Помоги проекту - поделись книгой:
– О, нет. Спасибо, не надо мне больше никакой твоей инсайдерской информации! – воскликнул Игорь Борисович. – Я больше ничего твоего печатать не хочу! Ни статей, ни заметок.
Он метнул в меня воображаемую молнию, глянул, как разгневанный Зевс-громовержец с Олимпа, после чего замолчал. Предполагалось, что я в этом месте вступлю со своей партией плакучей надрывно звучащей скрипки – буду оправдываться и умолять его сменить гнев на милость. О том, что он, чисто теоретически, на это готов, говорило все – и то, что он почти не стал на меня орать, и то, что признал не совсем уж полную провальность моей затеи с однофамильцем. Но ты хоть извинись, что называется, хоть попроси прощения.
А я вдруг с удивлением отметила, что мне ни капельки не страшно. И что мне, по большому счету, наплевать, что Игорь Борисович мне скажет, и извиняться совсем не хочется. Какая разница, что он обо мне подумает и как сложится моя дальнейшая судьба. В этой газете или в какой-то другой – я пристроюсь. И потом, я не верю в то, что Игорь Борисович, пусть даже и главный редактор «Новой Первой», второсортного издания, с трудом удерживающегося на плаву, способен испортить мне карьеру. Кишка тонка. А для многих изданий, о которых мне приходилось только мечтать, он сам слишком мелок, чтобы кто-то стал его там слушать.
– Игорь Борисович, а кто сказал, что статья – для вас? – спросила я с самым невинным видом, на который была способна. – Я прослушала ваши сообщения, и теперь, насколько я поняла, я уволена. Все верно?
– Что? – главред вытаращился на меня в потрясении. – Да как ты смеешь?
– Что вы имеете в виду? Что именно смею? – уточнила я, хлопая голубыми глазами.
Игорь Борисович был настолько возмущен, что даже не нашелся, что мне ответить. Он стоял и буравил меня своим тяжелым радиоактивным взглядом, пытаясь докопаться до самой моей сути, до того места, откуда берутся все проблемы со мной. Ведь совсем еще недавно от меня не было никаких хлопот. Бегала, работала, таскала материал, денег почти не просила. Я стояла и ждала, что он придумает, как мне ответить. Какое немыслимое трехэтажное ругательство я сейчас услышу. Как полечу я белым лебедем… Но того, что я услышала, я ожидала меньше всего.
– А о чем будет статья? – спросил Игорь Борисович, неожиданно сбавив обороты и переводя разговор в мирное русло. Я подготовила ответы на многие его вопросы, но не на этот. Статья? О’кей, продолжим игру.
– Да так, одно разоблачение, – я подбросила дров в костер, и без того уже неплохо разошедшийся.
– О, нет. Разоблачение? Зачем? Ты что, с ума сошла? Мы в политику не лезем. Пенсионера-диспетчера вытащить на свет божий – это еще куда ни шло, хотя, заметь, это вопиющее преступление – то, что ты не согласовала статью со мной. Это было просто недопустимо! И неуважительно. Это немыслимо, как только ты осмелилась. Но разоблачений мы тут печатать не будем. Мы не «Эхо Москвы», нам это не позволено! Оставь политику в покое.
– Да при чем тут политика? – улыбнулась я, но тут же прикусила губу. Игра шла чисто, нельзя было ее портить неуместными и несвоевременными улыбками. – Это разоблачение из области шоу-бизнеса.
– Шоу-бизнеса? – моментально зажегся главред. – И кого же ты собираешься разоблачить. Какую-нибудь звезду?
– Возможно, – уклончиво ответила я. – Но, во-первых, это пока что конфиденциальная информация, и я, к сожалению, не имею права ее разглашать. А во-вторых, я веду переговоры с несколькими изданиями. И «Новая Первая» совсем не идеальная площадка для таких статей. Речь идет об известных экстрасенсах.
– Ах, вот ты как заговорила! – тихо проговорил Игорь Борисович. – После всего того, что я для тебя сделал. Вырастил, значит, а ты…
– Вырастили? Игорь Борисович, вы меня даже в штат отказались брать, когда я просила, – бросила я, позволив себе в этом месте хмыкнуть. – Я же должна как-то двигаться вперед. Я сама себя содержу, мне никто не помогает, так что работа для меня – это самое главное. Когда я поняла, что вы меня не желаете видеть в своих рядах…
– Василиса, не передергивай! – Разговор удивительным образом шел именно туда, куда мне надо, и через несколько минут уже сам главред уговаривал меня не отказываться от налаженных связей в его газете и обещал оказать максимальную поддержку моим начинаниям. Экстрасенсы его теперь привлекали и манили. И он был готов мне дать, по его же собственному выражению, карт-бланш. Если я, конечно, цитирую, «поклянусь никогда больше не публиковать материалы без нормального согласования и не стану выкидывать больше такие номера».
– Торжественно клянусь! Не буду выкидывать номера. Но и бесплатно я работать не собираюсь, – заявила я, заставив Игоря Борисовича еще раз стрельнуть в меня взглядом-молнией. Выходила я из редакции обновленная и посвежевшая, а также с подписанным авансом на расследование в шоу. Так и не рассказав ему, что же это будет за разоблачение и кого конкретно я собираюсь предать общественному порицанию. Я только дала понять, что речь идет об известных всей стране магах и волшебниках, вернее, о тех, кто подделывается под них.
– Эзотерика – это хорошо, это – тренд. А чудеса будут? – с надеждой уточнил он.
– Будут. Это же что-то типа нашего русского «Хогвардса». Одно чудо я уже видела, – заверила его я, после чего была отпущена со словами «ну, Василиса, ну, удивила ты меня». Аванс мне был подписан, то есть ложь и нагромождение баек с моей стороны превратились во вполне конкретные денежные средства с его стороны. И это было тоже странно и удивительно и весьма хорошо.
Выйдя на улицу, я подавила желание немедленно отправиться домой и швырнуть эти денежные средства в лицо Павлика вместе с упреками в том, как мала его вера в меня. Добилась своего, и мне ничего за это не сделали, разве только повысили. Если можно применить слово «повысили» к человеку, работающему вне рабочего штата. С остальным разберусь потом.
Я выкинула из головы мысли о Пашке и достала телефон. Стоило мне только достать из кармана телефон, как мое сердце принималось стучать с ненормальной силой, прогоняя бурные потоки возбужденной крови через мою бедовую голову. Я ждала чего-то?
Ждала звонка. Его звонка, конечно. Но нет – пока я воевала с редактором, он не звонил мне. Целитель Страхов. Ярослав. Мы расстались меньше суток назад, и не было ничего странного в том, что он все еще не позвонил мне. С чего бы? Почему я решила, что он тоже думает обо мне? В конце концов, разве не связывают нас официально только деловые отношения?
Так и было, но потом все изменилось. Кое-что произошло, и я закрыла глаза, чтобы попытаться вызвать в памяти все произошедшее вчера вечером. Мне вспомнилось, как мы выходили на улицу после шоу. Из студии, где провели чудовищно много времени, нас выпустили уже затемно, и мы с Ярославом медленно брели по тротуарам запруженных дорог и разговаривали – о шоу, о других участниках, о том, что интересного мне удалось заметить и увидеть, о тех, кто меня совершенно разочаровал. О том, возьмут Ярослава в шоу или нет, я, конечно, не имела и малейших сомнений, глядя на него глазами очарованной школьницы, свято верила в то, что его возьмут и в президенты, если он только захочет этого. Ярослав загадочно улыбался, но был куда более скептичен. Он сказал, что, вполне вероятно, его сочтут опасным для шоу. Подлинное чудо непредсказуемо и неподвластно контролю.
Было очень поздно, но мы все равно зашли в какое-то одному Ярославу известное кафе. Мы поужинали странным вегетарианским блюдом, необычным пирогом из экзотических фруктов. Мы оба ужасно устали, но продолжали сидеть и разговаривать. Я хорошо помнила его лицо, и то, как от одного взгляда на него испытывала странную волну острого, ничем не объяснимого счастья. И сна не было ни в одном глазу, зато потом, когда я попала в дом, отключилась буквально за одну секунду, будучи не в силах объясняться с Пашкой о том, почему и где меня носит в такой поздний час. Я закрыла глаза и перестала реагировать на окружающий мир, только лежала и представляла себе лицо Страхова, вспоминала его улыбку и то, как он оказался лучше всех остальных экстрасенсов. И еще одну вещь я не могла забыть. Вопрос, который он задал мне, когда мы стояли на пороге моего дома. То самое, из-за чего я стала уверена, что Ярослав тоже думает обо мне. Его растерянный взгляд, задумчивость, длинную паузу, пока он решался, спрашивать меня или нет, но потом все же решил спросить.
– А зачем ты живешь с человеком, которого не любишь? – Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба, и я приложила изрядные усилия, чтобы сделать следующий вдох.
– Почему ты думаешь, что не люблю его? – спросила я, побледнев от неожиданности.
– А разве любишь? – Ярослав, как всегда, ответил вопросом на вопрос. Развернулся и ушел, оставив меня перед непростой задачей вернуть контроль над собственным телом и каким-то образом вернуться домой.
Глава 11
Прошло четыре дня с тех пор, как мы расстались. Четыре дня, каждую минуту которых я думала о нем. И каждую секунду скучала по нему. Думала и скучала одновременно, испытывая буквально физическую боль от его отсутствия рядом со мной. Это было так странно и непривычно, и я могу с уверенностью заявить, что никогда раньше не оказывалась в таком плачевном и восхитительном состоянии в один и тот же момент. Столь всецело и нон-стоп думать об одном и том же человеке, перебирая в памяти каждое сказанное им слово, каждый небрежный жест его руки, рассеянную улыбку и то, как он придерживал меня под локоть, помогая пройти сквозь двери. Мучительно и незабываемо.
Почему-то я решила, что он позвонит мне сразу, на следующий день. Засыпая, мне почему-то казалось, что утро вечера мудренее и что со следующего же дня все изменится. Именно ВСЕ, то есть жизнь перевернется с ног на голову, и ничего уже не будет прежним. Но следующий день изменил только мое служебное положение. И еще немного в отношении Пашки ко мне. Увидев мои авансовые деньги, он буквально онемел и скорее огорчился, чем обрадовался, хотя обычно он всегда рад деньгам. Мы оба любили деньги со всей страстностью людей, никогда не имеющих их в достатке, и из-за этого никогда не могли себе позволить незамутненного и чистого взгляда на вещи, когда главная цель заключается в том, чтобы познать этот мир, как он есть, а не выжить в нем.
– Ты это серьезно? – переспросил Павел, буквально одеревенев при виде трех пятитысячных купюр в моей руке. – Игорь Борисович тебе дал эти деньги?
– Нет, я их сперла, – вставила я, задетая за живое этим легко читаемым недоверием, ясно высветившимся на Пашкином лице. – Стянула у одной старушки на Казанском вокзале.
– Не шути так, – нахмурился Пашка, столь явно не радуясь моей неожиданной удаче. Я положила купюры на стол и склонила голову в неверии. – Нет, правда? Откуда они у тебя?
– Я же сказала – стянула у старушки. А ты что, не допускаешь мысль, что я могу что-то украсть? – Я решительно отказывалась говорить всерьез. За все годы в общежитии я даже малюсенькой пельменьки ни у кого не украла, хотя такое в нашей богадельне случалось сплошь и рядом. Пашка прекрасно знал, что деньги у меня могли появиться только из рук подающих, то есть от Игоря Борисовича. Но Пашка явно отказывался мне верить.
– Я уже не знаю, чего от тебя ждать, – насупился он, косясь на лежащие на столе деньги. Кажется, он боялся к ним прикасаться, будто они могли оказаться отравленными.
– Не жди от меня ничего хорошего, – посоветовала ему я и вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Потом я вспомнила, что мой телефон остался лежать в сумке, которая, в свою очередь, лежала на столе. Я вернулась в комнату, высоко держа голову, схватила сумку и двинула на выход вместе с ней. Пашка, кажется, понял, что, если не сказать что-то прямо сейчас, момент для реплики будет категорически упущен.
– Нет, я просто не могу поверить в это. Игорь Борисович тебя простил? Ты же сама говорила, что он орал на тебя. Пять сообщений? Что изменилось? – В Пашкином голосе было столько изумления, что мне стало смешно.
– А может, я с ним переспала, – предположила я. – Вот он и сменил гнев на милость.
– Может быть! – Пашка стал агрессивным и злым.
– Ты считаешь? – Я сощурилась и всерьез задумалась о том, чтобы залепить Павлу пощечину. Никогда никому не залепляла никаких пощечин, что было моим безусловным пробелом в личном опыте и воспитании. Да-да, не заполнить ли пробел?
– Ты… ты меня не поняла, – под моим огнедышащим взором Пашка моментально сдал назад. – Просто в последнее время ты никого не слушаешь, делаешь все, что взбредет в голову.
Имелось в виду, конечно, что я в последнее время не слушаю именно его, Пашку.
– Я же волнуюсь, – продолжил он. – Что с тобой происходит? Сегодня ты слепила это интервью, а что будет завтра? Разместишь какие-нибудь экстремистские материалы? У тебя нет никаких стоп-кранов, и это может плохо кончиться.
– Что за ерунда?! – фыркнула я. – Я не нуждаюсь ни в каких стоп-кранах. Напротив, будет лучше, если избавлюсь от большинства из них.
– Вот-вот, об этом я и говорю, – Пашка всплеснул руками и покачал головой, что только взбесило меня еще больше.
– Ты что же, считаешь, что быть журналистом – это кропать скучные обзоры Масленицы или Дня семьи? Хочешь остаться одним из миллионов одинаковых писак, копирующих темы и абзацы друг у друга? Зачем тогда вообще было идти в журналистику? Просто ради надежды со временем выбить себе теплое место где-нибудь в Европе?
– А ты хочешь, как всякие гринписовцы, лазать на нефтяные платформы, делать себе имя на дешевых сенсациях? Прочишь себя в «великие»? – ехидно спросил Павел.
Мы кричали и кричали, наговорив кучу гадостей и глупостей в слепом желании сделать друг другу как можно больнее. Мне кажется, я преуспела в этом больше. И еще кажется, что, если бы в моей жизни не было Страхова, не было бы и этой ссоры, потому что каким-то образом все, даже эта ссора, было вовсе не из-за статьи, гонорара или взгляда на журналистику в целом. Весь разговор для меня был – о любви или, вернее, о ее отсутствии.
Павел выдохся и замолчал, демонстративно игнорируя меня взглядом. Думаю, он ждал, что я подойду и попытаюсь примириться. После всего того, что я наговорила…
Но я решила, что нет никакого смысла в продолжении нашего диалога и что состояние медленной войны меня устраивает. Я вышла из квартиры, а когда вернулась туда через несколько часов, Павел сидел и печатал какие-то заметки на компьютере. Молча пройдя в комнату, увидела, что мои деньги все еще лежат на столе, я сгребла их и запихнула в сумку. Услышав мои шаги, Пашка напрягся всем телом, выпрямился и принялся отчаянно делать вид, что ему нет до меня дела. Мне же действительно не было до него никакого дела, и вернулась я только потому, что мне было просто некуда больше идти.
Ужасно, я знаю. Что, если бы мне было куда идти? В этом случае я бы, скорее всего, вот так и исчезла из его жизни тем вечером, не сказав ему ни слова. Я, которая всегда осуждала мужчин, расстающихся с женщинами путем короткой эсэмэски или просто испаряющихся с горизонта в тонком утреннем воздухе, – сейчас я испытывала страстную потребность и желание поступить именно так. Оказывается, подлость иногда может быть весьма оправданной.
Я переоделась и улеглась спать, укрывшись отдельной простыней. В таких ситуациях, как у нас, после ссор и скандалов, мужчины обычно уходят спать в другие комнаты. Есть даже такая тема – уйти спать на диване, что означает именно поссориться и разругаться в пух и прах. Но у нас не было ни дивана, ни гостиной, ни даже второго одеяла. Я лежала, слушая равномерный стук клавиш ноутбука, и думала, что буду делать, если завтра Павлик предложит мне съехать с квартиры. Мысли плавно перетекали одна в другую, и я кончила тем, что принялась, сама не знаю как, думать о том, что буду делать, если он
Оставаясь с ним, я буквально каждый день, каждую минуту совершала вероломное предательство. Он этого еще не знал. Пашка думал, что я просто обиделась на него, что мы в ссоре, а когда помиримся, все будет по-старому. Я отчаянно делала вид, что все так и есть, что я злюсь и что дело именно в этом. Я поддерживала кипящий котел молчаливой войны, только чтобы не подойти в тому моменту, когда нужно будет дать простой ответ на не менее простой вопрос. «Почему ты живешь с тем, кого не любишь?» Легче спросить, чем ответить. Да разве я знала, что не люблю его?
Я помнила тон, которым был задан вопрос, но сам смысл вопроса дошел до меня позже. Все произошедшее вместе и каждый момент по отдельности складывались в простую, но убийственно ясную картину. Я не люблю Пашку и теперь знала это совершенно точно. Я не люблю его, я люблю другого! Влюбилась, и, наверное, впервые в жизни, и теперь я знаю, что это такое. Я могла думать раньше, что люблю Пашу, пока не встретила Ярослава Страхова. Я могла счесть те скромные, больше серые чувства, что вспыхивали внутри при виде Пашкиного лица, за любовь. Виновата ли я в том, что происходит со мной теперь, и если виновата, то какой суд меня осудит?
Пашка ничего не замечал. Удивительно, каким слепым может быть человек в вопросах, по-настоящему важных. Меня трясло от боли и отчаяния, мне буквально физически не хватало Страхова, а Пашка раздумывал над тем, как примириться со мной так, чтобы не уронить свой авторитет. Мой организм уже отказывался слушаться меня, требуя только одного – срочно найти способ и вернуть себе то, что никогда мне не принадлежало. Природа желала того, чего я была не в силах ей дать. Страхов не звонил, но он и не обещал. Мое тело буквально умирало без него. Безответная любовь похлеще проклятия.
Я лежала с закрытыми глазами и считала до ста, а Пашка делал мне чай с малиной, считая, что я простужена. Мне было невыносимо, невыносимо стыдно за то равнодушие, которое он теперь во мне вызывал, но разбираться еще и с этим я сейчас была не в силах. Максимум моих усилий уходил на то, чтобы не набрать номер Страхова и не броситься умолять его о… о чем? Еще бы знать, о чем.
Я провела следующие сутки в механических поисках если не смысла жизни, то хотя бы смысла для текущего дня. Телефон стал моим врагом, заставляя испытывать ледяной холод отчаяния по десять раз на дню. Я не была больше человеком, а стала продолжением этого электронного устройства, приложением, которое никак не может существовать отдельно. Меня можно было загрузить, легко можно было полностью стереть. Я вздрагивала и почти умирала от каждого звонка, но вместо Страхова мне звонили Виталик, Леночка и черт его еще знает кто. На четвертый день мне позвонил Игорь Борисович с предложением посетить одно из тех мероприятий, которые мы, журналисты, между собой зовем «прикормами». Какая-то молодая музыкальная группа – не то рок, не то поп, не то какая-то очередная эклектика – заманивала журналистов на свою презентацию в надежде купить на дешевые бутерброды и приятный вечер с десяток бесплатных публикаций в прессе разного уровня. Вкусное и ни к чему не обязывающее мероприятие, мечта журналистов. И в нашей редакции нашлось бы несколько человек, с радостью готовых обозреть печатным образом потуги музыкантов, учитывая, что местом данного действа был весьма пристойный музыкальный клуб. Почему-то Игорь Борисович решил отдать «кусок» мне. Видимо, на всякий случай еще раз показать мне свое расположение и поддержку. Оставался открытым вопрос, почему он вообще считает нужным мне что-то показывать.
Я приняла предложение и на четвертый день, ближе к вечеру, совершила подвиг, мысль о котором терзала меня уже двадцать часов, не меньше. Хватаясь за трубку телефона, поминутно проверяя, не было ли звонка и не отключился ли случайно аппарат от сети, наконец пришла к неизбежному решению и отключилась от внешнего мира. Телефон умер в моих руках, и я почти почувствовала, как разрывается невидимое соединение между мной и тем, что могло бы быть…
Я открыла ящик тумбочки, долго смотрела внутрь, на разбросанные бумаги и обертки от давно съеденных конфет, а затем заставила себя расцепить пальцы, дав телефону упасть на дно полки. Я оставила его там, на полном серьезе не доверяя самой себе в таком деле. Если у меня будет с собой аппарат, то умру где-нибудь на подступах к пресс-конференции, если не подключу его обратно. Или он – или я, третьего не дано. Я бежала прочь от дома так, словно боялась погони. Сколько сотен метров должно быть между мной и мертвым смартфоном, чтобы мне стало легче? Экспериментальным методом было доказано, что никак не меньше трех станций метро. В перегоне между третьей и четвертой меня отпустило.
Клуб грохотал, призывая всех, сюда входящих, оставить остатки ума, чести и совести за порогом. Внутри клуба господствовала идеология чистого наслаждения, и дым стоял коромыслом, а лица посетителей смотрелись странно в отблесках мерцающего света. Здесь все становились иными, и страдать от неразделенной любви тут было решительно невозможно.
– Вы куда? – прокричал мне на ухо охранник, поставив, таким образом, под угрозу мое здоровье. Я отскочила, потерла ухо, показала ему журналистское удостоверение и тут же была препровождена в так называемый малый зал. Жесткий грохот сменился мягкой фонограммой «Нирваны», и оставалось только поражаться неправдоподобно хорошей звукоизоляции между залами клуба.
– Вы от какой газеты?
– «Новая Первая», – я отметилась в списках, осматриваясь по ходу дела. Помещение еще пустовало, я приехала рано. На стенах малого зала уже были развешаны портреты той самой молодой группы, ради которой меня сюда пригласили и уже одарили тарелкой с тарталетками и бутылкой пива. Буфет, главная замануха для вечно голодных журналистов, и в этот раз на жратву не поскупились. Ее было много, она была попроще, без заморочек. Никакой красной икры, но колбасы зато в избытке, и никакой очереди. Кое-где по креслам уже расселись подошедшие журналисты-культурщики. Некоторые, не стесняясь, «прикапывали» в больших сумках бананы и яблоки, которые были опрометчиво разложены на тарелках целиком. Официанты мужественно молчали и восполняли пробелы.
– Как хоть группа-то называется? – спросила меня худенькая девушка в сиреневом платье, оголяющем ее анорексичное тело куда больше, чем нужно. Я пожала плечами и подошла к стене с портретом. Сегодня я была совсем не в настроении заводить друзей.
Группа была, что называется, типовой. Четыре солиста, мальчики в якобы небрежно подобранной одежде, с якобы небрежными стрижками и якобы беззаботными лицами, застыли в якобы спонтанных позах перед фотоаппаратом. Чтобы сделать такой кадр, людям приходится, как правило, простоять перед камерами несколько часов, и то результат может оказаться неудовлетворительным. Над головами моделей висела надпись, исполненная готическим шрифтом. Попытка выпендриться за счет необычности шрифта дошла до абсурда, и, после нескольких отчаянных попыток прочесть надпись, я сдалась. Варианты «Сольян», «Кольяс» и «Шилла» были одинаково вероятными. Так и хотелось воскликнуть: «Ну кто так пишет?!» А уж сколько в группе было музыкантов, и на каких инструментах они играли, сказать по фотографии было невозможно. Я бы предположила все-таки попсу голимую, как наиболее вероятный жанр. От беспросветной бессмысленности происходящего захотелось закрыть глаза и завыть. Зачем, зачем я оставила дома телефон?
– Вы пришли одна? – раздался вопрос за моей спиной. Я обернулась и встретилась взглядом с невысоким мужчиной лет сорока, судя по одежде и манере держаться, продюсеру поющих мальчиков.
– Вы не знаете, как называется группа? – спросила я, даже не пытаясь произвести впечатление. Продюсер поморщился от моего вопроса, будто откусил от лимона. Наверняка я была не первой, сконфуженной надписью. Выяснилось, что группа называлась Coaction[5], надпись была сделана латинскими буквами. Неожиданное открытие.
– Вы же должны были читать пресс-релиз? Вы что, приехали неподготовленной? – добавил продюсер, бессильно наблюдая за сонной толпой журналистов, уютно оседающей в креслах и на диванчиках. Его можно понять: ведь именно на продюсерские деньги мы тут гуляем. Но что же можно поделать, если нашему вниманию предлагалась группа, которая создавалась исключительно для того, чтобы вызвать скуку и раздражение у слушателей, покрутиться немного на переполненном до отказа музыкальном олимпе и кануть в Лету не столько забытой, сколько никогда так никем и не замеченной. Я выкинула бы все, сказанное продюсером, из моей пораженной любовью головы, если бы не эти слова – «вы приехали неподготовленной». Ровно то же самое, что мне сказал Страхов в тот день, когда я впервые пыталась взять у него интервью. Отчего я, действительно, приехала неподготовленной? Разве важно, где и о чем я пишу материал? Скучная встреча? Посредственная группа? Какие еще будут отмазки? Я будто бы услышала насмешливый голос Страхова и вздрогнула, как от боли. Еще не хватало мне и тут начать думать о нем. Я повернулась и попыталась сосредоточиться на том, что происходило на сцене.
Мальчики в жизни оказались моложе, ниже и худосочнее. Они были хорошо тренированы, слаженно скакали по сцене, раскрывая рты и сохраняя на лицах заранее отрепетированное выражение. Это смотрелось и жалко и жутко одновременно, так как они больше напоминали не живых людей, но биологических роботов, приехавших из Японии по заказу этого самого продюсера, задолбавшегося вкладывать деньги в живых людей. Мальчики отпели две песни, показав неожиданно хорошие голоса и ожидаемо посредственный музыкальный материал. Пели они на английском, надеясь, видимо, за счет этого расширить свою потенциальную целевую аудиторию. Мне стало интересно, знают ли они английский на самом деле, или тренировали его специально для песен. Я пометила у себя в блокноте этот вопрос, чтобы задать его позднее. А пока что продюсер рассказывал о том, как ему пришла в голову гениальная идея создания этой группы, а мальчики по очереди делились с нами тем, как они всю жизнь мечтали попасть вот сюда, на эту сцену, пред наши залитые пивом очи. Журналисты слушали, кивали, жевали бутерброды, задавали вопросы и делали пометки. Вопросы были такими, что за их авторство можно было расстреливать. Прав был Страхов, мы не умеем работать.
● Как вы попали в коллектив?
● Какую музыку вы сами слушаете?
● Когда выйдет ваш альбом?
● Творческие планы?
● Какой вопрос вы бы сами себе задали?
● Что хотите передать вашим поклонницам?
● Что означает ваше название?
Я слушала, а мальчики отвечали. Один из них сказал, что всегда любил Стинга. Конференция шла гладко, была спета еще пара песен. Затем нам раздали приглашения на концерт в другом клубе через неделю. Мальчики работали четко, без запинки, умело передавая инициативу от одного к другому. Я представила на секундочку, сколько раз им уже задали эти вопросы и сколько раз еще зададут. И как мало толку будет от этого всего, в то время как за право услышать любое слово, к примеру, Стинга, люди готовы стоять в очереди часами. В чем разница между ними и Стингом? Почему такие, как Стинг, умудряются моментально привлечь к себе внимание? Как им удается держать планку, создавая шедевр за шедевром?
– Скажите, – спросила я, удивившись даже настороженному, жесткому звучанию собственного голоса, – как высоко вы сами оцениваете собственный музыкальный контент?
– Что? – нахмурился продюсер. – Что вы имеете в виду?
– Скажите, – я посмотрела на того из мальчиков, кто любит Стинга. – Вы бы хотели стать новым Стингом? Считаете ли, что вы на пути к этому? Считаете ли вы, что ваша мечта сбылась? Можете вы так сказать? Только честно.
– Моя мечта… Нет… Наверное, нет. – Мальчик растерялся и затравленными глазами посмотрел на продюсера. Тот моментально вступился за своего подопечного, вывел его из-под огня и принялся разглагольствовать о мечтах, об условности успеха и о важности всех жанров в музыке, от высоких, экспериментальных до простых, танцевальных направлений. Мы слышали все это много раз, и столько было в этом агрессивно-оправдательных интонаций, что стало неприятно и даже неудобно. Правда была слишком хорошо видна, она сквозила во взглядах этих мальчиков, в их накачанных торсах и оголенных плечах, в том, как их типажи подбирали по принципу, чтобы как в «Иванушках», что называется, на любой вкус. Жадность и агрессия в их глазах, и готовность на все были буквально написаны крупными буквами на этих четырех мальчиках. Не было никаких сомнений в том, как сильно они мечтают вырваться из нищеты. Так сильно, что готовы предоставить и звонкие голоса, и молодые тела на обозрение общественности в надежде использовать что угодно для продвижения вверх. Не у всех есть талант, но ездить в машине с открытым верхом хотят все. И я вдруг увидела себя бегущей рядом с ними в этой бесконечной погоне за успехом, недостижимым призраком, который сияет только для тех, кому на успех плевать. Удача сопутствует таким, как Страхов, а остальным остается подбирать крошки, терзаясь в бесконечных муках неудовлетворения – собой, миром и положением вещей в нем.
– Скажите, а вы пишете музыку сами? – спросила я ребят. Конечно, они не писали ее сами. Ни один из них не был профессиональным музыкантом. Они просто были красивыми мальчишками с мечтой о деньгах и славе. Еще я спросила, почему группа названа английским словом и понимают ли они тексты песен, которые поют. Обозленный моими вопросами, один из мальчишек не выдержал и сначала относительно вежливо, а затем и в прямой, грубой форме потребовал от меня отстать от них и не портить нормальное (читай, проплаченное) мероприятие.
– Отчего вы решили, что я его могу испортить? Вы считаете, что журналисты должны задавать вам только те вопросы, которые вам удобны? Почему? Только потому что ваш продюсер оплатил нам бутерброды? – усмехнулась я, даже не собираясь отставать от парней. Если уж я должна писать о них статью, я напишу. Надеюсь, что мы подеремся. Жаль, у меня нет розовой кофточки. Иной раз придешь на пресс-конференцию в розовой кофточке и попадешь навсегда в историю журналистики.
– Уберетесь вы или нет? – крикнул псевдомузыкант, старательно прожигая меня взглядом. Он ненавидел меня и выгнал бы из зала силой, если бы это было возможно. Я была бы даже рада такому повороту событий, учитывая тот факт, что все происходящее снимали на фото– и видеокамеры. Но парень устоял. Продюсер вскочил на сцену, подошел к нему и долго что-то говорил ему на ухо, похлопывая по плечу. Я сидела и расстраивалась тому факту, что дебоша не будет.
Как ни прискорбно это признавать, у продюсера оказались хорошие нервы. Очень может быть, что он говорил своему поющему ковбою о том, что «эта сучка завтра сделает нам лучший пиар, чем все остальные сонные мухи в этом зале, так что стой, терпи и улыбайся, дорогой. Это – шоу-бизнес». Что ж, если так, то он – А – хороший продюсер, а Б – знает, о чем говорит. Ибо именно моя статья обеспечила его группе «Coaction» максимальное количество перепостов в самых разных ресурсах, включая раздел культуры всероссийского портала, который бы при других событиях ни за что и никогда не опубликовал материал с этой третьесортной презентации третьесортной группы. Мои же резкие выпады в сторону предложения и спроса на музыкальном рынке были встречены «на ура» всеми претенциозными изданиями с грифом «культура».
– А ты злая, – скажет завтра Игорь Борисович, отдавая в публикацию мой материал под названием «Музыканты из тренажерок, или Стинг отдыхает». Он прав. Я действительно злая, как и положено быть женщине, страдающей от неразделенной любви.
Глава 12
Это было хорошо – думать о статье и совсем не думать о Страхове. Где-то на уровне подсознания он все же оставался, как заноза, причиняющая терпимую, но постоянную боль, однако с этим можно было жить. С этим я кое-как справлялась, хотя оставался открытым вопрос, что я буду делать дальше – завтра, послезавтра, – когда Страхов мне все же позвонит. «Заячья» мысль укрыться, сменить явки и пароли, выкинуть телефон появилась в моей голове, и я какое-то время смаковала ее, представляя себе, как начну совершенно новую жизнь, и не будет никого – ни Страхова, ни Игоря Борисовича, ни, собственно, Пашки, на которого я не могла даже смотреть спокойно от стыда.
Я покинула клуб, когда возникла серьезная вероятность физической расправы если не со мной, то с моим ноутбуком и диктофоном, на который я записывала пресс-конференцию. Выйдя на просторы шумной ночной Москвы, я вдохнула теплый, наполненный смогом воздух и категорически отмела идею идти домой. Только не сейчас, не тогда, когда мне чуть-чуть полегчало. Я решительно свернула в небольшой переулок, нашла какой-то ресторанчик с заманчивой надписью Wi-Fi на стекле в дверях.
Ресторанчик оказался дорогим, и, чтобы выпить чаю с какой-то плюшкой, мне пришлось расстаться с тысячей рублей, разменяв одну из моих пятитысячных купюр, но зато тут не было так называемой живой музыки, которую люто ненавидят все, кому приходилось работать в городе. Тут было тихо и спокойно, и я могла бесконечно сидеть теперь на диванах и работать над статьей, сладко потягиваясь в теплом сумрачном свете маленьких светильников. Иногда я останавливалась и отводила взгляд с экрана, пестрящего от фотографий разнообразных молодых групп и прошлых статей музыкальных критиков, и принималась рассматривать людей за темно-коричневыми столиками, и даже слушала обрывки их разговоров, улыбалась в ответ на тихий шелестящий смех. Вот так и мы с Ярославом сидели совсем недавно. Четыре дня назад. Уже почти пять.
Я закончила статью где-то к половине первого ночи, сильно уставшая и довольная собой. Под этой статьей мне было не стыдно поставить свою подпись, хотя предвидела большие споры и вопросы, возможно, даже обвинения в чем-то и обиды с чьей-то стороны. Это было неважно. Это то, что я думаю, – и пусть все подавятся. Разве не к этому меня призывал Ярослав? Черт, опять Страхов. Я огляделась по сторонам.
Ресторан почти опустел, и официантка выразительно посматривала на меня, пытаясь понять, когда же ей удастся закрыть кассу. Я перечитала получившийся материал – длинная, почти на целый авторский лист статья получилась, фактически, обзорной. Мы заслуживаем ту музыку, которая льется на нас из динамиков всех маршруток страны. Мы порождаем чудищ, а затем требуем, чтобы пришли богатыри и победили их, но на месте любой отрубленной головы вырастают еще три. Переслав статью, я расплатилась, сложила ноутбук в сумку и отправилась домой пешком. Представляя, какой скандал и истерику мне сейчас устроит Павлик, я все замедляла и замедляла шаг. Мысль о необходимости что-то с этим решать огорчала меня. Нам с Пашкой придется расстаться, я не имею права жить с ним, зная, что он мне безразличен, но как остаться без поддержки единственного друга, на крепкое плечо которого я привыкла опираться уже столько лет. Признаться ему во всем, но попросить не бросать меня? Как малодушно и эгоистично. Как похоже на меня.
Я скользнула взглядом по спящим тополям, постриженным кустам, припаркованным недалеко от нашего подъезда машинам. В окнах уже почти не горел свет, было тихо-тихо, и только ветер шевелил листву – звук, которого никогда не услышишь днем в центре города, потому что его обязательно заглушат ревущие машины, быстрый стук каблуков. Я промахнулась, и мои глаза не сразу увидели одинокую фигуру, сидящую на лавочке на детской площадке, прямо за кустами. Подошла к дверям, принялась искать в рюкзаке ключи от домофона, что было нелегко, учитывая то, как много хлама приходится таскать с собой.
Я увидела его краешком глаза, когда он уже встал и направился ко мне, и, увидев, тут же отметила, что он сидел там все это время и я его видела, но не обратила внимания. Значит, он сидел и смотрел на меня. Ярослав Страхов во втором часу ночи – около моего дома.
– Ты? – Мои зрачки расширились, я была настолько не готова к этому, что не успела испугаться или разволноваться. Я сразу впала в ступор. Страхов смотрел на меня и хмурился, и на его лице было написано какое-то сложное, совсем непонятное мне чувство. Он был и зол, и расстроен, и встревожен, и устал.
– Я, – кивнул он, продолжая пристально смотреть на меня и будто бы раздумывать, стоит или нет мне вообще что-то говорить.
– Но… что ты тут делаешь? Как ты тут оказался? – пробормотала я, невольно любуясь тем, как оттеняет мягкий ночной свет его загорелое, резко очерченное в темноте лицо. Его верхняя губа чуть подрагивала, но рот оставался плотно сжатым. Наконец он облизнул губы и разжал их.
– Я звонил тебе.
– О! – только и пробормотала я, и горячая волна ненависти к самой себе залила меня с головой как цунами. Не могла подождать еще немного, дура? Он бы позвонил! Но какая-то часть моей вредной личности подняла голову и ехидно подметила, что теперь зато он вообще приехал. И ждал меня. Я открыла было рот, чтобы что-то сказать, но моя мысль, видимо, не укрылась от Страхова. Он нахмурился еще больше и пояснил:
– Меня взяли на шоу. Завтра первые съемки, я хочу, чтобы ты была там.
Поделиться книгой: