Любовь и небо

– Здравствуй, сестричка! – подыграл я ей. – Глазам своим не верю. Какими судьбами?

– Да вот, выдался свободный денёк, решила навестить своего братца, – очень натурально врала она, прикасаясь щеками к моему раскрасневшемуся лицу. – Если товарищ капитан позволит, то и переночую у вас.

– О чём разговор, – расцвёл капитан в улыбке. – Гостевой домик в вашем распоряжении.

«Вот это да! – восхитился я про себя. – Ну, Светлана, ты и даёшь!».

– Спасибо, офицер, вы настоящий мужчина, – польстила ему Светка, подцепила меня под руку и сказала:

– Ну, пошли. Мне столько рассказать не терпится.

Не торопясь, мы двинулись в сторону полевой гостиницы – домику, стоящем на отшибе, а дежурный с завистью провожал стройную девичью фигуру.

– Ты и представить себе не можешь, как я рад твоему приезду, – с восхищением посмотрел я на девушку. – Ну, рассказывай, как у тебя дела.

Света уселась на врытую в землю скамеечку, я опустился рядом. Будто демонстрируя свои безупречно ровные, жемчужные зубы, она сообщила об успешном окончании первого курса, о предстоящей поездке к родным, поделилась планами на будущее.

– Закончу училище – обязательно поступлю в медицинский, – мечтала она вслух. – Говорят, что медики пользуются льготами.

– Хорошая идея, – поддержал я её. – Мне тоже хочется в военную академию. Но только когда это будет.

– А ты знаешь, я почему – то уверена, что у тебя всё получится. Ты такой большой и сильный, – накрыла она ладонью мою руку. – Вот увидишь. Пойдем, погуляем?

Мы неторопливо удалялись от лагеря вглубь смешанного леса, и воздух, густо замешанный на запахах хвои и разнотравья, будоражил мысли и порождал дерзкие, рискованные идеи.

Меня мощно, словно магнитом, притягивала к себе эта необыкновенная девушка. Так и подмывало подойти, обнять её сзади, прижать к горячему, кричащему от страсти телу, уронить в высокую траву и целовать до одурения.

Пластичные, соблазнительные движения её рук, срывающих цветы, неосторожно приподнятое платье при наклонах, оголяющее стройные лодыжки, длинная коса, свисающая через плечо, возбуждали до крайности. Но внутренний голос подсказывал, что этого делать нельзя, иначе волшебная идиллия наших чистых взаимоотношений может мгновенно рухнуть.

– Посмотри, какая прелесть! – нарушила Света затянувшееся молчание, указывая под молодую берёзку.

У корневища, выстроившись, как на параде, стояли три боровичка в тёмно-коричневых шлемах и белых костюмах.

– Я, пожалуй, их с собой заберу, славный супчик получится. А вот и ещё. Вот глупая, не догадалась корзинку с собой прихватить, – с огорчением поругала она себя. – Ведь знала, что грибной сезон в разгаре.

Светкина добыча уместилась в моей фуражке, и пока мы возились с грибами, напряжение спало и пульс стабилизировался. Да и руки были заняты. Обнимать девушку было не чем.

– На ужин не опоздай, – напомнила она о времени.

– А и верно, – посмотрел я на часы, – пора выдвигаться на передовые позиции.

Мы благополучно доставили грибную удачу, Светка осталась в гостинице, а я поспешил в столовую.

– Как там, на гражданке, что рассказывает твоя подружка, – встретили меня ребята. Их – то не проведёшь, сразу раскусили, что никакая она мне не сестра.

– На западном фронте без перемен, – односложно ответил я, – Светку бы только покормить, с утра ничего не ела.

– Какие проблемы, старик, сейчас уладим. Герка! – обернулся Дружков к соседу. – Слетай в хлеборезку, объясни ситуацию.

Через четверть часа я уже расставлял перед моей гостьей тарелки: макароны по – флотски, хлеб, масло, сыр и чай в эмалированной кружке:

– Подкрепись курсантским пайком.

Светлана застеснялась, но после недолгих уговоров быстро справилась с едой и с благодарностью отставила посуду в сторону.

Вечером на открытой площадке, приспособленной под летний клуб, демонстрировали какой-то фильм. Чтобы не смущать девушку и избежать к себе повышенного внимания со стороны курсантской братвы, мы пришли после киножурнала и уселись на последней скамейке, как это обычно делают влюблённые парочки.

Содержание картины совершенно не помню. Наверное, потому, что голова была забита решением вопроса, как поступить дальше. Оставить девушку в гостинице одну казалось неприличным, а ночевать рядом с таким лакомым кусочком – опасным.

Словно уловив мои тайные мысли, Света спросила у входа в дом:

– Ночевать здесь будешь или в казарму пойдёшь?

– Разрешили здесь. Кто-то ведь должен охранять мою сестрёнку, – смутился я и, наверное, покраснел.

– Тогда пойдём.

Мы вошли в комнатку, и Светлана распорядилась:

– Я лягу вот здесь, – указала она на узкую солдатскую кровать между окном и дверью. – Не возражаешь?

Приказав мне отвернуться, она быстро разделась в темноте и юркнула под байковое одеяло. Я последовал её примеру, улёгся на диван и затаился у противоположной стены. Густая бархатная ночь нас разлучила, и только полнолицая луна с любопытством заглядывала в окно, пытаясь рассмотреть, чем занимается уединённая парочка.

Вслушивался в темноту и по поверхностному дыханию девушки понял, что она не спит. Может быть ждёт от меня каких-то действий? Ведь ночь – надёжный союзник любви. Что, если встать, подойти к ней, присесть на краешек кровати, погладить шелковистые волосы, наклониться, найти желанные губы и раствориться в море наслаждений. А вдруг она скажет: «Но, но, дорогой мой дружок, ты слишком размечтался!». И тогда произойдёт землетрясение, и рухнет скрупулёзно возводимая мной башня сладких грёз, и я превращусь в жалкого, униженного оскорблённого.

– Тебе не холодно? – забросил я в темноту пробный камешек и замер в ожидании.

– Всё отлично, спасибо курсантик. Спокойной ночи.

– Приятных снов, – ответил я в темноту и усмехнулся: какое, к дьяволу, спокойствие, если в двух шагах от тебя лежит распластанное, мёдом пахнущее тело феи. Фал мой в трусах озабоченно заворочался и потянулся к Светкиному ложу.

«Не дури, – мысленно сказал я ему, – это не такая девушка. Если ты посмеешь её тронуть сегодня, я тебе последние уши оторву!».

«Ух, какой грозный, – недовольно проворчал он. – Ты совсем забыл, что куй железный, пока горячий».

«Не занимайся словоблудием, тебе это не к лицу. Ты у меня всегда горячий, а пока поостынь. Сегодня не твоё время».

«Ну, если ты так решил, – разочарованно произнёс он, – тогда конечно». И нехотя свалился набок.

Шальные мысли и не потерявший надежду на наслаждение фаллос не давали уснуть до рассвета. Я вслушивался в мирное дыхание Светланы и только волевым усилием заставлял сдерживать желание. И даже провалившись в пустоту, взбудораженный мозг рисовал одну картину фантастичнее другой…

– Курсантик, – разбудил меня сладкий голосок девушки, – пора вставать. Царствие небесное проспишь.

Ей почему – то нравилось называть меня «курсантиком». Я этому не противился. Было в нём что-то уменьшительно-ласкательное, нежное.

Она стояла уже одетой у распахнутого окна, расчёсывала пряди шелковистых волос, и лучи утреннего солнца пронизывали её тоненькое ситцевое платьице, высвечивая, как рентгеном, стройную изящную фигуру.

Наскоро одевшись, я выглянул в окно. В лагере уже вовсю бушевала жизнь. Со стороны кухни тянуло сизым дымком и готовой едой. Я почувствовал зверский голод, будто ночь провёл на разгрузочных работах.

Сполоснув лицо и прихватив вымытую посуду, я направился в сторону столовой, наказав девушке никуда не отлучаться.

– Я мигом, – сказал я, закрывая за собой дверь.

Жареная картошка с отбивной Светлане понравились.

– А у вас ничего, жить можно, – сказала она, откладывая вилку в сторону и принимаясь за какао. – Так хорошо спалось на свежем воздухе.

«А ведь ты блефуешь, – подумал я, соглашаясь. – Не поверю, что рядом со здоровым, сильным самцом можно преспокойно уснуть. Тоже, небось, маялась полночи. «Она и приезжала именно за ЭТИМ», – только сейчас догадался я. Вот уж поистине правда: если тебя ночью ни разу не обозвали нахалом, то утром непременно окрестят ослом.

С разрешения дежурного по лагерю я проводил Свету до нашего малюсенького вокзальчика.

– Пиши, – попросила она, высунувшись из окна. – Я буду очень ждать.

– Обязательно, – заверил я, с грустью вспоминая бездарно проведённую ночь.

Паровоз истошно свистнул, выпустил облако пара, звонко лязгнули буфера, и подруга моя уехала.

… «Як-11» – скоростная машина. Строгая и, простите за гиперболу, умная. Если почувствует слабину со стороны хозяина, непременно подставит и, как норовистая лошадь, сбросит седока на землю.

Как – то нежарким августовским утром я находился в квадрате, сидел на скамейке и наблюдал за зоной, где пилотировал Женя Девин. Самолёт был на приличном расстоянии и невооружённым глазом просматривался с трудом. Для этого на моей груди висел восьмикратный бинокль, но следить с его помощью за целью одно мучение.

Летал Жека аккуратно и грамотно и не раз отмечался Широбоковым за чистоту в технике пилотирования. Вот и в это утро у него всё получалось тип – топ. Между фигурами практически не было разрывов, и пилотаж выглядел, как законченное произведение.

Девин выполнил петлю и пошёл на боевой разворот. Наверное, он потерял скорость на выводе, потому что самолёт вдруг завис на несколько мгновений и свалился в штопор. Как правило, эту фигуру мы выполняли в контрольных полётах, и в задании Жеки она не значилась. Значит, свалился он не по своему желанию. Однако такого штопора я ещё не видел. «Як», словно юла, быстро вращался вокруг вертикальной оси и неохотно, словно кленовое семечко, терял высоту. Не отрывая от него глаз, я крикнул руководителю полётов:

– Товарищ майор, в третьей зоне самолёт в штопоре!

Офицер резко развернулся в указанном направлении и немедленно запросил:

– 317-й! 317-й! На связь!

Ответа не последовало, эфир молчал. Я неотрывно наблюдал за самолётом до тех пор, пока он не скрылся за верхушками сосен.

Майор выскочил наружу, прыгнул в УАЗик, коротко приказал:

– Наблюдающий, за мной!

И мы рванулись в сторону предполагаемого падения Девина. Вслед за нами, как привязанные, неслись санитарная и пожарные машины.

Минут сорок нам потребовалось, чтобы отыскать небольшую полянку среди леса, на которой почти целым, но с искорёженным винтом, лежал на брюхе самолёт, а на крыле, белый, как мел, сидел Жека.

Метрах в ста от него, зацепившись за верхушки деревьев, свисала перкаль спасательного парашюта.

Из машин выскочили люди и наперегонки устремились к Девину. Но первыми около него оказались майор и лагерный доктор. Бегло осмотрев потерпевшего внешне, док раскрыл саквояж, достал стакан, плеснул в него прозрачной жидкости и сунул её в руку Женьке.

Пей! – приказал он. – Пей, говорю!

Женька послушно опрокинул спирт в рот и даже не поморщился. Через минуту лицо его порозовело, и уже осмысленно он огляделся.

– Ну, вот и хорошо, – с удовлетворением сказал док и повернулся к майору:

– Теперь с ним и поговорить можно, шок у него прошёл.

Как всегда после лётного происшествия, в лагерь нагрянула комиссия по расследованию аварии во главе с генералом, представителем Главного штаба ВВС, и начальником училища. На ковёр был вызван и сам возмутитель спокойствия. Волнуясь (не без этого), Девин рассказал, как потерял скорость на выходе из боевого разворота, как завис в воздухе, как почувствовал, что рули управления на поведение самолёта не реагируют. Ему бы немного подождать, выдержать паузу. Умный ЯК с его передней центровкой, так или иначе, самостоятельно перешёл бы на пикирование, набрал бы скорость. Женька про эту особенность знал из рассказов инструктора. Но не выдержали нервы, дрогнуло сердце, когда он считал с приборной доски показания указателя скорости. Стремясь исправить допущенную ошибку, он решил свалиться на крыло, надавил на левую педаль и отклонил ручку управления влево. Этого было достаточно, чтобы самолёт закружился в чрезвычайно опасном вальсе.

Девин сразу сообразил, что находится в штопоре, и в соответствии с инструкцией поступил правильно, поставив рули на вывод.

Однако предполагаемого эффекта не произошло. Он трижды повторил необходимые в этом случае действия, но продолжал крутиться волчком.

Как позднее выяснила комиссия, курсант оказался в плоском штопоре, выход из которого был принципиально иным, чем из крутого.

Из-за дефицита знаний разобраться в этих тонкостях Девину не представлялось возможным. Находясь в стрессовой ситуации, он перестал следить за показаниями приборов, а когда взглянул на высотомер, понял, что времени хватит только на то, чтобы отстегнуть привязные ремни и покинуть самолёт.

Ему крепко повезло, нашему Жеке. При дефиците высоты купол парашюта только частично наполнился воздухом, и если бы не верхушки деревьев, за которые он зацепился, не избежать бы курсанту в лучшем случае серьёзных травм.

Правильно говорят, что от судьбы не уйдёшь: кому предопределено расстаться с жизнью в космосе, тот не утонет в реке.

По распоряжению высокого начальства на полёты во всех полках наложили запрет. Курсанты под руководством инструкторов с утра до вечера занимались углубленным изучением и повторением действий в особых случаях, регламентирующих безопасность полётов.

Лейтенант Широбоков за аварию в экипаже отделался строгим выговором, но крепко переживал. Однако своих доверительных отношений с нами не потерял, и мы его зауважали по-настоящему.

Жека тоже первое время ходил, как в воду опущенный, но постепенно стал оттаивать. Особых репрессий против него применено не было, если не считать такого же, как у инструктора, строгача. Что поделаешь, у нас только мёртвых не наказывают…

В суматохе повседневных дел как-то незаметно наступила осень. По утрам уже подмораживало, однако физзарядку личный состав выполнял всё ещё без гимнастёрок. Во время пробежек под сапогами хрумкала пожухлая подмороженная трава, опавшие, всех цветов радуги, листья осин и берёз. Невысокое солнце лениво катилось над горизонтом и так же лениво прогревало застуженный за ночь воздух.

Все ребята из нашей группы успешно сдали экзамены по технике пилотирования, отличились и в теоретических дисциплинах, но призового места в эскадрилье занять она не могла, поскольку числилась аварийной. Мы это понимали и потому особо не расстраивались.

А с Широбоковым Сергеем Александровичем нам явно повезло, потому что это был инструктор от Бога…

В конце сентября мы благополучно вернулись на зимние квартиры и немедленно были задействованы в караульной службе. В увольнение ходили редко. Всегда находилась авральная работа, связанная с подготовкой к зиме. По ночам, как студентам, приходилось разгружать вагоны с продовольствием и топливом. В казармы возвращались под утро, уставшие и грязные, и злые, как черти. Отдыхать приходилось по три-четыре часа в сутки.

И всё же, несмотря ни на что, настроение у ребят было приподнятое, через пару недель, максимум – через месяц, предстоял краткосрочный отпуск с выездом на родину. Известие исходило из источников, заслуживающих доверия: Мишка Звягин завёл роман с женой начальника отдела кадров, и она, обеспокоенная предстоящей разлукой, проболталась как-то в промежутках между любовью.

В связи с предстоящими каникулами курсанты всё свободное время отдавали подготовке парадно-выходной одежды. Мундиры украшали отполированные, сияющие солнцем значки, определяющие человека в причастности к авиации и спорту. Особое место отводилось погонам. По примеру старшекурсников тряпичную, канареечного цвета окантовку заменяли полосками золотого шитья, и смотрелись они не хуже офицерских. Начищенные пуговицы, петлицы и бляхи создавали праздничную атмосферу. Подвергались доработке и головные уборы. Широкие, как у грузин, козырьки фуражек укорачивались на два пальца, на манер мичманок, а тульи поднимали, отдавая дань последнему писку армейской моды. Всё это скрывалось от бдительного, всевидящего ока эскадрильского старшины. В случае обнаружения «криминала» виновник подвергался экзекуции в виде внеочередных нарядов.

Радужные мечты о близком отпуске с треском разбились о приказ Командующего Сибирским округом об участии курсантов в праздничном параде, посвящённом годовщине Великого Октября. По этому случаю все работы, наряды и увольнения сократили на – нет, а взамен предложили жёсткий план строевой подготовки, предусматривающий практические занятия на плацу чуть ли не круглые сутки.

Курсантов выверили строго по росту, и я оказался в первой шеренге четвёртым справа. Составили стандартную «коробку» – восемь человек по фронту и восемь – в глубину.

И началась форменная муштра, начиная с одиночной подготовки и заканчивая прохождением строевым шагом мимо импровизированной трибуны. Львиная доля времени уходила на отработку приёмов с оружием. Команды «на плечо», «к ноге», «на караул» по отдельности выполнялись сносно, но никак не могли добиться синхронности в строю.

Безобразно, понимаешь, по оценке капитана Безгодова, соблюдалось равнение и только упорные тренировки могут спасти нашу честь от позора.

После каждого часа занятий объявлялся десятиминутный перерыв на перекур. Естественно, никаких сидячих мест на плацу иметь не положено, и к концу бесконечно длинных занятий мы выматывались до предела. По ночам казарма содрогалась от мощного, глубокого храпа мертвецки спавших курсантов.

За неделю до ноябрьских праздников нашу славную «коробочку» загрузили в студебеккеры и после отбоя повезли в Новосибирск на генеральную репетицию.

Я уже бывал в этом красивом городе с широкими площадями и улицами, и сразу же узнал театр оперы и балета, куда мы выезжали по плану культурно – просветительной подготовки. Если мне не изменяет память, мы смотрели тогда балет Чайковского «Щелкунчик». И я долго ходил под впечатлением грустной сказки, похожей на жизнь.