Любовь и небо

В десять часов ночи мы были уже на месте. Вся центральная площадь была заполнена военными. Нам определили место сразу за колонной офицеров, а сзади двигалась пехота.

Мороз крепчал, и чтобы не замёрзнуть, вся площадь танцевала.

И ещё прошёл час, прежде чем руководители определили порядок прохождения войск торжественным маршем.

Наконец, раздалась команда, и колонны двинулась с места. Брусчатка, добросовестно очищенная от снега, звонко звучала под хромовыми сапогами с набитыми на подошвы жестяными пластинами. «Ча – чак – чак!»! – отмеривали мы шаги, приближаясь к центральной трибуне, на которой в гордом одиночестве стоял сам Командующий.

За три линейных до генерала прозвучала команда «строевым – марш», и строй увеличил амплитуду движения ног, а на счёт два – сдёрнул карабины с плеч на руку и вскинул подбородки вверх направо. И каждый, согласно инструктажа, косил на грудь четвёртого человека, считая себя первым.

Промаршировали вполне прилично, однако Командующий не согласился с моим мнением. Вызвав к себе командиров батальонов, он с добрых полчаса высказывал им своё недовольство, а потом приказал повторить всё сначала.

Короче, в общей сложности мы сделали ещё шесть заходов, промёрзли до костей, на чём свет проклинали привередливого хозяина и думали только о тепле.

Уже стало светать и появились первые прохожие, когда, наконец, всех отпустили по домам. Как

До Бердска доехали, непонятно, но обморожений ни у кого не было.

Через день состоялся новый выезд. Чтобы как-то уберечь личный состав от жгучего холода, нам разрешили накидать в кузова грузовиков соломы, и хотя тепла от неё было, как от рыбьей чешуи, мы считали, что едем с комфортом.

7-го ноября состоялся дебют в участии авиационного училища в военном параде. Чётко отбивая шаг, мы лихо прошли мимо многолюдной трибуны, демонстрируя высокую строевую выучку и отдавая дань героическому революционному прошлому великого народа.

А через неделю в личном деле каждого участника парада появилась запись об объявленной Командующим благодарности за наше терпение, лишения и невзгоды.

В эти суматошные дни я ни на минуту не забывал о двух Светланах, бесцеремонно вторгшихся в мою судьбу. И если первая любовь в своих нечастых письмах скупо и коротко сообщала о своём житье-бытье, то вторая откровенно радовалась каждой встрече, и только бестолочь не могла бы догадаться, что девушка влюблена.

Странно, но это обстоятельство мне льстило, а сердца не трогало. Вот ведь какая щекотливая ситуация! Ну, где эти флюиды, которые могут заставить перераспределить любовь между особями?

Накануне отъезда домой я получил, наконец, увольнительную. Прежде, чем зайти к Светлане, пробежался по местным магазинам и закупил подарки. Не с пустыми же руками появляться в родительском доме, где отсутствовал целых два года.

Как всегда, местная Светка откровенно обрадовалась моему визиту. В голубеньком халатике в цветочек, в домашних тапочках на босу ногу, она выглядела привлекающе красивой. Каштановые волосы ниспадали за плечи, и тёмные брови – крылья ласкали взор. Она будто горела волшебным внутренним светом, источая аромат нетронутого женского тела.

– Как долго ты не приходил, – обняла она меня за плечи. – Целых сто лет, противный.

– Это точно, – согласился я, – но ведь ты знаешь, что мы не распоряжаемся своим временем.

– Всё равно нехороший.

– Ах, так! – сжал её я в своих объятиях. Она охнула и, не удержав равновесия, мы оба упали на её кровать. Дикое желание пронзило меня, словно электрическим током. Голубок мой напрягся, его головка поднялась и жёстко упёрлась макушкой в ширинку. Светка не могла не почувствовать его биения, зажмурилась и откинула подбородок назад.

Я в исступлении покрывал её лицо и плечи страстными поцелуями, а рука непроизвольно стала расстёгивать её халатик. Она не оказывала никакого сопротивления, и это меня поощрило к более решительным действиям.

Материю, прикрывающую сдобные, как булочки, груди, я стащил своими зубами и жадно лизнул обнажённую тёмную сосочку. Светлана призывно застонала, раздвигая длинные ноги, и потянула меня к себе. Дрожа от возбуждения, я лихорадочно искал сближения, и она помогала мне в этом, приподняв свою попку кверху.

И вдруг всё рухнуло. Заскрипели под чьими-то ногами промёрзшие половицы, хлопнула сенная дверь, и мы испуганно отпрянули друг от друга.

Я присел к столу, будто по тревоге застёгивая брюки, а моя подружка, поправив покрывало, подошла к трюмо и занялась причёской. Через минуту в комнате появилась лошадиная морда Катерины Господи, как не повезло! Ну почему бы ей по дороге не поскользнуться?

– О, – да у нас гости! – с радостью воскликнула она вместо приветствия. – Давненько вы к нам не заглядывали. И как поживает казарма с потенциальными петушками?

Это она наших пацанов петушками назвала.

– В общем-то, нормально, – ответил я. – Как учили в первом классе. Только курочек маловато. Так что… нерегулярно.

Катька опешила, соображая, как реагировать на явную дерзость, но решила не возникать.

– Вот и пришёл бы с обещанным приятелем, – напомнила она о своей давнишней просьбе. – И я бы была при деле, и вам не мешала.

– Господи, о чём ты говоришь, – неубедительно возмутилась Света.

– Ладно, ладно, – примирительно сказала Катерина. – Замнём для ясности. А у вас, говорят, каникулы светятся? – обратилась она ко мне с вопросом.

– Есть такое дело, – подтвердил я сообщение сарафанного радио. – Завтра уезжаю в отпуск.

– И долго без вас придётся скучать?

– Никак не меньше месяца, – ответил я с гордостью.

– Вот счастливчик! – позавидовала Катерина и обратилась к Светке:

– А ты чего присмирела? Ставь-ка самовар для дорогого гостя.

Но я решительно отказался:

– В другой раз, девушки. А пока прощайте, дел перед отъездом невпроворот.

Мы вышли со Светой во двор, остановились у калитки и взялись за руки.

– Ты напиши мне, хорошо? – попросил я виноватым голосом.

– Хорошо.

Мы помолчали, не находя нужных при расставании слов. Я привлёк её к себе и поцеловал:

– До скорого свиданья, Света.

– До скорого…

С тех пор мы с ней не встречались. Никогда. Лишь через два года, когда я уже летал в строевой части, на адрес родителей пришло письмо с сообщением о том, что она вышла замуж…

Холодным зимним утром поезд благополучно дошёл до места назначения. Несмотря на пасмурную погоду, настроение у всех было отличное. Прежде, чем разбежаться по домам, мы ещё раз уточнили время и места встреч друг с другом. Вовка Забегаев жил от меня почти рядом, Дружков – в получасах езды, а Девин – в Копейске, небольшом шахтёрском городке Челябинской области.

У Дружкова через неделю ожидалась свадьба, и он с каждого взял слово, что мы обязательно будем участвовать в его торжестве.

– Я вам приглашения пришлю, – пообещал он, когда мы вышли на привокзальную площадь.

В десяти минутах от станции жила моя сестра Мария, можно было бы забежать, но после некоторых колебаний я всё же решил взять курс на отчий дом.

Подхватив небольшой серенький чемоданчик, я бодро зашагал через знаменитый на всю округу своим криминалом Порт, давший начало современному городу. Построенный в восемнадцатом веке как пересыльный пункт для каторжан, он был расположен в небольшой впадине, и видимо по этой причине получил название Челяба, что в переводе с башкирского означало «яма». Потемневшие от времени бревенчатые дома хранили за своими стенами немало жутких историй и пользовались дурной славой. Это была зона повышенной опасности не только для детского здоровья. Наша барачная пацанва, закалённая в междоусобных драках, и та избегала появляться в здешних местах в одиночку. Портовые отлавливали смельчаков, очищали карманы и нещадно лупили.

Вражеские тылы я миновал без приключений. В светлое время здесь было относительно тихо.

А вот и трамвайная линия – граница, разделяющая сферы влияния портовых и барачных. Дальше – снежное поле, на краю которого виден мой дом. Взглядом я отыскал наши окна, слегка прикрытые ветвями деревьев. Эти яблони лет шесть назад я тайком экспроприировал у хозяев плодово – ягодной станции. Растения прекрасно прижились и ещё при мне дали первый урожай. Теперь они заметно подросли и сравнялись с коньком барачной крыши, с которой в детстве мы с удовольствием прыгали в снежные сугробы.

Словно верблюд, почуявший воду, я прибавил шагу и через пять минут, заметно волнуясь, уже стучал в знакомую до мелочей родную дверь. Лязгнула щеколда самодельного запора, и на пороге появилась мама. Чуть пополневшая, в тёмно – синем платье и в цветастом переднике, она в первый момент не узнала человека в военной одежде. Улыбаясь, я шагнул вперёд, и она припала к моей груди и заплакала:

– Господи, как тебя долго не было!

Я легонько гладил её чёрные кучерявые волосы, подёрнутые сединой, и был счастлив от мысли, что есть место на земле, где меня всегда ждут и всегда рады.

– А где же отец, где Юра? – спросил я её, осматриваясь.

– Да где же им быть, если не на работе и в школе. К вечеру все соберутся.

Несмотря на протесты, мать приготовила на скорую руку популярные уральские пельмешки. Как же иначе? С дороги человек. И пока хлопотала у плиты, мы, перебивая друг друга, делились новостями. Ей всё было интересно: и про инструкторов, и о быте, и о товарищах, и о питании и о самолётах. Об авариях я умолчал, полагая, что с её эмоциональным характером подобная информация может повредить.

За разговорами время бежит быстро. У каждого из нас была ещё куча вопросов, когда в комнату ворвался Юрик. Швырнув портфель на кровать, он кинулся мне на шею и осыпал поцелуями:

– Здравствуй, братишка! Ух, как здорово, что приехал! А я ждал – ждал, да все жданки проел. Ну, рассказывай…

– Наговоритесь ещё, – перебила его мать, довольная бурной встречей сыновей. – Садись к столу, тебе через час во Дворец идти. Он же у нас в музыкальной школе обучается, – это уже ко мне, – не забыл?

– Да ну её к чёрту, чтоб она сгорела. Наказание какое-то. Все, как люди, на улице, а ты не моги. Сиди, как приклеенный, и пиликай. Не пойду!

– Я тебе не пойду! – пригрозила мать. – И не чертыхайся! Мал ещё.

– А что, не правда, что ли?

– Может, и правда. Только я тебя, дурачка, вывести в люди хочу. Вон, посмотри на Иван Лексеича. Так играет, что заслушаешься! И от людей почёт и уважение, и на свадьбах подрабатывает. Какой ни на есть, а прибыток в доме.

– Да хватит тебе, вечно ты меня носом тычешь в дядю Ваню.

Не знаю, чем бы закончилась перепалка, но я тоже вставил слово и поддержал мать:

– Коней на переправе не меняют, Юра. Раз уж запрягся, тяни лямку до конца. Кто знает, что пригодится в жизни?

– Вот-вот, и ты туда же, – надулся Юрик, но быстро остыл и примирительно произнёс:

– Ладно, мам, наливай борща…

Весть о моём приезде быстро распространилась по участку и добралась даже до сестры. К нам потянулись мои старые друзья – братья Григоровы, Ванька Муратов, Витька Черепанов, Галка Куликова и даже Натка Воронина, с которой когда-то у меня был лёгкий флирт. Заглядывали и соседи, очень уж хотелось посмотреть на живого курсанта.

К вечеру всей семьёй нагрянули Евдаковы. Маша выглядела настоящей примадонной. В каждом движении, повороте головы, взмахе рук угадывалось изящество и вальяжность. Её муж, крепко сбитый, подвижный и весёлый человек, явился в форме, полагая, очевидно, что двое военных за столом смотрятся лучше. Из уст Александра Михайловича тотчас посыпались анекдоты. Знал он их великое множество и на любую тему. А его дочка Люсенька, восьмилетнее очаровательное создание из бантов и кружев, уже сидела на моих коленях, смаковала конфету и делилась новостями из второго «А» класса.

Вскоре пришёл с работы отец. Он почти не изменился, был такой же стройный, сдержанный, неторопливый. Мы крепко, по-мужски, обнялись, троекратно расцеловались, он отстранился и с гордостью произнёс:

– Ну, хорош, ну, орёл! Мать, накрывай на стол, праздновать будем.

За рюмкой снова пришлось повторить свой рассказ о курсантской жизни и всех её перипетиях. В глазах у слушателей виделся неподдельный интерес, я находился в центре внимания, и только племянница Люська игнорировала наши разговоры, с увлечением играя с куклой, которую я привёз ей в подарок.

Как всегда, отец быстро захмелел, стал куражиться и снял с себя рубашку. Жарко ему стало.

– А что, мать, давай-ка споём нашу любимую. Для гостей дорогих. Не дрейфь, я подтяну, – подмигнул он жене поощрительно.

Откашлявшись, мама встала из-за стола и начала, подбоченясь:

– Коперник целый век трудился,

Чтоб доказать Земли вращенье.

– Дурак, он лучше бы напился,

– подхватил третью строчку отец в унисон с запевалой, обняв её за покатые плечи,

– Тогда бы не было сомненья.

Ах, наливай, брат, наливай,

– глядя на отца, импровизировала мать,

И всю до капли выпивай.

Ах, наливай полнее, брат,

– а отец ей в ответ:

– Ты знаешь, пить всегда я рад.

Певцы посмотрели друг на друга, словно советуясь, продолжать ли дальше, сделали многозначительную паузу, и задорно, с озорством и какой-то лихостью завели припев:

– По рюмочке, по рюмочке,