не исчерпывающая познания явлений и существенных отношении вообще. Это значит, что любой закон науки, скажем, закон физики или химии, выражает объективные реальные существенные отношения, но выражает их относительно, соответственно имеющимся объективным условиям познания, и представляет собой, следовательно, хотя и объективную, но относительную истину, то есть определенную ступень, которой достигает познание и которую оно в дальнейшем должно превзойти.
Материалистически истолковывая гегелевскую концепцию причинности, Ленин в отличие от Гегеля указывал, что причина и действие – реальные моменты всеобщей связи явлений природы и общества. Подчеркивая рациональное в гегелевском понимании причинности, Ленин отмечал, что каузальность лишь односторонне, неполно, отрывочно выражает всесторонний, всеобъемлющий характер мировой связи явлений. «Каузальность, обычно нами понимаемая, – писал Ленин, – есть лишь малая частичка всемирной связи, но (материалистическое добавление) частичка не субъективной, а объективно реальной связи» («Философские тетради», стр. 136).
Эта характеристика каждой категории с точки зрения ее объективно-диалектического содержания и с точки зрения гносеологической, как определенной ступени в процессе познания, наглядно характеризует применение диалектическим материализмом принципа единства диалектики, логики и теории познания. Совершенно очевидно, что в таком своем применении этот принцип означает подлинно диалектический подход к изучению действительности и самого процесса познания, подход, исключающий всякий догматизм и какую бы то ни было абсолютизацию достигнутых результатов познания, всякие уступки абсолютному релятивизму, субъективизму, агностицизму.
Однако этим не исчерпывается применение вышеуказанного принципа, поскольку задача заключается не только в том, чтобы, вскрыв объективное содержание данной категории, подчеркнуть ее относительность как ступеньки познания, но и в том, чтобы действительно определить ее место среди других категорий, ее отношение к этим категориям. Когда речь идет, например, о категории причинности, следует определить ее отношение к таким категориям, как необходимость, взаимодействие, основание и т.д. Равным образом мало указать, что категория «действительность» имеет такое-то объективное содержание и является определенной ступенью в процессе углубления познания. Для того, чтобы эта объективно-диалектическая и гносеологическая характеристика была научно правильной, следует показать, в каком отношении находится категория действительности не только к категории возможности, но и к таким категориям, как существование, необходимость, явление и сущность, противоречие, развитие и т.д.
Анализируя отношение между категориями, а тем самым определенную систему категорий, находящихся в отношениях координации и субординации, мы неизбежно должны рассматривать движение понятий, их взаимопереходы, то есть формулировать понятия диалектически, не как застывшие, а как подвижные, гибкие, способные переходить в другие понятия. Недостаточно, следовательно, рассматривать категории лишь с точки зрения их взаимной связи, взаимозависимости. Необходимо и к категориям подходить с точки зрения движения, изменения, развития. Поэтому, материалистически истолковывая идеалистическое учение Гегеля о саморазвитии понятия, Ленин писал: «Диалектика вообще есть „чистое движение мысли в понятиях“ (т.е., говоря без мистики идеализма: человеческие понятия не неподвижны, а вечно движутся, переходят друг в друга, переливают одно в другое, без этого они не отражают живой жизни. Анализ понятий, изучение их, „искусство оперировать с ними“ (Энгельс) требует всегда изучения движения понятий, их связи, их взаимопереходов)» («Философские тетради», стр. 237).
Весьма характерно, что диалектическое требование подвижности, изменчивости, короче говоря, диалектичности понятий, Ленин рассматривал как последовательное проведение принципов материализма в гносеологии и логике, ибо материализм, как известно, требует соответствия сознания бытию, отражения сознанием, мышлением, понятиями бытия, которое диалектично по самой своей природе. Как известно, метафизический материализм не мог последовательно провести этот принцип отражения в гносеологии. Что же касается Гегеля, то он в извращенной, идеалистической форме вскрыл единство движения в мышлении (в понятиях) и в бытии. В этом смысле Энгельс говорил, что философия Гегеля – поставленный на голову материализм. И Ленин в «Философских тетрадях» именно в связи с гегелевским учением о понятии подчеркивает правильность и глубину этой мысли Энгельса.
Указывая на значение гегелевского положения о движении понятий, Ленин отмечает, что последовательное проведение материалистического принципа отражения неизбежно приводит к этому положению: «…Если все развивается, то относится ли сие к самым общим понятиям и категориям мышления? Если нет, значит, мышление не связано с бытием. Если да, значит, есть диалектика понятий и диалектика познания, имеющая объективное значение» («Философские тетради», стр. 239).
Ленин видит заслугу Гегеля не только в том, что он доказал объективность и существенность внутренних противоречий, всеобщий и существенный характер движения, изменения, развития, гениально угадал наиболее общие законы развития, но и в том, что он сумел выразить эту объективную диалектику в логике понятий, то есть дать диалектическую логику. Ведь начиная с древнегреческой философии многие философы, обнаруживая противоречия движения или процесса познания, приходили к метафизическому отрицанию движения, к агностицизму, к иррационализму. Конспектируя «Историю философии» Гегеля и рассматривая знаменитые апории Зенона Элейского, Ленин с полным основанием отмечает: «Вопрос не о том, есть ли движение, а о том, как его выразить в логике понятий» (
Известно, что система Гегеля в противоположность его методу носила консервативный, догматический характер. В своей логике, философии природы, философии духа Гегель претендовал фактически на исчерпание всего человеческого знания, во всяком случае в отношении его принципов, теоретических основ. И это неизбежно вытекало из исходных положений абсолютного идеализма, поскольку история познания (и вся история вообще) сводилась в конечном счете к постепенному осознаванию «абсолютной идеей» своей собственной сущности и всего заключающегося в ней – вне времени и пространства – богатства и многообразия развития.
Не трудно понять, что противоречие между методом и системой в гегелевской философии прямо и непосредственно указывало на то, что Гегель не мог последовательно провести в рамках своего философского учения сформулированный им принцип тождества диалектики, логики и теории познания. Ведь с точки зрения этого принципа всякое знание (будь оно даже абсолютной истиной) должно рассматриваться как определенная ступень в историческом развитии, а категории, посредством которых познается и формулируется то или иное содержание, должны соотноситься с другими категориями, то есть также оцениваться как определенные ступени в развитии познания. Между тем у Гегеля познание и развитие завершаются абсолютным знанием, поскольку «абсолютная идея» постигает самое себя, а тем самым и свое «отчуждение», «инобытие» и т.д.
Необходимо, далее, отметить, что Гегель в силу принятого им идеалистического исходного пункта, а также следуя давно установившейся философской традиции, решительно противопоставлял философию другим наукам, утверждая, что только философия имеет своим единственным предметом истину, в то время как в других науках истина не существует в чистом виде и как бы оказывается на втором плане по сравнению с другими, не относящимися к истине соображениями, претензиями, намерениями. Естественно поэтому, что Гегель противопоставлял естествознанию философию природы, истории как науке – философию истории, правоведению – философию права и т.д. По мнению Гегеля, только в философии (вернее, только в идеалистической спекулятивной философии), поскольку в ней имеет место анализ понятий и предметом познания является процесс мышления, происходит диалектический процесс познания; что же касается других наук, в особенности же тех, которые имеют дело с материальными объектами, то они по самой своей природе недиалектичны. Соответственно этому Гегель считал, что совпадение диалектики, логики и гносеологии имеет место лишь в философии, и то лишь постольку, поскольку предметом ее является мышление, познание. Это, конечно, было грубой ошибкой, неизбежной для идеалистической спекулятивной философии.
В противоположность гегелевской философии диалектический материализм последовательно проводит принцип единства диалектики, логики и гносеологии в философии. Проведение этого принципа в философии означает не только отказ от догматизма и догматических претензий на абсолютное знание и абсолютную истину в последней инстанции, но и положительную разработку, развитие, обогащение, уточнение и конкретизацию всех без исключения положений, законов, категорий диалектического и исторического материализма. Именно поэтому диалектический материализм не является наукой наук, противостоящей другим, якобы «конечным» и ограниченным наукам. Как и все науки, диалектический материализм развивается, обогащается новыми данными, углубляет, уточняет, конкретизирует свои положения и выводы.
Еще более важным является то, что марксистско-ленинская философия требует проведения принципа единства диалектики, логики и теории познания во всех науках без исключения. В.И. Ленин говорит: «Продолжение дела Гегеля и Маркса должно состоять в диалектической обработке истории человеческой мысли, науки и техники» («Философские тетради», стр. 122). Это значит, что любое положение, понятие, закон в любой науке должны рассматриваться, во-первых, с точки зрения их объективного содержания (отражение объективной реальности); во-вторых, гносеологически, как определенный этап развития познания, как переход от одного знания к другому, более глубокому; в-третьих, с точки зрения диалектической логики, анализирующей взаимосвязь и движение категорий, независимо от того, являются ли они общезначимыми философскими категориями или же основными понятиями какой-либо отдельной науки, такими, как масса, инерция, скорость, ускорение в механике.
Так, например, положение Галилея о том, что скорость падающего тела не зависит от его формы и массы, правильно, поскольку оно абстрагируется от среды, в которой происходит падение тела. Это положение классической механики, хотя и имевшее в виду падение тела в безвоздушном пространстве, является приблизительно верным отражением реального процесса падения тел, как оно происходит в природе. Известно, что данный закон Галилей вывел опытным путем, бросая вниз различные предметы с знаменитой наклонной башни в Пизе. Однако современная аэродинамика рассматривает галилеевский закон падения тел лишь как определенную ступень в познании этого процесса, поскольку ей приходится учитывать и тяжесть, и форму падающего предмета, и, наконец, среду, состояние атмосферы, то есть все те факторы, которые игнорировались классической механикой.
Так исторически развивается познание определенной закономерности и обобщение, подытожение исторического процесса познания, изучение связанных с этим процессом категорий классической механики и свойственных им отношений координации и субординации, наглядно раскрывается существо диалектико-материалистического применения принципа единства диалектики, логики и гносеологии в специальных областях знаний. С этой же точки зрения должны быть рассмотрены отношения между евклидовой и неевклидовой геометрией, классической и современной, квантовой механикой как ступенями исторически развивающегося процесса познания. Так, если в классической механике категории массы и скорости выступают как не связанные друг с другом, не имеющие друг к другу никакого отношения, то в квантовой механике они, напротив, неразрывно друг с другом связаны.
Вопрос о применении принципа единства диалектики, логики, гносеологии к специальным областям знания, поставленный В.И. Лениным в «Философских тетрадях», открывает величайшие перспективы перед познанием в любой отрасли науки. Исходя из этой точки зрения, Ленин еще в «Материализме и эмпириокритицизме» указывал, что электрон так же неисчерпаем, как и атом. Гениальное ленинское философское понятие материи также теоретически основывается на этом диалектическом понимании природы объекта и его научного познания, поскольку Ленин подчеркивает, что любое естественнонаучное учение о материи не исчерпывает всех ее свойств, а является определенной ступенью развития познания материи, которая неизбежно подвергнется отрицанию в диалектическом смысле этого слова последующими результатами познания. Отсюда следует, что понятие материи, действительно охватывающее все ее состояния и свойства, в том числе и те, которые еще неизвестны науке, может быть лишь гносеологическим понятием, гносеологической категорией. Последнее, конечно, нисколько не исключает необходимости указания в философском учении о материи всех тех ее атрибутов (движение, существование в пространстве и времени, молекулярная, атомистическая структура и т.п.), на которые указывает развивающееся естествознание.
Итак, материалистически разрабатывая принцип единства диалектики, логики и гносеологии, Ленин в противоположность Гегелю показывает необходимость проведения этого принципа в каждой науке. Отмечая, что «Наука логики» Гегеля является обобщением истории мысли, Ленин подчеркивает, что закономерности, характеризующие общий ход всего человеческого познания, всей науки вообще, имеют место и в каждой отдельной науке, например, в естествознании, политической экономии, истории. «Чрезвычайно благодарной, – указывает Ленин, – кажется задача проследить сие конкретнее, подробнее, на истории отдельных наук» («Философские тетради», стр. 214).
В этом плане необходимо понимать и известное указание Ленина о том, что в «Капитале» Маркса применена к одной науке – политической экономии – диалектика, логика и теория познания. «Маркс, – указывает В.И. Ленин, – применил диалектику Гегеля в ее рациональной форме к политической экономии» (
И именно потому, что «Капитал» Маркса является величайшим образцом такого рода диалектико-материалистического исследования, благодарной задачей для нас, советских философов, является изучение и популяризация этого образца, исследование в нем диалектики, логики и гносеологии, которые представляют собой нечто единое, именно материалистическую диалектику в ее творческом развитии и конкретном научном применении. Решение поставленной Лениным задачи необходимо как для развития диалектического материализма, так и для развития всех других наук, для преодоления тех метафизических трудностей, которые и по сей день в известной мере тормозят их развитие, для осознания их проблематики и общих путей ее исследования. Этого требовал Ленин, это является одним из его заветов в области философии. Достаточно напомнить в этой связи ленинский план дальнейшей разработки теории познания диалектического материализма, изложенный в «Философских тетрадях». Ленин, как известно, указывал на необходимость диалектико-материалистического подытожения и анализа истории философии, истории отдельных наук, истории умственного развития ребенка и животных, истории языка, психологии, физиологии органов чувств, истории познания вообще. Перечислив ряд научных дисциплин, развитие которых в первую очередь должно быть подытожено диалектическим материализмом, Ленин указывал: «Вот те области знания, из коих должна сложиться теория познания и диалектика» (стр. 297). В этих словах Ленина намечена великая программа научно-исследовательской работы, выполнение которой является жизненной необходимостью для марксистско-ленинской философии.
5. 1958 № 3 (стр. 40 – 50).
Фальсификация философского учения Маркса с позиций иррационализма
Наиболее распространенным приемом буржуазной (а также и правосоциалистической) фальсификации марксизма является отрицание внутреннего единства, органически присущего этому учению, отрицание единства принципов научной идеологии рабочего класса на разных этапах ее исторического развития. Так, еще в прошлом веке катедер-социалисты, а вслед за ними и «легальные марксисты» противопоставляли друг другу составные части марксизма, в особенности политическую экономию и научный социализм. П. Струве, например, утверждал, что можно быть марксистом, не будучи… социалистом. Социал-демократические сторонники так называемого «этического социализма», напротив, отвергали прежде всего марксистскую политическую экономию и материалистическое понимание истории, выхолащивая тем самым научный социализм и превращая его в абстрактно-гуманистическое и абсолютно безопасное для буржуазии субъективно-моральное долженствование. Э. Бернштейн и его сторонники противопоставляли произведениям К. Маркса конца 40-х и начала 50-х годов его последующие якобы умеренные и нереволюционные произведения, извращая истинный смысл «Капитала», замалчивая «Критику Готской программы» и т.д.
С возникновением и развитием ленинизма, а особенно после победы Великой Октябрьской социалистической революции, социал-демократические оппортунисты всячески старались противопоставить друг другу Маркса и Ленина, вырыть пропасть между основоположником марксизма и его величайшим продолжателем. Однако все эти фальсификаторские приемы и концепции, неизбежно вступая в непримиримый конфликт с фактами, оказались полностью несостоятельными и в значительной мере потеряли свою силу даже среди противников марксизма. Не удивительно поэтому, что враги марксизма-ленинизма ищут новые теоретические средства и аргументы для фальсификации марксистско-ленинской теории. Одной из самых новейших и наиболее модных концепций этого рода является фальсификация ранних философских трудов Маркса, в особенности же его «Экономическо-философских рукописей»: молодой Маркс, лишь становящийся материалистом и коммунистом, противопоставляется зрелому Марксу, учение которого объявляется отступлением от первоначальных гениальных и якобы иррационалистических идей.
Общеизвестно, что Маркс не сразу стал создателем научной идеологии пролетариата; в начале своей общественно-политической деятельности он был идеалистом и революционным демократом. Лишь в результате титанической творческой работы Маркс в содружестве с Энгельсом создал великую революционную науку, названную его именем. И вот буржуазные «критики» марксизма подымают на щит, превозносят до небес и, конечно, беззастенчиво извращают те ранние работы Маркса, на которых еще лежит печать влияния гегелевского идеализма и фейербаховского антропологизма. Именно эти произведения Маркса объявляются наиболее глубокими философскими исследованиями и буквально высшей ступенью развития философии марксизма. Нетрудно понять, что с этой точки зрения все последующее развитие диалектического и исторического материализма рассматривается как непрерывная деградация.
Следует отметить, что «теоретической» основой этой фальсификации является идеалистическое истолкование антропологизма, широко распространенное в современной буржуазной иррационалистической и, в частности, экзистенциалистской философии. Общеизвестно, что антропологизм в 40 – 60-х годах прошлого века был исторической формой материализма. В этом смысле мы говорим об антропологическом материализме Л. Фейербаха. Это же имел в виду Н.Г. Чернышевский, называя свое известное материалистическое исследование «Антропологический принцип в философии». В.И. Ленин, указывая на узость этой применявшейся Фейербахом и Чернышевским терминологии, вместе с тем решительно подчеркивал ее материалистическое содержание: «И антропологический принцип и натурализм суть лишь неточные, слабые описания
Ярким примером такого рода антропологического идеализма является экзистенциализм, связанный прежде всего с именами М. Хайдеггера и К. Ясперса. С точки зрения этих модных представителей философии империалистической реакции понятие существования (Existenz) применимо лишь к тому бытию, которое сознает, что оно существует, переживает, страдает, умирает и т.д., короче говоря, применимо лишь к человеческому бытию; лишь оно является существованием. Все, что существует, говорит К. Ясперс, сосредоточивается в человеке и исходит из него (см.
Софистически обыгрывая диалектическое положение о единстве жизни и смерти, бытия и небытия (жить – значит, умирать), экзистенциалисты утверждают, что мы познаем «существование» как универсальную основу всего существующего, являющегося, поскольку мы умираем или приближаемся к смерти, испытываем страх, боль, страдание, заботу. Все явления окружающей нас действительности представляют собой объективации этих переживаний, составляющих якобы антропологическую природу существования. Это значит, что научная картина мира представляет собой всего лишь миф, созданный человеком. Не существует законов природы, материи, массы, тяжести, химических элементов и т.п., существуют лишь человеческие переживания, из которых слагается существование. И эти переживания суть подлинные признаки реальности в отличие от признаков, указываемых наукой, которые в лучшем случае являются не более чем шифрограммой, требующей экзистенциального (или антропологического) подтекста. Отсюда понятно категорическое утверждение Ясперса: «Экзистенциальное мышление есть такое мышление, в котором не познается какого-либо нового предмета. То, что мыслится предметно, само по себе никаким предметом не является. Взор не находит объекта, но озаряется, воспринимая самое себя, свое действие и сознание своего существования и притом благодаря тому, что это восприятие само является внутренним действием» (
Нетрудно видеть, что идеалистический антропологизм экзистенциалистов представляет собой разновидность субъективного идеализма, в котором на место познающего сознания ставится переживающее самое себя, страдающее, несчастное сознание, которое ничего не знает (агностицизм) и прозябает в постоянном страхе смерти, что вполне соответствует положению современного умирающего, заживо гниющего капитализма.
Экзистенциалисты много разглагольствуют об опыте, практике, сводя то и другое к переживанию изолированно взятого единичного субъекта и противопоставляя переживание разуму, который всячески принижается ими как якобы формальная способность к абстрактному мышлению, неспособному ухватить, постигнуть то живое, что образует существование и его производные.
Поделиться книгой: