Проигранное время

— Новые сплавы очень нужны, — говорил он. — Пойдем, выпьем. У меня есть деньги.

Он вынимал из кармана деньги, кошелька у него не было, и показывал мне пятьдесят рублей одной купюрой и десятки. И когда я отказывался, он приглашал других ребят. Это были пустые ребята, без чувства, без таланта, и мне было жалко его денег… Они шли пить, ребята выглядели ничего себе, в джинсах и в курточках, а он в брюках — мешочком, в ботинках — им лет пять, и в сером польском пиджаке. Эх, Шут! Поеду, разыщу когда-нибудь. Но что искать? Полжизни прошло.

Природу я не понимал. Разве что иногда, когда отвлечешься от чего-нибудь. Я отвлекся от карт и увидел, как на голубом, сине-голубом бесконечном поле цветов (цветы маленькие такие, а волнуют, и хочется любить все живое) ползал Пас и резко срывал цветы. Как машина какая-то. Он мешал пейзажу — рукой резко двигал. Пас ползал по поляне в сером свитере, он всегда ходил в сером, наверно, с детства вымазывал все, мать его и одевала в серое, но он — талант, он далеко пошел, может, уже и одевается прилично. Он фантазер, у него всегда были новые мысли. Мы с ним работали в паре: курсовую работу делали, лабораторные. Но иногда он спотыкался на самом простом, и когда я подсказывал, что надо делать, он бил меня в грудь слегка и кричал, что я талант, он даже не так кричал, а: «Ты гений», хотя я им не был, а он был талант, и об этом знали все, но не все признавались себе в этом.

Пас — кличка односложная, придумана коллективно — женился, наверно, любил свою жену. Но как-то, уже на пятом курсе, мы собрались выпить. До чего можно дожить: собраться выпить. Это он придумал.

— Позвони жене, скажи, что у тебя день рождения, — попросил он.

Я позвонил, соврал, соврать было легко — даже непонятно почему, потом мы выпили, Пас даже лишнего выпил; он про жену начал рассказывать:

— Она у меня самая умная, — говорил он. — Но она к тому же — красавица, — он говорил честно, и было видно, что он доволен.

Меня он познакомил с ней, когда они еще не были женаты. Она кормила меня чем-то горячим и вкусным и вела себя так, что мне казалось: она идеал. Я был рад за Паса. Ему я ничего не говорил, вроде ни к чему, рад, и все.

Мы выпили, и я сидел как-то неудобно, на краю кровати, на коричнево-красном одеяле, и мне показалось, что у них что-то не в порядке: слишком убедительно говорил Пас. У них родилось двое детей — мальчик и девочка. А потом они развелись. Когда я видел ее, уже после свадьбы, то заметил в ее лице что-то лишнее, какую-то строгую черту. Хотя разве можно винить черту. У них раскололось, но мне кажется, что они не виноваты. Может, ни в чем не виноваты.

«Вы — будущее науки!» — еще стояло в голове.

— С бубей ходи, если нету хода, — говорил Учитель. Раньше он был просто Игорем, но после того, как начал обучать нас игре, мы его ласково прозвали — Учитель. Достойного в нем ничего не было. Он не кричал никогда, но говорил разными голосами: обычным или высоким, когда хотел, чтоб из-за него волновались. Этот второй голос был сам по себе приятным, мягким, но Игорь подпускал в него колючие, обидные ноты. А когда обучал нас, то эти ноты почти никогда не подпускал, а объяснял теорию вкрадчивыми интонациями.

— В пичку ходи, в пичку. Теперь смотри: прорезали, добрали и добили на неиграющий козырь.

— А как записывать?

— Каждый записывает сам себе. Пишем после каждой игры. Но это — потом, сначала — правила.

По всему было видно, что Учитель играл сильно. Хотя другие не говорили о нем особенно лестно.

— Лучше ложиться, — учил он. — Стоя играют только сильные игроки.

Он имел в виду карты класть.

— Открывай карты. Без одной.

— Почему без одной? Мы играли в открытую, он подсказывал, мы думали, ходили. И в конце играющий оставался без взятки.

— Без двух, — говорил Учитель. И играющий не добирал двух взяток. Учитель игру видел до конца. За это мы ему все прощали. Мы хотели назвать его теоретиком, но помешала молва.

— Как наш Учитель играет? — спрашивали мы у старшекурсников. Уже все знали, что мы его зовем Учителем. Старшие, правда, звали его по-прежнему — Игорем.

— Так себе, — говорил один из них.

— Скверно, — говорил другой. — Как не везет, так проигрывает.

Мы долго еще хотели назвать Учителя теоретиком, но все было против. Через полгода мы догнали его и в теории, и в практике. В первой партии на деньги пришлось проиграть. Я играл немного слабее остальных. Потап и Шут «болели». За столом сидели и кумиры. В этой партии Учитель помогал: подсказывал, когда был на прикупе или когда «ложились». Моего восьмидесятикопеечного проигрыша он не взял.

— Не проигрывай, — дал он последний урок.

Учеба кончилась. Весной мы стали играть сильно. Иногда приглашали его:

— Учитель, пойдем, поиграем.

— Что ж с вами играть, вы ж шулера. Вы ж «на лапу» играете.

Иногда он садился с нами и даже выигрывал. Он был довольно хитрый. Он присоединялся к нам чаще тогда, когда мы не стремились выигрывать, а садились только потому, что это хорошо так же, как плыть в теплой морской воде. Он как будто бы чувствовал, что мы не настроены выигрывать… У каждого игрока должны быть сильные стороны.

В деревне наступила весна. Мы уже съехали оттуда, а Шура Корсиков все еще оставался. Он снимал отдельный дом — флигель. Кроме него, там жило еще много временных. Но временные к творческим не относились. Они были как бы для колорита.

За столом сидели четыре мертвеца. Тазик, Шут, я и Шура Корсиков. Светало. Лампочка еще горела, но через окна начал вползать дневной свет. Пока еще тусклый. Но уже освещал руки и лица. Руки и лица были желтыми. Лица некогда рассматривать, а вот руки — восковые. Такие красивые, сухие, желтые руки. Все периодически поплевывали на пальцы: к утру карты стали плохо держаться в руках, может, пальцы высохли. Лампочка всю ночь светила так слабо. Она висела прямо над столом, но светила еле-еле. Ватт на пятнадцать, может, на двадцать пять. Но не больше. Все было праздником, кроме этой лампочки. Приходилось напрягать глаза, а вместе с ними и душу. Но это уже позади. Уже в окна свет начал давить, лампочку скоро можно и выключить.

Вечером было красиво. В окне, слева от меня, появилась звезда на синем небе. Так празднично стало внутри. В доме становилось прохладней. Но кто-то был на побегушках — тоже из факультетских, — он растопил, стало так тепло, мы сняли лишнюю одежду, так хорошо стало, а потом кто-то заметил, кажется, Шут:

— Лампочка у вас плохо светит.

Потом про нее забыли, а потом опять вспомнили, и она испортила праздник, как уважаемый человек, который пришел, когда его не ждали. Но бог с ней, с лампочкой. Она вначале и, кстати, была. Звезда появилась в окне, видно было. Если б лампочка яркая, звезду, может, и не увидел бы никто. А так увидели. А потом, тот, что на побегушках, — какой золотой парень — принес похлебать чего-то горячего.

— Ешьте! — сказал он и улыбнулся хорошо так, было видно, что ему не жалко похлебки. Бывают же счастливые минуты в жизни.

— А ложек нет? — спросил Шут.

— Сейчас.

Он пошел на кухню и принес оттуда три ложки.

— Сейчас и четвертую принесу, если отмоется.

Тазик наклонился над столом и отхлебывал через край:

— Тепленькое.

Мы сидели в горнице — квадратная такая комната — как раз горница. Когда мы проходили кухню, заметили, что она очень маленькая и не очень чистая. Много места занимала плита и лежанка. Они были холодные, но нам понравились, потому что оттуда могло исходить тепло; и вот сейчас оно исходило, и парень принес четвертую ложку.

— Вымыл, — сказал он и сердито посмотрел на ложку. Он убрал миски и больше к нам не заходил. Он был не очень чисто одет, не очень изысканно, но он был человек в душе, и никто из нас не забудет его.

Утром часов в девять появилось солнце. Мы перешли в кухню, потому что солнце светило в кухонное окно. Мы туда и стол перенесли. Как он туда вошел? Мы продолжали играть. Шут начал уставать, но так постепенно, что в нашем выигрыше можно было не сомневаться. Играли мы с Шутом каждый за себя, а жили на одни и те же деньги. Если выигрывал один, то это значило, что и другой сегодня не останется без обеда. А если у одного деньги кончались, а у другого — нет, то это все равно, что они ни у кого не кончались. Книг мы не покупали, конечно, остального — тоже; а есть всегда хочется.

Откуда-то появился Потап. Он принес «БТ». Мы закурили. Курить было хорошо. Обволакивало, как любовью.

— Хватит играть, — сказал Потап, и никто с ним не спорил. Мы доиграли и вышли на улицу. Было тепло. Лучи солнца ворвались в нас, как бы для того, чтобы не исчезло ощущение счастья, которое появилось после сигаретного дыма. «БТ» кончились. Мы пошли поесть в шашлычную. Там мы взяли по гуляшу с теплой и жиденькой картошкой. Первое и второе блюдо сразу. Шут облизывал ложку с обратной стороны. Мы тоже взяли ложки, чтоб из тарелки все выбрать. Мяса на порцию было много-много. Мы наелись. Мы здесь и раньше обедали. Здесь всегда хорошо кормили. Вышли на улицу. Потап и Шут покурили, солнце как-то помутнело.

— Что будем делать? — спросил Корсиков.

— Кто его знает.

— Пойдемте играть, — предложил Тазик. Мне не хотелось. Шуту, наверное, тоже.

— Может, не будем, — неуверенно сказал Шут.

Но кто-то настоял, тоже как-то ненавязчиво. Все согласились. Нам опять стало весело. Мы пошли играть.

Летом надо было сдавать сессию. Мы надеялись, что это дело временное и скоро кончится. В сессию мы играли. Однажды повторился известный анекдот.

— Завтра экзамен, — объявил Человек.

— Какой экзамен? — спросил Потап.

— Теоретическая механика, — сказал Человек. Это был второй или третий экзамен, а первым сдавали исторический материализм. Преподаватель, может, и не знал, что мы из одной компании, но у него были записаны наши пропуски, и они совпадали. Их было больше, чем посещений. Первым преподаватель подозвал Шута. Это грозило полным провалом. Самым способным среди нас был Потап, Шут был сильнее меня в технических науках, но в общественных он был совсем слаб. И его вызывали первым.

— Социальная революция, — назвал преподаватель первый вопрос из билета Шута. Шут начал серьезно:

— Социальная революция — это когда люди уже не могут, — он замялся, — когда им не терпится…

— Чего не терпится? — рявкнул преподаватель. Было видно, что к нашему приходу он подготовился.

— Они уже не могут, — показал Шут на свою грудь ладонью, — им восстать хочется за лучшую жизнь. У них внутри… горит, — Шут доверчиво посмотрел в глаза преподавателю. Но чувствовалось, что преподаватель подавил его. Шут опять замялся.

— Что внутри горит? Как с похмелья?

— Я не пью, — виновато сказал Шут. «Хоть бы не сказал, что в карты играет», — подумали мы.

— Продолжайте, — сказал преподаватель.

Но Шут уже сомневался в своем ответе и в своих знаниях.

— Людям нужны идеи, — сказал он ни с того, ни с сего. — Они должны поверить в эти идеи.

Мы слушали внимательно, и нам казалось, что зря Шут это слово ввернул — «поверить». Оно, наверно, тут лишнее. Шут тонул. Он начал говорить отрывками, часто останавливался, поправлял сам себя. Иногда преподаватель переспрашивал его и говорил удовлетворенно:

— Ага! — И через время опять. — Ага! — Было видно, что Шут уже не думает, а только говорит, а думает, наверно, одно: «Поговорю побольше, может, тройку поставит». Шут закончил. В аудитории тихо стало, как в лесу бывает. Но мы еще надеялись.

— Вам двойка, — сказал преподаватель и поставил двойку в зачетку. Когда он поставил Шуту двойку в зачетку, мы перестали сомневаться. Говорили, вроде, в зачетку двоек не ставят. Что ж он написал у Шута в зачетке? Шут ушел. Я был вторым. Мне он тоже «неуд» в зачетке написал. А когда в общежитие пришел Потап тоже с «неудом» в зачетке, мы уже играли. Мы посмеялись над «неудами», но мы уже поняли, что сессию придется как-то сдавать, иначе выгонят.

Пересдать истмат договорился Потап, но когда пришло время, он начал отказываться.

— Ну, что ты, Потап?

— Я ничего не знаю, — говорил он слегка раздраженно. У него такое бывало, что говорил сердито. Он видел, как мы с Шутом готовились, книжки читали и первоисточники. Он ничего не читал. Уговорили его с большим трудом. У нас было слишком хорошее настроение, а так бы вряд ли уговорили. Нашли мы преподавателя. Он нам обрадовался.

— Учили? — спросил он.

— Учили, — заговорщически сказал Шут, как будто он стал богом в этой науке.

— Учили, — забурчал я.

— Видно, что готовились, — посмотрел преподаватель на Потапа.

Потап был в галстуке и в курточке на «молнии». «Молнию» он расстегнул как раз так, чтоб галстук хорошо было видно. А мы с Шутом не брились давно, так и на экзамен явились. Шут и вообще редко брился, а я, наверно, зарос.

— Вы что, молодой человек, протестуете? — спросил меня преподаватель.

— Нет, я не протестую, — не понял я, о чем идет речь, — я и экзамен выучил.

— А что ж вы заросли безобразно?

— Да он забыл, наверно, — сказал Шут.

— А вы б ему подсказали.

— Да я б подсказал, но он медленно зарастал, я и не заметил.

— И родители у Вас есть? — спросил он меня.

— Есть. Он посадил нас всех рядышком, пожурил меня за неправильное отношение к родителям и к старшим. Он говорил с чувством, мне было жалко его, я б мог и наголо остричься, не только побриться, мне было все равно. Он понял, что я каюсь. Шут тоже каялся. Шут сказал, что если и не знает в тонкостях теорию, то это не страшно, он знает основы и убежден. Шут говорил не так, но смысл был таков, и преподаватель поставил ему тройку. Мне он тоже тройку поставил. А последним вышел Потап. У него было четыре.

Лето прошло. До зимней сессии еще как до второго пришествия. В этом году нас поселили в общежитие, на занятия можно не торопиться, в общежитии тепло. В нашу комнату стали приходить «клиенты». Под «клиентами» подразумевались те, кто пришел проиграть, или те, у кого есть деньги, а то и все подряд. Часто приходил Пас, и мы садились играть сразу после занятий. Но с Пасом не очень интересно, у него денег — не больше трех рублей, а играть он готов хоть всю ночь. Поэтому с Пасом садились не всегда, только когда очень хотелось. Пас хорошо подыгрывал, не ошибался, выбирал лучший ход. Но когда заказывал игру, то, как будто играл против себя. С одной стороны, варианты он просчитывал до конца, а с другой — ходил без всякого здравого смысла, по наитию. Его фантазии были нам непонятны. Но они ему не вредили, потому что он не расплачивался до конца. Сколько есть при себе, столько отдаст, а остального не жди. Мы никак не могли привыкнуть к этому.

С Пасом играть не очень интересно. Папиросы он все выкурит почти мигом. Он дымит и дымит, не разбирая, свои они или чужие. До конца не докуривает и складывает. А потом, когда все выкурит, ищет «бычок» пожирнее, выкуривает его, потом опять ищет «бычок» пожирнее, но второй уже менее жирный, потому что более жирный выкурен, потом опять ищет пожирнее, потом уже и искать нечего, а он так старательно ищет, смехота, да и только; найдет что-нибудь, два раза куренное, и радуется.

— Жирный, — говорит, — иди сюда. Курнет раз — и все. — А прикидывался жирным. И опять ищет, роется аккуратно так в горке. Потом играют все. Потом Пас забывает, что «бычки» уже кончились:

— Сейчас найдем жирненького. И ищет аккуратно: — Что-то одни худенькие остались. А уже ничего не осталось. Наверно, скоро утро. А кто-нибудь заметит, что Пас «бычка» ищет — уже и искать нечего, — и тоже ищет. Бывает, что останется всего три «бычка», они когда-то были окурками, а сейчас стали трубками. Все поищут-поищут — там, конечно же, ничего нет, — потом поиграют, потом опять ищут. И знаете, бывали случаи, что находили.

Пас не только много курит и не платит долгов, но и много ест. Что всегда нас удивляло: живет, собака, дома, а придет в общежитие — объест всех. К утру он становится голодным, и все поест, что под рукой. Комнату обшарит, если сало найдет, то и без хлеба съест, пальцы жирные оближет:

— Сальцо. А сальцо, кстати, все любят. Пальцы у Паса короткие, кисть сильная, и, когда кто-то бросает хлеб на стол, он всегда отхватит большой кусок, еще и с корочкой. «А-а!» — заорет, хвать только — и все. Не любили мы его за это. «Кровожадный!» Ему хлеб хватать — это как развлечение, а нам есть хочется. Но мы его не любили только в ту минуту, когда он хватал хлеб и обдирал кусок. А потом прощали, потому что он мог и поделиться. Кроме того, он жил дома и наши заботы о хлебе насущном не мог понять до конца. «Сытый голодному не товарищ».

Следующим летом Пас неделями оставался в общежитии и стал совсем общежитским, ел вместе с нами и даже похудел. Интересно, как ему родители разрешали пропадать неделями, где попало.

Обычно каждый из нашей компании кормил другого в трудные минуты, хотя бы для того, чтобы партнер мог продолжать игру; но Пас почти никогда никого не кормил. С годами денег в его кармане не прибавилось. Но нищета не сломила его жизнерадостной натуры. Когда мы заходили в столовую, и там стоял приятный запах, он радовался:

— Пахнет.

Когда там стоял неприятный запах, он все равно радовался:

— Пахнет дешевым, — говорил он. Ел он быстро, рывками, но выбирал не спеша: присматривался, принюхивался, надоедал раздатчицам:

— А можно понюхать?

— У нас все хорошо пахнет.