Океан Любви

Ваха всё устроил. Мы благополучно добрались до Грозного и остановились в пригородном селении у родственников Вахи. Встречали нас, как родных.

Обильный стол, разговоры, пожелания, максимум дружелюбия. У меня в голове вертелась фраза, которая сказала мне когда-то бабушка: «Даже Ангелы и те падают! Нет плохих людей – есть плохие обстоятельства». Тут же в моем мозгу, загруженном философскими учениями и прочим мусором, всплывали мысли типа «Побеждает сильнейший», «Если не ты, то тебя», «Честь замешена на крови» и прочая чушь, которая маскировала мой страх перед предстоящим. Для того, чтобы нас не выкрали эти добродушные люди, мы с Рыжим и Долиной договорились спать по переменке. Доверяй, но проверяй – это совсем не лишнее в такой ситуации.

Ночь прошла без сюрпризов. Утром мы, поддерживая свое реноме спортсменов, поспешили на тренировку. Пробежавшись до окраины селения, мы увидели красивейший горный пейзаж, раскроенный расщелиной, над которой висел веревочный мост. «Что там?» – спросили мы у Вахи. Ваха рассказал нам, что там так называемый мертвый город. Город мертвых охраняет город живых – философия.

Мы, конечно же, захотели на это посмотреть. Ну, скажу я вам, прогулка не для слабых. Идти по мосту надо было по одному. Внизу пропасть, смотреть только вперед. Когда мы попали на это загадочное место, то это оказалось старинное разрушенное селение. Конечно никаких черепов и костей, как показывают в фильмах, но что-то в этом всем было… Пахло смертью. Мы бродили по развалинам, и меня вдруг потянуло под входную лестницу одного полуразрушенного дома. Я не знала зачем, но уверенно стала откидывать камни. Один, другой, третий… и вот какая-то железка, черная от времени и грязи попалась мне под руки. Это был складень. Железный складень с двумя иконами, которые были нанесены прямо на железную пластину. Ликов на иконах видно не было, но, взяв её, меня встряхнуло, и я всем сердцем почувствовала смерть – она была где-то рядом. Я спрятала складень в карман моих серых афганских армейских джинсов, и мы отправились назад.

За обедом тетя Вахи – Марина, рассказала нам, что когда-то на том месте, где сейчас мертвый город, было селение, но произошел какой-то конфликт и всё село вырезали. Это как-то не вязалось с дружелюбием и здравым смыслом. Понятно – если виновных, но всех… Дикими эти обычаи назвать нельзя. Дикий – это значит первозданный. Это порождения нашего «Да, знаю Я». Разлом, бездна между Богом Отцом и человеком. Этот веревочный мост, который соединяет город живых и мертвых, так шаток и ненадежен – всё как в жизни… В голове крутился несмолкаемым потоком Псалом 90: «…На руках понесут тебя. Да не приткнешься о камень ногою своею…» Вот о чем всё это… Бездна разлуки с Богом и камни безверия и страстей. Господи, Спаси и Помилуй! Ни дай Бог свалиться в эту пропасть!

Обед вместе с изучением этнических корней и особенностей местности подошел к концу, и мы с Вахой поехали в Грозный на встречу с товарищами-спортсменами и похитителями белокурых барышень по совместительству.

Разбитая дорогами «Нива», несла нас по серпантину дорог, и то тут, то там зияли пропасти. Наверное, это земля, не вынесшая нашего неверия и самости, создала для нас памятники-напоминания, что ждет нас на пути без Бога. Лёля когда-то спорила со мной, что моя излишняя детская вера в Бога не дает мне стать настоящей девушкой… Да причем тут Бог? Он ведь и так сделал нас настоящими! Какая разница девушка ты или парень – ты создание Божие и будь им. Чего мудрить?

Изо льва орла не сделаешь… Лёля считала, что надо верить в себя, и успех и деньги и весь мир будут твоими. Да, может оно и так, но безвестно и посмертно… В пропасти нет жизни… Но иногда приходится спускаться в пропасть, чтобы помочь обрести жизнь… Тяжелый случай! Врать себе – последнее дело!

Из разговора с Вахой стало понятно, что ребята, с которыми мы будем встречаться, очень любят бои, и бои эти идут по их правилам. Они перечитали книги о древних восточных единоборствах, и ожидать от них можно чего угодно. Радовало одно – Лёля жива и её подруга тоже… Дальше нюансы бытия, которые надо принять, как должное, и идти к цели. А цель – забрать Лёлю и, конечно же, её подругу и вернуться домой, желательно, живыми… По поводу здоровыми, это уже из области фантастики.

Мы по всем правилам приличия, прибыли в местный тренировочный клуб, как раз в назначенное время. Типичный спортивный зал, который переделали под качалку и ринг одновременно.

Все были на местах. Товарищи-спортсмены, облачившись в адидасовское кимоно, разминались у стоек. Их менеджеры и наши основные оппоненты тягали тренажеры и прохаживались по залу в поисках кислорода. Мы на их фоне выглядели бледно.

Они – сытые, накаченные и экипированные по последними писку спортивной моды и мы – три пыльных, невесть во что одетых спортсмена-недоучки… Да ещё и баба в бойцовском клубе – это всегда особая тема.

Тем не менее, нас встретили учтиво. Разговор пошел открытый – цена вопроса и условия выполнения. Всё вроде бы срасталось, но нам никак не хотели показывать девчонок – Лёлю и её подругу. Нужны гарантии, что они живы, но взамен нам дают только честное слово… Да и к тому же, цена вопроса начала подрастать, так как девчонки в чем-то провинились. Надо было вести себя грамотно, чтобы не усугубить ситуацию. Между этим самым разговором, на ринге начали спарринг местные ребята, и один серьезно потянул ногу, когда прыгнул и не мог встать. Я попросила разрешения помочь парню. Явно он нуждался в помощи, а оказать её было некому.

Осмотрев ногу и перетянув её валяющимся в аптечке эластичным бинтом, мы невольно вдались в подробности ошибок, которые привели к травме. Нам заботливо предоставили новенькие комплекты кимоно, и мы облачившись показали, что должно быть и как. Эта была и ошибка и удача одновременно.

Нам предложили провести бой на деньги. Предложили – это мягко сказано. Условия простые – их команда против нашей и цена – половина суммы выкупа… Два боя.

Рыжий и Долина, как два застоявшихся жеребца, били копытами и умоляюще смотрели, ожидая согласия с моей стороны. Да, попробуй, откажись… В эти двери есть только вход – выход лишь с Божьей помощью.

Нам дали размяться и 40 минут на всё про всё… Откуда через 40 минут подтянулся народ, можно только гадать. Солидные дяденьки в костюмах и галстуках мирно расселись по скамейкам, которые стояли по бокам ринга. Условия боя просты – кто первый вырубит. Всё разрешается, но противники должны уважать друг друга. Вот с таким уважением и ломают шеи на стрелках… Эти бои мало чем отличались от «стрелок» – просто видимость спорта, но между спортом и боем пропасть…

Первым вышел Рыжий. Он был категорически не атлетического сложения. Квадратный рыжий парень, деревенский такой. Его соперник был его прямая противоположность. Аполлон, да и только. Модная короткая прическа, греческая бородка и как будто выточенное накаченное и рельефное тело, которое было видно даже сквозь кимоно. Рыжий немного посмотрел на артистические выпады своего спарринг-партнера, ему это быстро надоело и он вырубил его серией ударов, к которой наш атлет-Аполлон явно был не готов и распластался по татами. Один есть!

Долина был парень продуманный и дошел аж до познания астрального каратэ. Обычный парень, ничего выдающегося за приделы кимоно.

Его бой был следующим. Соперником Долины оказался мастер смешанных единоборств. Кто и где их смешивал, никто не знал, и поэтому можно было ожидать всякого. И Долина ожидал. Он подурачился с ним, чтобы тот показал весь свой пылкий норов, а потом двумя ударами уложил мастера отдыхать на татами от непосильных трудов по смешиванию единоборств. Дело было сделано. Мы выиграли два из двух, но было понятно, что где-то здесь подвох.

И подвох крылся в том, что готовили третий бой – девица, разогретая и экипированная по всем стандартам, ждала своего часа. Когда Долина закончил бой, то Ваха подошел ко мне и вежливо передал просьбу публики, чтобы я тоже провела товарищескую встречу с их спортсменкой. Ну, я так же вежливо согласилась, и куда ж деваться от публичной любви! Мы вышли на татами. Моя соперница изящно завязывала свой черный пояс. Прямо надо сказать – на неё стоило бы посмотреть и без всякого там каратэ, зачем её выпустили – жестокие всё-таки у мужчин фантазии бывают. Со мной всё просто – шпана. Мой пояс всегда замотан изолентой, так проще в бою, ну и эстетика в принципе тоже не страдает. Девушка явно хотела показать себя, но забыла, что это не подиум, а татами и легла отдыхать почти сразу же, как закончила поправлять свой изящно завязанный пояс. Наши товарищи явно не рассчитывали на такой финал. И деньги проиграли, и девочку чуть не попортили…

День для всех становился утомительным, и мы сговорились встретиться завтра и поехать за Лёлей и её подругой. Деньги пришлось отдать уже сегодня, иначе завтра просто не будет. Возвращались молча. Ваха вел свою Ниву по серпантину. Всё для него было привычно и обычно, а нам было уже ни до чего, и мы просто дремали на сиденьях. Мы изрядно устали и после гостеприимного Марининого ужина отправились спать. Ночь прошла по той же схеме – двое спят, один в дозоре. В принципе, было понятно, что шансов уйти у нас завтра будет мало, но других шансов все равно не было, и волноваться уже было незачем. Утро. Пробежавшись до ущелья и обратно, мы уже были готовы к отъезду. Марина собирала нам еду в дорогу и что-то шептала себе под нос. Ваха тоже был деловито-собран и неразговорчив.

Куда мы поедем сегодня, мы не знали. Знал только Ваха, и видно было, что маршрут этот ему не по душе. После завтрака, около машины, Марина прошептала мне, когда обнимала на прощание: «Будьте очень осторожны». Мы сели в машину и отправились по дорожному серпантину к месту встречи. Я понимала, что может случиться разное, и начала разговор с Вахой. Смысл был в том, чтобы он отправил Лёлю и её подругу домой к Лёлиным родителям, а мы поедем отдельно и доберемся сами. Надо представить так, что Ваха привез выкуп, и их отпустили. Высвечивать себя мы не хотели. Лёля не любила милицию. Смысл не только в том, что мы, офицеры, вступили в сговор с бандитами и пошли у них на поводу, нет. Смысл этого всего был в другом. Мы не хотели, чтобы Лёля и её подруга знали, что кто-то знает всё о них и о том, что и как тут было. Пусть они вернутся домой и расскажут свою версию истории, а правда нужна только Богу. Люди не умеют так прощать и любить, чтобы жить по правде, часто мы живем понарошку. Лёля жила понарошку, а вышло всё по правде. Но Богу – Богово, он милостив и простит нас грешных, а Лёле надо с этим жить, и мешать ей и усугублять всё это не хотелось.

Ваха с пониманием отнесся к моей просьбе и обещал сделать, как мы договорились.

Когда мы приехали в какое то глухое селение, то смысл Марининых слов, стал предельно ясен. Это была база, где готовили боевиков. Девушки наши умудрились подписать контракт с Шамилем, и тот привез их сюда. Ваха сказал, чтобы мы оставались в машине, а он пойдет и пообщается с нужными людьми. Минут 30 его не было. Когда он пришел, то сказал, что видел девушек, и они в полном порядке. Он готов забрать и увезти девушек отсюда, но нас просят остаться и провести еще один бой – группа на группу. Выбора нет или мы соглашаемся, или все остаемся здесь.

Терять было нечего – путь был только вперед… Мы вышли из машины и зашли в дом гостеприимных хозяев. Из окна мы видели, как исхудавшая Лёля и её подруга сели в машину Вахи и быстро уехали. Нам тоже ждать долго не пришлось. Хозяева были настроены решительно. Во дворе дома образовался живой круг из местных гренадеров. У них не было национальности, они были дети пропасти. Убивать – их работа, а работать надо хорошо, а то убьют. Трое на трое – это то, с чего предстояло начать. Чем это закончится, не знал никто. Били жестко и беспощадно. О спорте речи не шло – был бой. И задача – убить. Не было правил, били и лежачих и бесчувственных. Финал один – кто умрет. Первый выбыл Долина. Они с Рыжим, как могли, перекрывали меня и пытались взять всё на себя. Нас не били, нас месили с землей. Мы с Рыжим защищали лежавшего Долину, а их всё ещё было трое. Мы уже были почти мертвы, когда раздалась стрельба. Ваха вернулся за нами, но предусмотрительно привез с собой какого-то местного авторитета. Задержись он ещё на 5 минут – нас бы смяли, и отвозить было бы уже некого. Только автоматная очередь и ругательное обращение остановило бойню. Ваха и его приятель забросили нас в машину, как туши баранов. Ваха был готов рвануть с места, когда кто-то решил пострелять. Нива Вахи рванула со всей резвостью, которой только обладала, но автоматная очередь прошила борт машины. Ваха не ехал, а летел. Сколько этот полет длился, я не знаю. Наш друг Ваха, привез нас в больницу на границе с Россией, там нас подлатали и подлечили, как могли. У меня было кроме всяких переломов и сотрясений, два пулевых ранения – одно в руку, одно в ногу. Все обошлось. Доктор при выписке подарил нам вынутые из нас пульки. Долине – одну, а Рыжему и мне по парочке. А ещё он отдал мне поцарапанный железный складень, который я нашла в городе мертвых. Пуля угодила в него и не задела меня.

Пока мы валялись на больничных койках, санитарка оттерла от грязи и промыла спиртом складень. На одной стороне его был еле виден лик Святителя Николая Чудотворца, а на другой Покров Пресвятой Божьей Матери.

Святитель Отче Николе – моли Бога о нас! Пресвятая Богородица, помоги нам грешным! Они спасли меня от ранения, которое могло забрать у меня жизнь!

Мы вернулись домой. И зажили каждый своей жизнью. Рыжий ушел в телохранители, Долина ушел в экстрасенсы, а я тоже ушла… просто жить. Железный складень, который сохранил мне жизнь, так и висит над моей койкой в родительском доме. Как только этот складень появился в доме, так мой брат крест стал нательный носить и до сих пор не снимает. Он ничего не знает – просто, так решил. С Лёлей мы так и не общаемся – нет общих тем. Она вышла замуж… за милиционера, родила дочку, и всё у нее нормально.

Господь всё устраивает. На всё воля Божья. Только мы не всегда готовы понять и принять это. Посмотрите вокруг – всё, что вы видите, создал Бог, и создал он всё хорошо. Просто надо принять это с благодарностью и жить с Богом, свято верить и любить его, а любимая фраза всех, кто куёт свое счастье самостоятельно «Да, знаю Я» пусть упадет на дно самой глубокой пропасти на земле. Ничего мы не знаем – на всё воля Божья.

Это просто жизнь…

Сигнал кардиографа пронзительно завизжал. Линия жизни не хотела больше извиваться и кривляться, и лишь изредка делала одолжения, прогибаясь по чьей-то просьбе: «Ну, давай, давай же работай!» Суета, резкие команды, электростимуляторы.

Я не люблю суету… Смотрю на всё это свысока, и нет мне никакого дела до всего этого… Кому давай? Чего надо? Вот врач дал очередной электрический разряд – тело подпрыгнуло, но не реагировало на эти жестокие и противоестественные действия…

Не хочу… не хочу быть здесь…. я пойду… И вот я на свободе… Иду по аллее, мне светло и спокойно на душе, как будто кто-то обнял меня нежно-нежно и оберегает от всего земного… «Я не отпускаю тебя», – слышала я откуда-то со стороны. «Слышишь?! Не уходи!» Это не был приказ или требование, это были слова – теплые и добрые… Я шла по дороге… Мне хотелось идти и идти, идти, куда глаза глядят. Забыть всё и просто идти и уйти отсюда навсегда. Подальше от суеты, резких звуков и ощущения безнадежности. Сейчас было всё хорошо, было приятно ощущать чьи-то невидимые объятья и заботу, просто идти и тихонько молиться, перебирая свои четки.

«Я не отпускаю тебя! Вернись!» Снова и снова слышался ласковый призыв. Казалось, что он и эти загадочные объятия – одно целое. Я шла. Вот вдруг дорога раздвоилась, и вдалеке стал виднеться храм. Мне надо туда, именно туда мне и надо.

Душа моя ликовала от радости. Вторая дорога уходила к забору, который отделял все, что меня окружало. Холодный, безжизненный забор из кованого железа. Дрожь прошла сквозь меня, как только я посмотрела в его сторону… «Господи Помилуй», – прошептала я тихонько и хотела было уже шагать дальше по дороге. Странное дело – передо мной аналое и Старец, в явно епископском облачении.

«Я не отпускаю тебя. Прошу – вернись!» – вновь послышалось откуда-то со стороны.

Я подошла к аналое, дорога дальше только по благословению – это четко стало понятно без каких-либо разъяснений и объявлений. Всё было естественно и спокойно.

Никакого пафоса. Просто – это жизнь.

– Ты разве не слышишь? Он тебя не отпускает? – спросил Старец.

– Слышу, но я хочу в храм. Мне так спокойнее, да и всем тоже. Суета меня утомила, и я хочу тишины и мира, а это только в храме, – ответила я.

– Хочешь покаяться?

– Хочу. Я обычная женщина, и я грешна каждой секундой своей жизни.

– Ты слишком любишь жизнь?

– Я слишком люблю людей и хочу, чтобы они жили.

– Я знаю. Почему ты так часто молишься за одного и того же человека? Ты его любишь?

– Да. Я хочу, чтобы он был счастлив. Он достоин этого. Я хочу, чтобы Господь дал ему всё самое лучшее в этой земной жизни. Я хочу, чтобы он жил – жил по-настоящему счастливо – без боли, суеты и предательства.

– И что ты собираешься делать для этого?

– Молиться… А что ещё можно сделать… Мы у Бога в руках… Только Он может это подарить… Вряд ли кто достоин этого, но… Господь милостив. Надо вымаливать этот дар. И я буду молиться…

– Ты и сейчас молилась о том же…

– Да. А что изменилось?

– Ты не думаешь о себе? Какой тебе нужен дар от Господа?

– Мне ничего не нужно. У меня всё есть. Я просто хочу тишины и спокойствия. Я хочу, чтобы этот человек жил без боли и страха.

– Это желание содержит грех?

– Это – жизнь! Я каюсь, что люблю, как человек, и душой, и телом, и взглядом, и мыслью, и дыханием . Я не умею по-другому. Каюсь, отче!

– А он чего?

– А он тут причем? Это моя жизнь и мой грех. Он ни при чем – грех на мне, отче.

– А если ты упадешь?

– Значит – это я упаду! Нельзя отказать страннику, когда он жаждет! Для него это глоток жизни и не более. Если надо будет – я напою его. Только ведь на всё воля Божья, отче! Нет такого глотка воды и такого дыхания, которое бы было без Его Воли. Это мы по гордости своей мним, что что-то можем… Ерунда! Ничего мы не можем! Мы можем только молиться, пока есть возможность и всё!

– Тебе грустно от этого?

– Наверное, нет. Меня это устраивает. Так естественно. Не нравится мне юлить и изображать из себя то, чего нет.

«Я не отпускаю тебя – вернись, прошу!» – снова раздалось со стороны.

– Ты боишься, что он предаст?

– Он не может меня предать! Я молю не его, а Бога! От него мне ничего не надо. Просто пусть он будет счастлив и не предает себя!

– Тебе до сих пор больно? Больно от предательства?

– Да.

Вдруг безжизненный кованый забор приоткрылся. Он как бы разорвался, и в безжизненной и гнетущей пустоте явился лик моего предателя. Человека, который когда-то, очень давно меня предал. Он предавал и предавал меня, и по итогу, предал всех – и меня, и себя, и Бога. Он погиб от самого себя, как скорпион, который сам себя ужалил.

Старец спокойно посмотрел на меня и на мою боль, которая зияла в проеме этого забора.

– Хватит тебе мудрить! Пойдем сюда! Неужели не надоело мучиться! Всё кончено!

«Я не отпускаю тебя! Прошу тебя не уходи!» – снова раздалось откуда-то. Ощущение заботы и тепла не покидало меня все время, пока мы общались со старцем, но сейчас меня пронзили боль и холод.

«Я не отпускаю тебя! Вернись!» – снова прозвучало откуда-то и укутало меня заботой и любовью.

– Чего ты хочешь? Я сама решу – куда и когда идти. Нам с тобой не по пути! – ответила я своему прошлому.

– Да ладно тебе! Всего лишь шаг и всё – боль и страдания закончатся. Ты же хочешь тишины?

– Я хочу мира! Тебе не понять этого. Ты всегда хотел брать и рвал всё с корнем. Там, где ты – мертвая тишина! Там, где ты – не может быть мира. Мне надо в храм.

– Какой храм? Зачем тебе это? В чем там каяться? Тебя, думаешь, кто-то ждет? Ты же никому не нужна! Вымаливаешь подачки от доброго Боженьки! Ты знаешь, сколько вас таких?! Это глупо!

– Ну и ладно! Это мой выбор!

– То, за кого ты молишься – это твой выбор?! Ну, тогда смотри…

Поодаль от забора, словно на огромном экране, появился тот, о ком я молилась. Он был с барышней. Симпатичная, успешная уверенная в себе, она шла с ним под руку в магазин за тем, чтобы он купил ей шубку… Галантный и обходительный, он светился добром и теплотой. Он согревал все пространство вокруг, и даже со стороны было тепло и приятно наблюдать за этим действом. Потом они сидели и, держась за руки, разговаривали. Он рассказывал ей о себе… о своей прошлой жизни… Он хотел согреть её озябшую и больную душу, обнажая свою. Снимая мохеровые завесы сокровенных тайн, он пытался укрыть ими холодную от одиночества душу. Причиняя себе боль, он пытался заглушить её боль. Он горел, чтобы согреть. Он горел всей душой, оставляя свое тело в жажде. Он тоже человек. Он горел. Он умел гореть, чтобы осветить тебе путь и согреть твое сердце…

– И что? Это твой выбор? Да ему и дела нет до тебя и до твоих молитв! Смотри – он такой же, как все! Что в нем особенного – самец! Ты зря теряешь время! Ты дура!

– Ну… это уже медицинский диагноз. Я и не спорю – я дура! Разве умная связалась бы с тобой! Ты так, видать, ничего и не понял и слеп по-прежнему! Разве ты не видишь, что он Отдает Душу, а не тело! Чего ты хочешь мне доказать? Все такие, как ты? Нет! Он не такой, как всё, и уж тем более не такой, как ты!

– Да он с другой бабой! Ты что дура? Не понимаешь?

«Я не отпускаю тебя! Вернись, пожалуйста» – вновь зазвучало и окутало меня заботой.

– Ты, видать, совсем примерз! Он счастлив! Значит, Бог слышит мои молитвы! Значит, всё так и надо! Ты даже не представляешь, что пытаясь сделать мне больно – ты подарил мне радость! Я неожиданно, хоть на мгновение, увидела его счастливым! Я и не мечтала об этом! Спасибо тебе!

– Счастлив говоришь? Ну, посмотри, чем это у него обычно заканчивается…

Вновь появились образы. Он спорил и ссорился с солидной дамой, которая как пиками, пронзала его своей надменностью и холодом. Она хотела новую игрушку, а он ей надоел… Он пытался противостоять этой боли, но она вгоняла его в агонию… Дама играла свою роль… актриса с холодным и ненасытным сердцем. Она рвала все покрывала тепла, любви и заботы, которыми он так бережно укрывал и согревал все время, пока они были вместе. Ей не хотелось уюта, который он пытался создать для нее, ей не хотелось заботы, которой он окружил её. Ей хотелось свободы, ярких эмоций, шумного общества и преклонения всех и вся… Она не хотела быть его… она просто имела его и позволяла себя любить… Сколько боли и ран зияло от непонимания, и как безжалостно топтали то одна, то другая дама, его теплую и открытую для настоящей любви душу своими высокими каблучками надменности и себялюбия. Они вставали своими грязными ногами, обутыми в модные, гламурные туфельки-шпильки на его грудь и топтали его открытую душу. Он выл от боли и отчаяния и раны безжалостно покрывали его нежную и открытую душу… Боль и одиночество… Он давал всё… И любовь и славу и деньги, а в ответ получал раны на нежной и заботливой душе. Дамы пользовались им, как ступенькой, вставая на его сильную и широкую грудь своими каблучками… Как же… иметь такого мужчину! Они возвышали себя над обществом, за счет того, что втаптывали в грязь его мечту о чистой и верной любви! Он ничего от них не хотел – он им всё отдавал. Он хотел только одного – любить и быть любимым! Этого хочет каждый нормальный мужчина. Только нормальных осталось ненормально мало… Всё чаще, каждый использует каждого, как ступеньку. Любовью там и не пахнет! Тела и роскошь – вот главное в этой игре. Но он не хотел играть в эту игру. Он этого никогда не хотел. Поэтому страдал и порой рвал и метал, как израненный зверь. Картины были безрадостные…

– Вот поэтому я и молюсь! Я и без тебя это знаю. Я хочу, чтобы он жил. То, что ты показал, только убедило меня в моем намерении. Надо молиться. Тебе не понять – ты из тех, кто наносит раны и топчет душу, даже не осознавая и не замечая этого. Я не осуждаю ни их, ни тебя. Вы все больны и несчастны. Вы не имеете грани насыщения. Вам всего мало! Тела, деньги, развлечения, удовольствия, успех… Вы заложники этого беличьего колеса! Вы не знаете зачем, но живете. Это физическая жизнь – в ней нет ценностей, которые были бы вечны и возвышали. По итогу ты теряешь всё – и эту никчемную жизнь тоже. А душа? А любовь? Вы ведь так стремились быть всеми любимы? Но ведь Бог – есть Любовь? Душа – дом Божий! А где ваша душа? Где Бог в вашей жизни? Вы всё вершите сами и дела и приговоры… Он не такой, и поэтому его так топчут, и ему так больно! Кстати, он всё ещё пытается спасти людей от себя самих и от мерзости мирской суеты! Он не предатель! Он, несмотря на боль, не спрятался и не стал мстить! Да он рычал и кусался, но он не предавал, а останавливал безумие! Он падал, чтобы поднять других, которые были в грязи! Ты разве не видишь этого. Ты ведь не глупый! Зачем врать сейчас? Пусть отче нас рассудит. Отче, вы же видите – этот человек всю свою жизнь горит для других. Он такой от Бога. Разве можно упрекать человека за то, что он человек? Господь сотворил нас в теле и, наверное, это не зря! Нельзя отобрать одежду у души! Всё просто – Сначала Душа, а потом тело… Все тленное – это лишь глоток воды, чтобы выжить в этом путешествии. Зачем лишнее – с большой сумкой далеко не уйдешь.

Старец спокойно слушал наш диалог.

«Я не отпускаю тебя! Вернись!» – вновь послышался усталый, но по-прежнему теплый и заботливый призыв.

– В молодом человеке горит огонь. В зрелом человеке – светит свет. Надо уметь, пока горит огонь, гореть, но когда прошло время горения – суметь быть светом. В какой-то момент жизни надо быть силой, а в какой-то момент тишиной. Тот человек, о котором ты молишься, горит для людей. Как может, так и горит! Вы похожи. Вы не прячетесь от Бога за фиговыми листочками. Вы стоите перед Богом, как есть. Каетесь в содеянном по немощи человеческой природы, осознаете величие Бога и молитесь… Вы пытаетесь идти к Богу, а не к блестящим огням мира. Вам нужен мир в душе, а не внешняя пыль мира. Вы оба изранены предательством и поэтому тебе всё так хорошо видно. Но он перешагнул через эту боль, а ты носишь её с собой. Он хочет помочь тебе, но ты боишься его. Ты, видя всё, боишься. Этот парень у забора постоянно будет преследовать тебя. Он тебя не отпустит. Не потому, что он такой сильный, а потому, что ты не отпускаешь его. Ты не можешь идти вперед, потому что ты постоянно смотришь назад. Тебе больно за других, но так ты заглушаешь свою боль… У твоего друга то же самое… Но он борется. А ты? Можно сдаться, но тогда ты предашь. Предашь всех, кому ты нужна, кто борется за тебя, кто молится за тебя… Это только твой выбор. Тебе решать.

– Да! Вы верно ей сказали. Посмотрите, на ее правом ухе вторая серьга. Это память о том, что я её предал. Там не какая-то медяшка, там золотая серьга с бриллиантами. Ей я важен. Она не может меня забыть. Хватит уже прятаться за своего Боженьку. Ты никому не нужна. Этот мир так устроен. Выживает сильнейший. Ты проиграла. Хватит страдать – пошли, я тебя жду, – с явным превосходством выкрикнула моя прошлая боль, зияющая в безжизненном пространстве.

– Да, вы правы, отче. Мне больно, и я боюсь. Но больше всего я боюсь предать. Я молюсь… Ты тоже, дружище, прав, я храню память о твоем предательстве, как самый драгоценный урок в моей жизни. Да, эта дорогая серьга, но она не дороже того, что ты у меня отнял. Тебе чуть было это не удалось, но Господь послал мне его – такого же израненного, такими же, как ты. Я увидела в нем себя. Мне стало тепло. Он сумел отогреть меня, прикоснувшись к душе, а не к телу. Ты помогал мне упасть, а он помогает мне подняться.

«Господи, услышь молитву мою!» – разрезало всё пространство.

«Аминь», – послышалось твердо и спокойно.

– Я не предатель. Я не предам и буду бороться. Изыди! Уйди из моей жизни! Она принадлежит Богу, а не тебе! – вырвалось криком из самой потаенной глубины моей души.

В этот миг кованый забор закрылся, и лишь издалека послышался вой «Я не отпускаю тебя». Но этот вой был воем бессилия и растаял в тишине.

Старец стоял у аналое. Я наклонила голову и он, накинув на нее епитрахиль, прочел разрешительную молитву. Когда он откинул епитрахиль, то рядом стояла красивая женщина без возраста. Она излучала тепло и заботу.

– Пойдем, тебя уже заждались. Нам пора идти, – обняв за плечи, сказала она, и мы пошли в обратную сторону.

– Аминь, – сказал Старец. – Мой тебе совет – сними и отнеси серьгу в храм… Но это совет, а ты как хочешь.

Всё словно в тумане. Я услышала знакомый писк кардиодатчика. Линия жизни прогибалась под обстоятельство, с Богом заданным смирением. Я открыла глаза. Медсестра мокрая от слез. Врач сказал ей: «Тихо! Она возвращается».