Помоги проекту - поделись книгой:
Вацлав Ластовский
ЛАБИРИНТЫ
Сборник фантастических произведений
ЛАБИРИНТЫ
I
Уже несколько лет у меня стало обычаем выезжать на неделю-две в какой-нибудь закуток Беларуси для изучения родной старины. Меня давно манил к себе седовласый Полоцк своим романтичным прошлым, уходящим в легендарные времена. И в этом году я решил пару свободных летних недель провести в Полоцке. Моё намерение подкрепило письмо, полученное из Полоцка от тамошнего археолога-любителя Ивана Ивановича, который сообщил, что у него образовался кружок любителей старины из местных жителей.
«В наших вечерних свободных беседах и вправду оживают прошлые века в сказках, легендах и фантазиях…» — писал он мне в своём письме. Вечером того же дня в Вильно я сел в поезд, а на другой день утром уже шёл старыми улицами Полоцка, подыскивая гостиницу.
Днём побывал у Ивана Ивановича, где осматривал интересные изразцы и металлические бляшки из раскопок в древней княжеской усадьбе в Бельчицах. Познакомился там с двумя участниками, как они сами говорили, «Археологического вольного братства». Один из них был местный чиновник, обрусевший немец, которого я знал по брошюре, написанной им когда-то, в пору модного и полезного для чиновничьей карьеры русификаторства. В той брошюре он доказывал, что по-российски надо писать не «Полоцк», а «Полотск» и, что якобы такое изменение древнего названия позволит достичь «обрусения края». После той брошюрки в местной российской писанине завёлся хаос: некоторые начали и вправду писать «Полотск», «полотский» и т. д., а другие пошли ещё дальше и писали «Полотеск». Впрочем, консерваторы и местные жители остались при старом названии.
При нынешнем, личном знакомстве я узнал, что он уже 40 лет собирает материалы и документы краевой истории, что у него две комнаты битком набиты этими материалами, среди которых есть бесценные вещи.
Второй был бывший местный помещик, который оставил хозяйство, распродал землю и теперь жил в Полоцке в своём собственном домике с садом на собственные средства. У его отца были какие-то близкие отношения с васильянами, а он сам интересовался главным образом демонологией, кабалистикой и т. п. Имел, как зарекомендовал мне его Иван Иванович, у себя «чернокнижную библиотеку», которую никому не показывал и не давал читать. Знал он еврейский язык и время от времени заходил в жидовскую синагогу подискутировать.
И мы условились встретиться все вместе с этими, а кроме того и с другими участниками «вольного братства» на квартире у Ивана Иваныча.
Вечером прибыло ещё двое. Местный полоцкий мещанин Григор И., молчаливый, седоусый старец, который упорно говорил только по-белорусски, а иногда притворялся, что не понимает некоторых слов по-русски и, несколько раз переспросив, повторял слово в переводе на белорусский, с особым ударением. Мне его отрекомендовали, как Подземного человека, он изучал различные легенды о подземных ходах и чудесах, сокрытых в них, и умел рассказывать об этом с поражающим реализмом, но, заключая, всегда уточнял: «Да рассказывают, но кто знает, есть ли в этом хоть капля правды».
И, наконец, последним участником «братства» был средних лет учитель городской школы, который интересовался главным образом историей кривичей до принятия ими христианства.
Перезнакомившись, расселись мы за столом в удобных креслах, глубоких и мягких, с широкими подлокотниками. На столе весело шумел самовар, и красовалась бутылка, покрытая пылью и плесенью, с водкой «Старка». На тарелках соблазнительно были разложены всякого сорта копчёности: окорок, зельц, колбасы, которым нет равных в мире, если они приготовлены по старинным рецептам руками белорусских домовитых женщин.
После второй-третьей рюмки Подземный человек подвинулся ко мне и стал доказывать, что гора, на которой стоит Верхний замок — насыпная. Что первоначально это была могила знаменитого властелина всей прибалтийской «ратайскай» Скифии, а позже её увеличили, и там стояла божница, посвящённая Деве-Солнцу, которую чтили здесь в виде огненной птицы с девичьей головой. При этом он достал из кармана и подал мне бронзовую подвеску со стилизованным рисунком, очень примечательного, но невиданного мной доселе стиля. На одной стороне подвески был змеевик, а на другой Дева-Солнце — фигура птицы с человеческой головой, окружённой ореолом.
— Такие подвески в старину часто находили у горы, а эту я сам нашёл в песочке.
В наш разговор вмешался учитель, который сказал:
— Я вижу, что вас удивляет необычный стиль подвески. И я уверен, вы думаете — вот какой грубый примитив! Люди хотели что-то сотворить, но не смогли овладеть техникой, и сделали лишь тень подобия реальных змей. Вот как раз в этом кроется наше самое грубое непонимание старины. Проследите за развитием искусства в Греции: там после грубо реалистичных скульптур Фидия и его современников, после вульгарного классицизма наступает период поздний — византийский. Стиль византийский — это не упадок искусства, а его высшая степень. Первый период принадлежит, как и в развитии религии, к боготворению природы, второй — к изменению природы по своему замыслу и желанию.
В первом периоде человек не уверен в своих духовных силах, и ему кажется, что зверь не только физически, но и духовно сильнее, звериный мир восхищает, человек его обожествляет. А потому охотно украшает свою голову бычьими рогами, тело покрывает медвежьими шкурами или рисует на нём подобия почитаемых зверей и гадов. А по ходу развития культуры человек познаёт самого себя и выше ценит свои духовные силы. Вместе с бычьими рогами он сбрасывает с себя и обожествление реальных форм в искусстве. Начинает сам творить несуществующие формы, устанавливает каноны искусства. Византийское искусство — это искусство более высокой формации, чем греческий классицизм, ибо оно не натуралистичное, а каноническое. То, что мы видим в Греции, повторяется везде, где только цивилизация доходила до высших ступеней: и в Ассирии, и Вавилоне, и в Египте, Индии, Китае и Японии…
Эта подвеска свидетельствует, что и мы, на этой земле, в этом краю, пережили расцвет собственной высокой культуры, которая погибла, которой останки очень редкие, являются лишь тайными знаками, доступные редким, я бы сказал, посвящённым людям. Наше несчастье в том, что в нашем краю нет пригодного для строительства камня или подходящих минералов. По этой причине единственный, подходящий для построек материал — дерево, наши художественные сооружения были деревянные, недолговечные. Наши письменные памятники не на камнях вырубались, а на бересте вырезались, они истлели или сгорели. Скажите, если бы в Египте, Индии, Вавилоне была деревянная культура, то знали бы мы нынче что-то о ней? Нет.
— Вы правы, — сказал помещик. — Наши предки пережили стадию высокой культуры. Как довод могу привести, что до сих пор среди нашего простого народа, который полтысячи лет ходит в чужом ярме, до сих пор имеются собственные названия важнейших небесных знаков. Например, звезду Венеру и сегодня крестьяне называют Чагир. Под названием Чагир фигурирует Венера в Супрасльском календаре XVIII века, где о ней говорится: «Звезда Чагир между всеми звёздами 10 мест в каждом месяце имеет, и трижды приходит на каждое место каждого месяца». Большую Медведицу называют Стожарами. Плеяды — Ситцем, или Утиным Гнездом. Орионов пояс — Кигачами. Три звезды около Млечного Пути называют Пряхами, или Железный Обруч: в голове Млечного Пути знают Касьбитов, а сам Млечный Путь называют Войсковым Станом. Названий этих сохранилось много. А что это значит? Это значит, что было когда-то время, когда у нас процветала астрология, глубокое знание которой было привилегией учёных, но также, видимо, были знания доступные всем сословиям.
Тут его прервал старый чиновник, говоря:
— В моём собрании есть свитки, писанные на бересте непонятными знаками, похожими на руническое письмо. И у меня есть основания утверждать, что так называемые ятвяги были не отдельным племенем, как ошибочно утверждают, а это было название класса посвящённых языческих времен. Звездочёты и звездоведы, а по-нынешнему астрономы, были классом посвящённых жрецов, духовников. Обратите внимание на схожесть понятий, вложенных в слова «ятвяг» и «жрец». Там и тут в образовании слов понятия из еды. Выйдете из этой комнаты на рынок и спросите, где продается еда. Всяк вам ответит — в «ятках». В старопольском языке жертва называется «objata» — опять же в этом слове есть корень, обозначающий еду. Наш крестьянин до сих пор называет приготовленное блюдо — «ятво», а славенское — «яство», «яства». Поляки называют ятвягов — «jadzwingowie». И в этом слове тоже корень — «яд», «яда — еда».
В давние времена между словами «ятвяг» и «жрец» была такая же большая разница, как в нынешнем нашем понимании между словами «священник» и «жрец». Для воюющего, изничтожающего всё языческое христианства, все носители старой веры: и священники, и грубые шаманы, и ворожеи — были одинаково презренными жрецами. Эта староверная, высокой культуры интеллигенция брезговала бороться с варварской новой верой и укрылась в глухих пущах на пограничье староверной и единоверной с ними Литвы. О том, как их выслеживали там, истребляя ежегодно, сжигая постройки и вырезая людей, свидетельствуют российские и польские летописцы. И можно сказать, когда погибли ятвяги, погибла и прежняя дохристианская наша культура.
Здесь опять взял слово Подземный человек:
— Не знаю я, как звали тех посвящённых волхвов дохристианских времён. А то, что они занимались астрономией — это точно. Может, вы знаете про Богинское озеро? Интересное место! Там полно теней и звуков старой жизни. На озере есть полуостров Богино, а потому Богино, что там были знаменитые божницы. В конце озера находятся волотовки — курганы бронзового века, в песчаном урочище. Это место скорби и печали, или по-нашему «могилки», кладбище — называется Жаль-Бор. На острове, ещё до отмены барщины, был высокий курган, а на нём стояла старой веры божница с единым оконцем, в которое луч солнца попадал только ровно в полдень. Курган этот взорвали москали во время польского восстания, думали, что это какая-то крепость. Там, в Богино, в середине горы есть подземные ходы, как под Верхним замком. Прежние веды и старая культура не сгинули. Люди говорят, что под Верхним замком, за могилой неизвестного властителя спрятаны клады с богатствами великими. Говорят, направо от гробницы есть замурованный проход длиною в 60 шагов, а за ним вход в схроны со старыми книгами. Частью писаны они на дощечках, частью на берестяных свитках. Сложены книги в окованных серебром ящиках, внутри обиты кожей. А из той библиотеки вековечной есть вход в сокровищницу. Только очень страшно туда ходить.
Голос его оборвали спазмы в горле, сам он как-то свернулся в кресле, а глаза застыли, будто устремились в неведомую даль.
На момент разговор остановился, а потом понемногу перешёл на знаменитую полоцкую библиотеку, которую, захватив Полоцк в 1572 году, искал Иван Грозный и не нашёл. Которую папа Григорий XIII поручал Пассевино найти и переслать в Рим. И все согласились, что библиотека была хорошо спрятана и до сих пор таится где-то в подземных полоцких ходах. Иван Иванович рассказал, что собственными глазами видел в старых метрических книгах, в архиве витебской лютеранской кирхи запись о том, что игумен Бельчицкого монастыря, перед осадой города Московией, собрал все монастырские сокровища и книги и переплавил вниз по Двине, чтобы сохранить всё это в подземельях Верхнего замка. Старый чиновник даже сообщил, какие книги, вероятно, имеются в сохранённой библиотеке:
— Во-первых, там летопись Полоцкого княжества, писаная рукой св. Евфросинии, истинный список «Повести временных лет». А дошедшие до наших дней копии переиначены и далеки от оригинала. Также там собственноручные писания братьев Кирилла и Мефодия, византийские хронографы и многое другое.
Помещик сказал:
— Васильяне знали, где спрятана библиотека, но боялись, что её заберут и уничтожат иезуиты, скрывали место её нахождения в секрете.
Беседа затянулась до поздней ночи.
Попрощавшись, мы разошлись каждый в свою сторону.
Моя комната в гостинице была на втором этаже, и окно выходило в сад, за которым, на каменном доме, красовался оголовок трубы в форме короны. Полоцкие старожилы говорят, что в старину таких живописных дымоходов в городе было много, но со временем они вывелись, и я сожалел в душе, что родная старина исчезает. В стиле оголовка древней трубы было нечто неуловимое, что напоминало мне стиль подвески, которую показывал Подземный человек. Неужели остатки этого стиля ещё живы? Я повернул голову к окну и задумался. Передо мной, в фантазии начал расти город с огромными постройками в древнем и удивительном стиле…
II
Мой первый сон потревожил тихий стук в окно. Я вскочил с кровати и, подойдя, увидел в окне усатый лик Подземного человека. Он подавал знаки руками, чтобы я открыл окно, и приложил палец к губам, чтобы я не шумел.
Когда окно было открыто, он сел на подоконник, принял понюшку из серебряной табакерки и начал говорить шёпотом:
— Я давно уже знаю ход в скрытую библиотеку, но сам не ходил туда и никому не показывал, молчал, боялся, чтобы не забрали у нас и это последнее богатство. Одевайтесь, пойдем! Я взял с собой свечку, фонари и всё нужное…
Не стоит и говорить, что я быстро оделся и был готов в путь.
Мы спустились по стремянке во двор, отнесли её в сторону, положили на землю, а сами тайком выскользнули за ворота и направились в сторону Верхнего замка. Минут через 20 были на месте. На горе, в сторону Двины, тогда ещё стояли руины замковых построек, в которых до 1839 года размещался Васильянский униатский монастырь.
Говорят, что замок был разрушен лишь в 40-х годах 19-го века. Сначала, по приказу царя Николая I, с него сняли медную крышу и отправили в Петербург на строение Исаакиевского собора, а позже кто-то или ненароком, или умышленно поджёг здание. После пожара десятки лет замок разрушали силы природы. А в 1913 году российское правительство продало руины какому-то москалю-подрядчику на кирпич, и тот разобрал древнюю кладку, а кирпич сплавил по реке в Ригу.
Но когда мы входили в здание, часть его, а именно, левый угол нижнего этажа, имел ещё целые своды. В темноте склепов мы добрались до большого зала, стены которого и потолок были покрыты старыми фресками, местами осыпавшимися, местами стёртыми и ободранными. Справа, между двух отверстий от дверей, была круглая ниша.
— Вот тут ход в подземелье, — сказал мой поводырь и начал руками отгребать насыпанный на добрых пол-аршина щебень. Совместными усилиями мы очистили дно ниши, которое было сделано в огромной каменной плите.
— Это дверь, — сказал Подземный человек и засунул в щель между камней загнутый железный прут, с усилием повернул его. Что-то глухо хрустнуло, и плита одной стороной начала опускаться вниз. Открылись витые каменные ступени, по которым мы спустились вниз при слабом свете фонаря. Когда наши головы сравнялись с концом повисшей плиты, она сама собой поднялась вверх и закрылась при помощи встроенного механизма.
— Кроме меня, из живых никто не знает об этом ходе. Ты вторым узнал о нём и передашь потомкам. Но прежде чем войти в тайные ходы, в которых наши прозорливые прадеды сохранили не только свои культурные, но и большие материальные богатства, ты должен дать обещание, принести присягу на вечную тайну, — говорил он торжественным голосом, с ударением на каждом слове.
Я выразил своё согласие, и он двинулся дальше. Мы шли минут 10 узким, с почерневшими стенами ходом, со многими поворотами, но неуклонно уходящим вниз. На одном из поворотов мой поводырь остановил меня, говоря:
— Помни, после седьмого угла есть западня.
Перед нами, на одном уровне с кирпичной дорожкой, была вправлена дубовая доска на сажень длины и во всю ширину прохода.
— Это доска на вертушке держится, кто не знает, ступит на неё и свалится в глубокую пропасть, а доска сама собой станет на место.
При этом он показал, как это происходит, нажал палкой на конец доски, и та рухнула вниз, открыв чёрное зияние скрытой пропасти. Проводник поддержал этот подвижный мост, а мне наказал вытянуть засунутую за железные скобы со стороны каменного колодца доску, которую мы положили на мост, и перешли на другую сторону, а доску спрятали снова, с другой стороны.
Пройдя несколько шагов, мы нашли в стене низкую чёрную дверцу. Потом была подвижная стена, отодвинув которую, вошли в просторный покой, с каменными скамьями у стен и высоким фундаментом посередине. На нём стоял старинный гроб, известный ещё местами в Беларуси под названием «корст». Это толстая колода с высеченным внутри дуплом, в которое опускали покойника, сверху закрывали плашками от такой же колоды. В особо важных случаях, погребая богатых или заслуженных людей, корст покрывали смолой и «берестили», сплошь опоясывали длинными кусками бересты, как бандажом, а поверху ещё плотно закручивали просмоленными верёвками. Такие корсты сотни лет лежат в земле и не гниют. Прежде я уже видел такие колоды, как-то весной Двина подмыла старое захоронение, и вода то несла течением, то прибивала их к берегу, а крестьяне вылавливали, чтобы снова закопать в землю.
— Это корст, в котором лежит тот, кто достроил проходы, — сказал мне проводник. — Тут ты и примешь присягу, а в знак соблюдению слова поцелуешь в чело эти священные останки.
При этом он зажёг толстую, как хорошая балка, восковую свечу, стоявшую около гроба. Фитиль трещал и дымил, но постепенно разгорелся, и я увидел на гробу сделанную глаголицей надпись: «Я, Яромир, ходы эти работой многой сотворил и пять демонов мощью слов тайных на бдение вечное оставил тут. Пусть вносящего сюда пропустят, а на выносящем исполнится слово».
Мы открыли корст, и моим глазам открылся забальзамированный покойник с густой седой бородой, покрытый златотканой пеленой. Лежал он, повернувшись в правую сторону, одна рука его была под головой, другая лежала на золочёном поясе; левая нога была чуть согнута в колене. Было похоже, что это не покойник, а заснувший старец с серо-пепельным лицом.
Подземный человек сказал мне встать в ногах, а сам встал около головы на ступеньках фундамента. От движения, когда он проходил, заколыхалось пламя свечи, и мне показалось, покойный моргнул глазами.
Среди неописуемой тишины прозвучали торжественные слова присяги, которую читал мне проводник со свитка пергамента, взятого из-под головы покойного.
Слова были такие торжественные, заклятия такие страшные, а окружение такое необычное и неожиданное, что у меня закружилась голова. Мой проводник также стал бледен и весь дрожал. Вдруг он, словно оступившись, упал вниз, и с ним подсвечник с грохотом упал на пол, свеча погасла. Воцарилась непроглядная темнота и тишина. Я стал звать его. Молчание и глухое эхо были единственным ответом на мой зов.
Мгновенно вспомнились жуткие образы из легенд и подлинных происшествий, а также тот факт, что у меня нет спичек. Я понял, что в этой немой тишине и чёрной, до боли в мозгу, темноте, после нервного потрясения нахожусь на грани потери сознания. В мозгах инстинктивно и отчаянно билась одна-единственная мысль: надо быть спокойным, надо быть спокойным! Я сознавал, что сейчас единственное спасение в сохранении спокойствия. И, как лунатик, с протянутыми вперёд руками, пошёл в сторону. Где-то там каменные сиденья.
Я присел и начал глубоко вдыхать воздух. В ушах звенела тишина, в которой тиканье часов в кармане звучало, как ритмичный ход паровой машины, а ещё глухо стучала кровь на шее и висках. Как долго я сидел — не понять, это могла быть и одна минута, и целая вечность.
Наконец решился найти своего проводника, при нём спички и фонари. Я слез с лавки и пополз на руках и коленях. Сразу нащупал кладку, на которой я недавно стоял, и пополз вокруг неё, так как не мог сообразить, с какой стороны нахожусь. За вторым поворотом рука наткнулась на что-то мокрое и клейкое. Я подумал, что это кровь, что здесь неподалеку лежит мой проводник, и осторожно протянул руку вперёд. Сначала наткнулся на массивный металлический подсвечник, а потом на лежащее тело. Я подался ближе, нашёл запястье. Пульса не было, голова была мокрая и холодная.
В боковом кармане куртки я нащупал спички и радостно начал зажигать их, но руки были мокрые и дрожали, спички ломались и только искрили. Переломав штук десять, я спохватился, что их в коробке немного, и силой воли стал успокаивать себя. Усилие дало результат, аккуратно извлечённая спичка… загорелась, открывая жуткую картину: передо мной лежал навзничь мой проводник с разбитой и окровавленной головой. От правого глаза до уха зияла страшная кровавая рана. Спичка догорела и погасла. Тут я заметил, что кроме спичек, у меня больше нет ничего. Куда проводник поставил свой фонарь, я не заметил.
Спичек было всего лишь несколько в коробке, и я решил использовать их с безмерной осторожностью. А для этого опять пополз по кирпичам. После долгих поисков был обнаружен и зажжён фонарь. Свет фонаря подтвердил печальный факт смерти моего проводника. Он действительно оступился и, падая, ударился виском об острый выступ подставки фонаря, которую тяжестью своего тела опрокинул.
Поднимая тяжёлый фонарь, я заметил на нём внизу надпись: «Воспринимающий, прими следующего из чаши тайн испившего».
III
Прочтя дивную надпись, я старался понять её значение, и показалось, что она говорит про некий закон, царящий в этих подземельях. Возможно, Подземный человек согласно этому закону заплатил жизнью за раскрытие тайны? Впрочем, факты говорили, что он стал «вторым, испившим из чаши скрытых знаний». Меня охватило суеверное благоговение к окружающим стенам и предметам. Я был объят со всех сторон тайными, сознающими свою мощь, силами. И эти тёмные древние стены, и чёрный дубовый гроб с останками неизвестной мне, но, безусловно, гениальной личности, и это таинственная надпись, и наконец, труп малоизвестного, но всё же близкого и дорогого мне человека, окутывали душу тысячами хрупких, но тягучих нитей неведомых тайн.
А главное, я был здесь, в этих лабиринтах единственным живым существом. Я обернулся, чтобы ещё раз взглянуть на пожилое, но приятное лицо Подземного человека. Каково же было моё удивление, когда я не увидел его на земле, где момент тому назад он лежал. Это ужасно встревожило и поразило до самых глубин всю мою сущность. Я всё больше ощущал бессилие, словно оказался в неведомых путах.
Поражённый новой тайной, я искал своего проводника и поднял вверх фонарь, осматривая подвал. Но тела нигде не было. Зато я заметил, что помещение, в котором я нахожусь, имеет треугольную форму, и треугольник, сужаясь, сходился вверху высоким сводом. Мне вспомнилось описание словенского храма в Ретре, который представлял трёхгранную фигуру, как и поселение при храме, которое было с трёх сторон огорожено, а с каждой стороны по трое ворот: на восток, юг и север.
Вспомнилась также дискуссия в молодёжном кругу. Один уважаемый учёный, который был среди нас, утверждал, что именно в треугольной форме была построена знаменитая, воспетая Гомером Троя, что все храмы и святилища старой словенской веры, посвящённые Величайшему, отцу Богов, назывались Троя.
Но скоро мысли вернулись к моему незавидному положению в этих склепах. И только я принял решение вернуться назад той же дорогой, как вдруг что-то скрипнуло за спиной. Вздрогнув, я обернулся и увидел раздвинутую стену и между двух её половин, на фоне непроглядно-чёрной тьмы прохода… человеческую фигуру в белой одежде и с белым митроподобным клобуком на голове. Я застыл на месте и уверен был, что это галлюцинация. А тем временем белая фигура начала ко мне приближаться. Глядя расширенными глазами на неё, я с немалым удивлением распознал облик Ивана Ивановича. Первым моим движением было выразить свою радость и поделиться пережитыми тревогами, но он, словно понял мою мысль, торжественным поднятием руки сдержал мой порыв, говоря:
— Не нарушай почтительности места этого словами суетными. Иди за мной!..
И мы молча скрылись в проходе, из которого вышел Иван Иванович. Он шёл впереди, а я за ним. Тут я разглядел, что белое его облачение было в форме длинной широкой рубашки с широкой пурпурной каймой на подоле и рукавах. Клобук был также подбит снизу, на отворотах козырька, пурпуровой тканью. Мы шли размеренным, ровным шагом, по причудливо изогнутому широкому проходу, на стенах которого были потускневшие от времени изображения и какие-то надписи, обрамлённые орнаментами. Брусчатка была сложена из четырёхгранных каменных плит. Так в молчании прошли мы не менее двухсот шагов, и оказались перед глухой стеной, которой заканчивался проход.
Иван Иванович поднял руку вверх и тростью, на которую опирался, сильно нажал на вправленную в свод розетку над крюком. Глухая стена, перед которой мы стояли, дрогнула и начала опускаться вперёд. Перед нами открылся круглый зал, стены и потолок которого были покрыты рисунками, а пол мозаикой. Зал был совсем пустой, только с правой стороны, около стены стояли три каменных сидения.
— Вот здесь, на этих стенах, — начал Иван Иванович, — изображена суть нашей старой веры, которая опиралась на тройственность всего сущего. Сверху — силы небесные, в середине — жители земли с их заботами, внизу — загробный мир с его правителями и обитателями. Каждый из этих миров, по древнему веданию, распадался в свою очередь на три составляющие сущности. Все религиозные системы, от начала существования в человечестве философской мысли, признавали эту троичность вещей.
Халдейско-вавилонские жрецы, которые за много тысячелетий до нас слыли лучшими в мире астрономами, лучшими также знатоками математики, без которой невозможна астрономия, они были, возможно, первыми носителями знаний людских. И они в своей Троице почитали Богов Ану, Эа и Бела. Ану — это властелин звёздного неба, первородный, старейший, отец Богов. Эа — мудрейший, лучший из Богов, первосвятитель и учитель всем смертным. Бела — сын Эа, который вывел землю из тьмы и хаоса, отделил друг от друга все сущности и энергии, из которых сложился смертный мир, каким мы его сейчас знаем.
В Индии Троицу составляют Брама, Вишну, Шива. Функции особ этой Троицы, те же самые, что и у халдейцев. Не чуждо было и греческой мысли понимание троичности силы, управляющей миром, чем главным образом интересовалась школа платоников, от которых догму Троицы позаимствовало христианство.
Иван Иванович поднял руку вверх, указывая на рисунок, и сказал:
— Посередине свода мы видим три ипостаси словенской, а лучше сказать — дако-гетской Троицы. Первый из них Наивеликий (Optimus), Отец Богов, не имеющий имени. Имена, дарованные ему разными народами: Баг, Бог, Дэос, Дзевае, Гот, Элохим, Аллах-Адонай — это все его прилагательные, как и наше Наивеликий, ибо имя его нельзя произнести. Честь его в нашем народе уходит в очень глубокую древность. Можно сказать, что большинство греческих мифов тесно связано с нашими пращурами гетами, с которыми на берегах Дуная греки встретились и взаимно делились тайнами ведами.
Даже эти наши места были известны грекам в то время, когда создавались их первые мифы. Это понятно из текстов Гомера и других поэтов старой Греции, особенно же из рассказов про Аполлона и сына его Фаэтона, которые сохранились в изложении Вергилия. Можно вспомнить и мифы о Прометее, Орфее, Эскулапе и другие. От древнегреческих писателей известно, что словене верили в загробную жизнь и после смерти ожидали, что их примет Зямельчиц[1], религиозный реформатор, который жил за 600–650 лет до новой эры[2].
Другая сущность словенской Троицы, аналогичная халдейско-вавилонскому Эа, индусскому Вишну — это Правечный Кон, который дал всему живому законы жизни, назначил кон, долю и обозначил конец, кончину[3]. Как и все Боги, Правечный Кон имел много разных эпитетов, которые непосвященными принимались иногда за его собственные имена. К таким его именам относятся: Прова, Право, Тур.
В одной старинной саксонской хронике имеются рисунки словенских Богов времён христианизации словен, между ними — рисунок идола с подписью «Prouo». Этот рисунок показывает, насколько христианские апостолы того времени были проникнуты мозаизмом и вавилонскими харубами и шайтанами, и как мало знали о том, что уничтожали. Ибо Кон-Пров-Тур не имел идолов: ему посвящались заветные дубы и рощи. В такие места, огороженные и с двумя противоположными воротами, сходились в определённые дни старейшины народа и справляли суды. Под защитой священных лесов мог находиться тот, кого преследовали, и никто не смел его тронуть. Право и Правда не могут основываться на преобладании физической силы, тем более на насилии.
Третья сущность словенской Троицы соответствует вавилонскому Белу и индусскому Шиве — это Ситиврат, Сива. Халдейцы считали Бела Богом преисподней, царства вечной тьмы, дома, «в который все входят, но откуда никто не выходит». Индусы Шиву называют мстителем. Интересно при этом отметить одну особенность, это то, что индусы воздавали честь Шиве — Ишваре в местности Рудра, а словене Ситиврату в Ретре.
И если бы мы не знали о том, что дако-гетские мифы через греков доходили до Вавилонии и Египта, а также и до Индии, то можно было бы удивляться странным совпадениям в созвучиях.
В санскрите есть эпитет, данный Шиве — Хари, который очень сходен с нашим Ярь, Ярило, Яровит. Символом Ситиврата (жизневорота) — Ярилы был неугасимый огонь — Живец, Жинч, Знич (исчезающий, знікаць — исчезать, знічка — падающая звезда), его вечные алтари были всюду, куда проникала словенская вера. Летописи упоминают о таких вечных огнях в Вильно, Великом Новгороде и у западных словен, и в Поморье. Все первоначальные христианские святыни, посвящённые пророку Илии, были построены на местах вечного огня. Христианский Илия заместил изначального Ярилу. Такие церкви были в Минске, Витебске, Смоленске, Полоцке и других городах.
Волхвов, служивших Ярому, называли ведунами, ведачами, вятачами, вятвягами, ибо они предвещали будущее. Пусть вас не удивляет, что у Силы мщения появился эпитет белого, яркого, чтобы умилостивить её. И до сих пор, по старой памяти, народ называет огонь — богатый, тёплый, светлый, чтобы не прогневать грозной силы. По этой же причине страшного Лесуна — Лешего называют Доброхот, Зелун. Или чёрный болотный дух — Белун, а под влиянием новейшего мировоззрения он стал нечистью.
Силе первопричинной, Наивеликому поклоняется всё живое. Это основа основ, это то, о чём поют брамины в своих гимнах:
Орфей, который был из народа гетов, живших в то время во Фракии, принёс в Грецию знание о едином Наивеликом. Греки спрашивали оракула, что такое Бог, которого проповедует Орфей? И оракул называл Наивеликого светом (rad), мысле— словом (logos) и источником жизни (pneuma). Эти имена обозначают единую первопричину, духовный свет, радость без мучений, первоисточник знаний, увенчанный высшей истиной.
Правечный Кон дал право, закон людям, зверям, птицам, змеям, рыбам, растениям и вообще всему, что живёт, родится и умирает. Установленные им законы вечны и нерушимы. Главное место в наших краях, где воздавали ему почести, был Туров и местечко Скрыгалово, недалеко от Турова, где до сих пор сохранились остатки так называемых циклопических построек в виде огромных каменных блоков. Символом справедливости у словен считался белый бык — тур.
И хотя давным-давно забыли наши люди старых Богов, но полесская — Городенская земля до сих пор имеет в своём гербе тура, символ Правечного Кона.
Под Троицей мы видим ниже семь сущностей с их знаками: это семь главных сил, управляющих миром. Первая — Кон, Конязь и его символ солнце. Другая — Княжич, или Месяц, со своим знаком — молодым месяцем. Третья — Ярило и символ его — звезда Марс. Четвёртая — Родигост и его знак — звезда Меркурий. Пятая — Перун — Громовик. Шестая — Громовица и её символы — звезда Венера и птица кукушка. Седьмая — Лада, Ладонь со знаком — звездой Сатурн.
Каждой из этих семи сущностей посвящён один день недели, о чём говорят рунические надписи под каждой Силой: воскресенье — Совник, понедельник — Месич, вторник — Ярец, среда — Радовник, четверг — Перунец, пятница — Грамница, суббота — Ладич. Ниже этих семи сущностей двенадцать символов, обозначающих 12 знаков Зодиака. А под ними — четыре ветра, дующие на четырёх концах света: Усток, который сухостью разит. Ирий, приносящий тепло. Сутон, навевающий тучи и дождь. Сивер, приносящий стужу.
Средняя часть рисунков содержит сцены из жизни людей, зверей, птиц, рыб, растений на земле, в воздухе, в воде в самых разных состояниях.
А внизу изображено царство смерти, дом вечной тьмы с его обитателями. На первом плане две главные фигуры: Лютец, Лютый (Pluto), или Кощей Бессмертный, и его жена — Марва. Первый представляет собой худое, с острыми чертами и злыми глазами чудовище, у второй старческая женская голова, на которой вместо волос извиваются ядовитые шипящие змеи. Её мясистое туловище опирается на четыре лапы и заканчивается драконовским хвостом. За этими главными фигурами видны безобразные духи страны смерти и бесконечное число бледных человеческих фигур.
Мозаичный пол был украшен символическими знаками, значение которых я не знал и не решился спросить о них.
— А теперь, — сказал Иван Иванович, — чтобы двинуться дальше в лабиринты, нам нужно сесть в эти кресла.
IV
Очарованный величием образов, представленных Иваном Ивановичем, я спросил его:
— Почему же все это пришло в упадок, почему забыто?
И Иван Иванович ответил:
Поделиться книгой: