Помоги проекту - поделись книгой:
— Геродот рассказывает, что северные страны Европы были самыми многолюдными после Индии. Северные народы, которых называли гиперборейцами, занимались охотным промыслом, скотоводчеством и хлебопашеством. Знали ремёсла и особенно были известны любовью к познанию природы. Они были носителями высоких ведических знаний. С берегов Геродотовского моря, теперешнего полесского края, вышел великий индусский реформатор Рама. Ален-гипербореец привёл с севера целую школу учёных, которые стали в Греции кастой священников и основоположников этики Аполлона и Дианы на Делосе.
С севера, из словено-гетской земли прибыл в Грецию Орфей, основатель городов, учитель искусств и ремесел. С севера принёс Прометей свет, за что его нещадно покарали.
Прометей, первый цивилизатор Греции, прикованный к Кавказской скале, по словам Эсхила, жаловался: «Боги, мне содеяна обида! Послушайте, я пострадал ради смертных. Благодаря мне из зверят, которыми были, они стали людьми. Слепые и глухие они слонялись без права и порядка, не умели строить дома, пещеры были им единственным убежищем. Жизнь ускользала от них, а они не постигали ни часов, ни времён года. Я научил их понимать движенье звёзд, дал знаки для письма и символы для счёта. Одарил их памятью, матерью муз, научил их промыслам. За что же покарал меня завистник Зевс? Разве что за свет, сближающий людей с Богами?»
Греческие писатели сами свидетельствуют, что жившие на севере народы принесли в Грецию не только некоторые искусства, но и целую религиозную систему, науки и ремёсла. Словенские народы, как, например, куреты, квириты, или кривиты пользовались руническим письмом задолго до прибытия в Грецию веницианского Кадмуса. Их постройки напоминали циклопические, отличаясь необычайной прочностью. В их поселениях, например, на горах Олимпийских, Геликонских и Пандейских сразу же появились религия, музыка и философия, которыми впоследствии славилась Греция.
Из кривитов-кривичей вышел Аполлон и занимался религиозным просвещением. Орфей (orfeos — тёмный) вероятно слепой, как Гомер, своим красноречием укрощал диких зверей и сдерживал дикость варваров. Под волшебные, завораживающие звуки его лиры поля превращались в города (греческое: город — paleis). Ален, Тамарис и Линей так же, как и Орфей, своим красноречием убеждали туземцев отказаться от человеческих жертвоприношений Богам и полностью отречься от людоедства.
Есть народы, как и отдельные люди, призванные быть не только мессиями человечества, но и его искупителями. Таков народ гетов со всеми своими ответвлениями. Прометея за его благодеяния к людям распяли на скале Кавказа. Орфея разорвали пьяные и обезумевшие женщины. Фессалийские (фракийские) пелазги за неприятие примитивных верований были разбиты греками и утоплены в море. Троя, словенское поселение между греков было уничтожено греками. Наконец греки, изведя своих давних учителей и цивилизаторов, изничтожив, постарались опорочить их перед историей, лживо приписывая им нечеловеческие обычаи и чародейства.
Прежде чем стать носителем Вед и до своего мессианства, народ гетов и сам претерпел немало внутренних изменений и реформ.
Первым реформатором был Зарада. До него в обычае у гетов было общее имущество и женщины. Народ занимался только собирательством и охотой. Зарада научил ремёслам и ограничил свободный выбор жён, а жёнами мужей, до одного раза в год. Ежегодно имел право муж поменять жену и жена мужа. День этот был назван Купальем, потому что в этот день желавшие любить и жениться, проходили очищение огнём и купанием в воде. И у каждой пары была возможность уединиться.
Зарада учил, чтобы никто не пользовался чужим трудом. Каждый следил за порядком в своей семье и дома был полным хозяином. За обиду, нанесённую соседу, наказывал народный сход. Но семьи начали умножаться, и постепенно установился патриархат, неограниченная власть главы семьи. Причём патриархи неохотно отпускали кого — то от себя, и семьи разрастались до 100–200 душ. Собственность в семье стала собственностью патриарха, как и все женщины семьи. Возникло общее недовольство.
Но объявился другой реформатор — Багавей, который возвысил касту жрецов. Появилась диктатура жрецов. Земля, как принадлежащая Богу, стала собственностью главного святилища, а также повсюду появились вспомогательные провинциальные святилища. Все и родители, и дети должны были работать на Богов и святилища. Самой священной стали считать работу хлебопашца. Символом её стал белый бык, которому жречество воздавало особое почтение.
Но вскоре пахарь-земледелец был принижен до безголосой скотины, за которую думает хозяин. Чтобы потушить нарастающий бунт, жрецы пошли на уступки: уравняли свои права со старейшинами родов. Появилось духовно-аристократическое правление, оно прикрывалось волей Богов, издавало от их имени свои приказы, имея целью лишь свою пользу. Власть жрецов и старейшин крепко и надолго села на холке народа. В то время начали происходить нападения соседних кочевых народов, защита от которых создала третье сословие — военное. В правление кроме жрецов и старейшин вошли воины.
Если приглядеться к содержанию наших народных сказок, то эту историю можно найти, переданную в символах. В крестьянской семье, например, родится Катигорошек, самый сильный силач в мире. Подрастает и идёт уничтожать зло на земле. По дороге знакомится ещё с двумя или тремя богатырями, у которых вызревает заговор, погубить его и столкнуть в бездонную пропасть. Но Катигорошек рано или поздно выбирается из пропасти и, посрамив своих друзей, берёт в свои руки руководство над миром, которому даёт покой и счастье.
Под господством старейшин и жрецов, которое охраняли воины, земледельца в греческой символике замещают фигурой одноглазого циклопа, а позже глупым и слепым Полифемом.
Но это ещё не всё. Чужеземцы, которых сначала принимали как гостей на наших землях, начали порабощать словенские народы. А высшие классы, аристократия и духовенство слились с этими чужаками.
Та же история, как и в Италии, где задолго до основания Рима жили высококультурные этруски. Чужеземные дружины завоевали их, превратили в рабов и, переняв от них культуру, очернили этрусков перед историей как диких и никудышных людей. О поражающем искусстве, промыслах и науке, о высокой просвещённости этрусков можно узнать только из раскопок их городов и захоронений. Этрусская цивилизация погибла в войнах с чужаками. А потом римляне безжалостно уничтожали любые памятники этрусской культуры, их книги и творения их гения. Этрусская культура исчезла. Рим или молчал о ней или осыпал ругательствами и унижением.
Под ударами чужеземных войск пришла в упадок и наша культура, особенно во время крещения словен норманнами.
Надо понимать, что мифология многих народов ничего общего с теософией не имеет, примером может служить латинская мифология. Это, чтобы стало понятней, что из нашей мифологии относится к теософии, а что является лишь знаком пройденной народом истории.
Есть легенда о Сатурне, что во время его правления на земле был золотой век. Сатурн — Бог патрициев. Легенду эту, конечно, сложили патриархи, вспоминая своё давнее и беспредельное господство. И напрасно некоторые видят в этом пессимизм классических народов, у которых сначала век золотой, потом серебряный, медный и железный… Чем дальше, тем всё хуже. Нет, эту историю надо рассмотреть в совсем другой плоскости.
«Сатурн начал есть своих детей».
Эту басню придумала каста жрецов-священников, готовя заговор против ортодоксального всевластного патриархата. Установленный потом латинскими жрецами порядок передал власть в руки богатых семей, «одарил старших братьев правом Божественным и людским», но при этом оскорблял и лишал прав землепашеское братство. Образовались патриции (господа) и плебеи (мужики).
Патриции тонут в избыточности и роскоши, а плебеи в благодарность за кровавую работу получают плети и розги. В латинской мифологии говорится, что Венера, жена плебейского Вулкана, стала встречаться с патрицианским Марсом. Вулкан, не в силах стерпеть унижение, обвивает спящих Венеру и Марса сетью и вытягивает их на свет, чтобы произошедшее было явным для всех. И это был упрек Аполлону, как хранителю права. Весь Олимп встревожился. Аполлон побледнел от унижения. Одни Боги смеются, а другие выражают злость и возмущение.
В трудном положения Юпитер, аж голова трещит. Как примирить недовольство в массах? Тут и растущее недовольство черни, и яростное упорство патрицианских Богов…
— Вулкан и Меркурий не дают мне покоя с тех пор, как Марс с Венерой попались в сетку.
— О, Наивысший, — просит Меркурий, — встань на нашей стороне и народное дело будет выиграно.
— Наивысший проголосует, но будет шесть голосов против пяти, — ответил Юпитер. — Что делать? Голова трещит, что делать! Моя голова разрывается, но я сотворю Минерву. Вулкан, бей молотом в голову вот тут, тут!
Вулкан выполнил приказ. Когда, испуганные зрелищем отцеубийства, сбежались Боги, то увидели новорожденную Богиню, вооружённую с головы до ног, исходящую из затылка Юпитера. Так родилась Богиня мудрости — Минерва.
— Плебеи требуют прав, — напомнил Меркурий.
Стали голосовать. Шесть против шести!
— Мне полагается двойной голос! — крикнул Юпитер.
И дело народа было выиграно. Довольный Юпитер потирал руки:
— Так, ну, теперь им надо ещё право на землю! Кстати, лично поговорю с Юноной и думаю, что она предоставит также право свободной женитьбы.
Меркурий, который исполнял обязанности почтальона, понёс весть на землю. И плебеи получили права человеческие и гражданские. И все это стало результатом несоблюдения прав Богами, после залёта Венеры и при попустительстве Юпитера — примерно так объясняли жрецы.
Меркурий, Бог купечества и предпринимательства, носит рубашку нараспашку, служит всем, кто платит: и людям, и Богам, небу и земле. Покровительствует и ворам, и мошенникам. Под его эгидой выросла новая аристократия — денежная. В её ряды вошли те, кого опекал Меркурий. И на права для этого сословия Боги, от имени своих клиентов и патрициев, вынуждены были согласиться.
И хотя Юпитер давно и по-своему решил земельное право, это право и до сих пор несправедливое. И вопрос будет актуальным, пока каждый народ не станет хозяином своей земли, пока каждый, кто поливает своим потом пашню, не станет законным и признанным её властелином со святыми на то правами.
И это же время уже неподалёку!
V
Иван Иванович замолчал, а я предался размышлениям, нас окружила молчащая тишина, и в неё откуда-то доносилось тихое хоральное пение. Сперва пение было такое тихое, что сливалось с ударами сердца и крови в жилах. Но я напряг слух, прислушался, дальний хор, словно рос и набирал всё большую выразительность. Когда звучание этих голосов стало приближаться, я вопросительно посмотрел на Ивана Ивановича.
— Это поют наши старцы, — сказал он спокойно.
— Как! Неужели эти подземелья заселены людьми? — удивился я.
— Да. Жизнь в этих подземельях идёт прежняя, старосветская. Вам же приходилось слышать в народе, да и читать в так называемой этнографической литературе о провалившихся городах, храмах, монастырях. Разве вы не слышали про невидимый город Багоцк, это здесь, около Полоцка? Второй такой город около Гомеля, описал российский писатель под названием Китеж. На землях, которые до кривичей населяли готы, такие города существуют…
Я удивленно смотрел на Ивана Ивановича и уже не знал, как всё это понимать, настолько всё услышанное и увиденное было необычным. Я провёл рукой по лицу, чтобы убедиться, что всё это не галлюцинация, не сон… Но чувства меня не обманывали…
Иван Иванович встал и, открыв дверь в стене, повёл меня по длинному и широкому проходу, и мы оказались в большом и светлом зале. В зале не было ни свечей, ни ламп, но всё освещал чудесный свет, словно из ниоткуда. Стены были заполнены книгами и свитками рукописей. Подойдя к одной из полок, Иван Иванович взял древний пергамент:
— Вот свидетельство путешественника, который был в наших краях за несколько сот лет до арабского писателя Масуди, который кое-что из старых книг вписал в свои книги. Здесь говорится о городах и святынях словенских. Руин этих городов и святилищ археологи никогда не обнаружат, наши города удивительным умением древних инженеров опущены вглубь земли, как и эта наша святыня, этот зал, в котором мы сейчас находимся. А в пергаменте вот что о ней написано:
«Одно из святилищ построено на горе, это чудо света, многие говорят, это пример искусного применения разнообразных камней в архитектуре. Там собраны чудесные и бесценные драгоценности, а также знаки, показывающие будущее».
— Всё, что здесь написано — истинная правда! — сказал Иван Иванович, убирая рукопись. — Сейчас я схожу к нашим старцам. Можете пока осмотреть эту уникальнейшую в мире библиотеку.
— Извините, а кто эти старцы и как они живут здесь?
— Взгляните на этот зал, — ответил Иван Иванович, — здесь нет никаких осветительных устройств, но в зале светло и тепло. Это потому, что стены зала покрыты элементом, похожим на вещество, из которого состоит Солнце. Под таким светом и растения, и люди могут жить без ущерба для здоровья. Этим элементом оштукатурены стены. У элемента и другие удивительные свойства: кто находится под влиянием его света — не стареет, организм не теряет гибкость, и человек остаётся всегда в одном возрасте, и потому бессмертен.
Мы находимся на глубине около тысячи метров от поверхности земли, но дышим лёгким воздухом. Чудесный элемент способен поглощать излишки углекислого газа. Древние учёные ушли с поля дикой борьбы на земле и живут здесь, занимаются наукой и экспериментами в своих обширных и хорошо обставленных библиотеках и лабораториях. Работают, ожидая время, когда можно будет выйти к своему народу.
Созданы условия, при которых любой предмет можно разложить на первоначальные элементы, а из них создать необходимое вещество. Например, из воздуха и воды можно сделать камень, золото или жир. Тот же булыжник может стать хлебом, а воздух — любого вкуса маслом. Это очень важное открытие наших старцев, оно сможет решить на земле многие социальные вопросы…
В этот момент где-то вдали раздался звонок, Иван Иванович пожал мне на прощание руку:
— Вам, любителю книг, думаю, скучно тут не будет.
Я, не теряя времени, стал рассматривать книги. Отдел библиотеки, в котором я находился, состоял из трудов старинных арабских, греческих, индусских и египетских писателей. Огромные фолианты, написанные на пергаменте и шелковых тканях, занимали все стены. А внизу, у стен в дубовых, инкрустированных серебром ящиках разложены были свитки, писанные на разных языках. На мраморной доске посреди зала был план библиотеки, я увидел, что отдел словенских книг находится в третьем зале налево. Я поспешил туда.
И тут какой-то легкий, словно от колокольчика звон привлёк моё внимание. Я поднял голову и увидел, что из стены выступает массивный каменный блок в форме стола, с глубокими выемками внизу. На столе в ряд стояли блюда из жёлтого металла, а на них свежие фрукты и закуски, посредине красовалась бутылка со «Старкой». Подойдя к столу, я увидел записку с почерком Ивана Ивановича, такого содержания: «Уважаемый Друг. Всё, что найдете на этом столе, только что приготовлено с помощью открытия наших учёных. Попробуйте, годится ли для употребления. Ваш Иван Иванович».
Я сел за стол и убедился, что вся закуска отличалась высоким кулинарным искусством. Жаркое было горячим и сочным, с приятным ароматом дыма. Фрукты удивительно свежие. А «Старка» тянулась из бутылки, как маслина, и расходилась по организму волнами приятного тепла.
Перекусив, я направился в словенский отдел библиотеки. Богатство, которое я здесь увидел в свитках и фолиантах невозможно описать. Здесь был и фолиант полоцкой летописи, писанной рукой княжны Евфросиньи, и летописи многих других древних периодов жизни нашего народа. Увидел собрание научных трудов Зямельчица, состоявшее из четырёх книг, каждая разбита на семьдесят два раздела. Книги располагались по содержанию: моральное право, гражданское и государственное право, история народа и антология лучших литературных произведений.
Целый отдел библиотеки состоял из книг, написанных глаголицей, которая, как мне показалось, была на пятьсот лет старше других словенских грамот, похоже, что знаки её развились из каких-то словенских иероглифов. Тщательно обработанные таблицы развития письменных словенских символов показывали не только перемены в формах символов, но давали одновременно и хронологические данные. И похоже, что начала словенской письменности можно найти в конце четвёртого тысячелетия до нашей эры.
Интересно было проследить по таблицам, как из человеческой фигуры (рисованной в иероглифе полностью) появлялся знак «аз» — «я», наше нынешнее большое «А». И от человеческой фигуры остались внизу только две палки, а поперечина — это память о рисованном когда-то поясе. Удивительно прочно держался многие тысячелетия знак змеи, и сохранился до наших времён в словенской букве «зело». А также знак жука в букве «ж», которая и ныне напоминает собой насекомое.
В отделе архитектуры видел удивительно изящные сооружения, так называемого гетского стиля. В отделе письменности христианских времён с особым почётом хранились рукописи первых христианских апостолов Кирилла и Мефодия. И надо сказать, что эти апостолы действительно перевели Святое писание на словенский язык. Но словенской письменностью, так называемой кириллицей ещё за добрых четыре сотни лет до них пользовались различные христианские сектанты, например, манихейцы, павликианцы и месальянцы.
Все эти сектанты также писали греческими буквами по-словенски, подгоняя их к словенской речи. И переводу канонических книг на словенский язык предшествовали различные сказания, например: «Сказание об Адаме», «Книги Еноха справедливого», «Сказание о Ламехе и Мельхиседеке», «Заветы двенадцати патриархов», «Послание Абраама ко Христу», «Евангелие Фомы», «Евангелие Никодима» и много других.
Наконец, измученный пересмотром книг, я решил обойти библиотеку, и с этой целью вышел в другой зал, а из другого в третий и так далее. Пройдя десятка два залов, наполненных книгами, я оказался перед глубокой нишей, в которой была человеческая фигура с блестящими глазами. По мере сближения с ней, глаза фигуры светили всё ярче, причём была в них какая-то притягательная сила. Когда я был на расстоянии метров десяти от фигуры, уже не было сил удержать себя, что-то непонятное, неодолимое тянуло к ней, и даже усилиями воли я не мог остановить себя, и шёл дальше. Фигура была из жёлтого металла, втрое больше естественного человеческого роста. От синеватого блеска глаз фигуры, который был направлен прямо в мои глаза, я ощущал, как тело моё немеет. И вдруг фигура правой рукой ударила трижды в щит, который был у неё на левой руке. Оглушающий тройной звук полностью парализовал меня, и я потерял сознание.
VI
Когда я открыл глаза, то увидел, что лежу в отеле на своей постели в одежде. В окно ярко светило солнце и двумя огненными столпами ложилось на пол перед моей кроватью.
В этот момент кто-то постучал в дверь.
— Да! Пожалуйста! — сказал я.
Открылась дверь, и я увидел на пороге Подземного человека. Он подошёл ко мне и, поздоровавшись, сел у кровати. Взглянув на него, я увидел широкую ссадину на левой щеке, от уха до подбородка. Мне сразу вспомнилось подземелье, и я вскочил с кровати. Старик смотрел твёрдым, стальным взглядом мне в глаза. Его взгляд наводил на меня суеверный страх, и я снова сел на кровати.
Старый молча начал копаться во внутреннем кармане своей жилетки и вынул оттуда довольно помятый конверт, отдал его мне и сказал:
— Это вот записка от Ивана Ивановича.
Я поспешно схватил конверт и, разодрав его, достал записку, в которой было сказано:
«Уважаемый Друг, завтра мои именины, а нынче вечером Свято Купала. Заглядывайте вечерком, поговорим о нашей древней истории. Стол я снова приготовил по своим рецептам.
Надеюсь, что моя кулинария достойна к употреблению. Ваш Иван Иванович.
Я быстро взглянул на стену, где висел отрывной календарь, там была дата 20 июня. Это был день, когда я приехал в Полоцк и вечером гостил у Ивана Ивановича.
— Какая нынче дата? — спросил я у Подземного человека.
— А какая же, это же известно, 23 июня, — ответил он, улыбаясь.
— А когда я у вас был?
— Вы позавчера были у нас, во вторник, а нынче у нас, слава Богу, четверг, завтра будет пятница, день святого Иоанна.
Голос Подземного человека показался мне каким-то скрипучим, действующим на нервы, как ножовкой по железу.
Меня снова объял суеверный страх, и я постарался поскорей избавиться от гостя. Выходя, вместо привычных при прощании слов, он сказал:
— Мы ещё увидимся.
Оставшись один, я вспоминал образ за образом всё увиденное мной, начиная с возвращения в первый вечер от Ивана Ивановича.
Нет, я не спал. Думал, передумывал и вновь приходил к убеждению, что всё это было наяву, всё было реальностью. «Может, я перепутал даты», — подумал я и, чтобы убедиться, вынул из кармана записную книжку. Да, верно: выехал я из Вильно вечером 19 июня, утром двадцатого был в Полоцке. Я позвонил.
Когда пришёл номерной, я спросил его, какая нынче дата?
Прежде чем ответить на вопрос, он быстро заговорил:
— Хорошо, что вы, Паныч, вернулись, а то вчера принесли вам телеграмму, а вас-то не было, и я не знал, что делать с ней. Дата же, Панычку, нынче двадцать третье. Но где это вы, Паныч, пробыли так долго? Как мне сказали, что вы уехали в гости, то я, признаться, и не прибирал, — и он закопошился возле умывальника.
— Кто тебе сказал, что я уехал в гости? — спросил я порывисто.
— Так вот этот самый, что был сейчас у вас, Панычку, Подземник, как его у нас называют.
Тут он спохватился и быстро побежал за телеграммой.
Телеграмма была из дома: «Приезжай назад первым поездом, важные дела», — сообщалось в телеграмме. Я очень обеспокоился, когда уезжал, никаких «важных дел» не предвиделось. Что там? Болезнь? Несчастье? Почему не сказано, какие там дела?
И, так раздумывая, я начал укладывать свои вещи. Потом сел и отписал Ивану Ивановичу на его приглашение, что по причине полученной из дома телеграммы не буду у него на именинах, и, пожелав ему всего наилучшего, отправил записку.
В тот же день, поздно вечером, я был уже дома. Оказалось, никаких важных дел дома не было, и никто из домашних телеграмму мне не отправлял. Хотя на бланке было отмечено: «Выслана из Вильно, принята в Полоцке».
В утренней газете 24 июня я прочёл сообщение из Полоцка такого содержания: «Вчера, 23 июня, вечером, умер местный полоцкий историк и археолог Иван Иванович».
(
Перевод с литвинской (беларускай) мовы:
РАССКАЗЫ
Злые глаза
Трудно поверить, но я очень ясно помню день своего рождения и первые дни жизни моей. Врезался мне в память мой тупой слух, к которому доходили только сильные звуки какой-то скомканной беспорядочной громадой, и мое зрение, которое представляло все окружающее меня на одной плоскости. Дом, стоявший на другой стороне улицы, окно, через которое видно было его, вещи и люди, окружавшие меня, все это казалось мне, находится на одном от меня расстоянии. Много пришлось пережить дней, пока я научился различать, что близко и что далеко. Но наиболее врезалось в мозг и нервы мои то впечатление, которое я получил, первый раз открыв свои глаза на мир Божий: в хаосе множества различных форм — в серой дали заметил я, будто кружилось что-то, чего я не мог назвать, но что все мои нервы наполнила безграничным, ни с чем несравнимым страхом, и я начал жалобно плакать.
Мать моя была очень слабая, разбитая жизнью женщина. Чтобы явить меня на свет, ее слабый организм вытянул почти все свои силы, из-за этого груди ее бывали пусты, и я изнемогал, посасывая их, и в конце оба горько плакали: я с голода, а мать моя — жалеючи меня и, видимо, себя.
На седьмой день моей жизни проснулся я, как обычно, от голода и начал плакать. Мать в эти дни была еще слабее, чем прежде, и у нее в груди было ещё меньше еды. Все-таки она склонилась надо мной, и я впервые заметил ее наполненные любовью добрые глаза. Я замолчал, стало мне как-то тепло и радостно, и, видимо, приветствовал ее детской улыбкой, так-как и ее глаза смеялись мене. Мать наклонилась надо мной, чтобы взять на руки, но, видимо, не осилила поднять меня, потому что я упал на постельку. Вновь попытка поднять, и опять я ударился обо что-то твердое и начал плакать. В конце я всё же оказался на руках и жадно припал к груди, долго сосал я пустые груди, сморившись, бросал сосать, плакал и снова принимался за трудную работу. Мать осыпала меня поцелуями, и на моё личико и руки сыпались крупные, горячие слезы. В конце-концов работа моя дала результаты: я почувствовал на языке какой-то горячий поток и жадно глотал его. Правда, поток этот имел неприятный, горько-соленый вкус, который мне тек в горле, но я унимал им свой голод. Вдруг мать моя как-то вздрогнула и вместе со мной упала на пол. Хотя я не крепко ударился, но первым моим ответом был обычный громогласный плач.
Поделиться книгой: