Черновик

Кристина назвала район. Когда машина уже тронулась с места, преодолевая вдруг подступившее волнение и пытаясь подражать небрежности Кристины, Сергей предложил:

– А что, если нам заехать куда-нибудь, посидеть, выпить?..

– А ничего, что вы за рулем?

– Если это единственная трудность, то мы ее преодолеем, – сказал Сергей и, не дожидаясь согласия улыбнувшейся в ответ девушки, ударил по газам.

Потом они сидели в баре. Она пила красное сухое вино, он цедил коньяк. О чем они говорили в тот вечер, теперь, по прошествии стольких лет, Сергей уже не помнил. Вероятнее всего, больше говорил он и, как всегда в подобных случаях, рассказывал какие-то смешные истории из своей жизни, в достоверность которых и сам не очень верил. То есть эти истории действительно когда-то с ним происходили, но смешными становились только в его пересказе, пополняясь с каждым разом новыми комическими подробностями. Кристина была весела от вина и живо откликалась на его шутки, что вдохновляло еще больше.

Она нравилась ему и невероятно возбуждала. Сергей хотел обладать ею, обладать немедленно, но растягивал удовольствие, все больше и больше убеждаясь, что отказа не получит. Ей, по-видимому, тоже нравилось, что она произвела на него впечатление, более того, ей было приятно осознавать, какое возбуждение она у него вызывает. Уже за полночь они вышли на улицу, он поймал такси, бросив свою машину возле бара: хоть ехать было и не далеко, набрались они изрядно. В такси, ни о чем не спрашивая Кристину, он назвал водителю свой домашний адрес.

Даже через много лет, после сотен проведенных вместе ночей, эта ночь и сейчас казалась ему лучшей. Он никогда не мог вспомнить ее целиком. Вспоминались и до сих пор будоражили воображение отдельные детали: пуговица, оторвавшаяся от ее блузки в тот момент, когда он, пропустив ее в прихожую, вдруг резко повернул к себе и начал целовать, пьянящий вкус чилийского вина на ее губах, прикосновения ее рук, когда она умелыми движениями расстегивала его брючный ремень, крошечный, похожий по цвету на джинсовую ткань треугольник ее трусиков, примеченный еще в кабинете, ее влага на его губах и… погружение в бездну, в которой смешалось все: сон и пробуждение, пьяный бред и ощущение полета. Они засыпали, обливаясь потом, но вскоре пробуждались вновь и бросались друг на друга, как два голодных хищника. Он крепко сжимал ее в объятиях, как будто хотел проникнуть в нее так глубоко, как это еще никому не удавалось. Потом вдруг она высвобождалась из его рук, с криком «Меняем позы, одежду и антураж!» садилась на него и так вцеплялась в его плечи, что из-под ногтей проступала кровь…

Совершенно обессиленные, они заснули, когда на улице уже начинало светать, и проснулись лишь к обеду.

– Отвези меня домой, – сказала она и встала.

Боже, как она была хороша! Стройное, подтянутое тело, гладкая бархатистая кожа… Он любовался ею и никак не мог понять, сколько ей лет. Двадцать пять? Но ее тело было не столько юным, сколько ухоженным, поэтому на самом деле ей могло быть и значительно больше. Сколько раз он впоследствии убеждался, как заботится она о своей фигуре, о руках, о ногтях, о коже… Сколько раз потом он проклинал эту ее привычку минут по сорок после вечернего душа, в тот самый момент, когда он уже сгорал от возбуждения, втирать в себя всевозможные кремы и мази.

– Отвези меня домой, – повторила она, и в ее голосе послышались строгие ноты.

Сергей подчинился и пошел за машиной (бар, возле которого он вчера ее оставил, предусмотрительно был выбран поближе к дому). Ему и самому было пора.

Увы, он обещал сегодня после обеда быть у Маши. Ехать к ней никакого желания не было. После этой ночи не хотелось вялого дневного еженедельного секса, да и происхождение царапин на плечах, повторяющих форму женских ногтей, тоже пришлось бы как-то объяснять.

Отношения с Машей, милой и скромной научной сотрудницей областной библиотеки, начались давно, вскоре после развода с Оксаной. Начались из соображений «ну, должен же у меня кто-то быть» и большого удовольствия не приносили, хотя благодаря Машиной скромности и нетребовательности он всегда чувствовал себя сильным и независимым. Отношения эти угасали сами собой и близились к логическому завершению. Но порвать с Машей он не мог. Во-первых, не хотелось делать ей больно, во-вторых, он был благодарен ей за то, что она встретилась ему в тяжелый период жизни и помогла его пережить, а в-третьих, он не хотел снова оставаться один, тем более что в возможность серьезных отношений с Кристиной не верил. Трезво оценивая ситуацию, он понимал, что высокая стройная блондинка с зашкаливающей сексуальностью окружена вниманием более привлекательных мужчин, нежели неудавшийся филолог, пробавляющийся журналистикой в, прямо скажем, не самом популярном в России журнале. К тому же его скромное на сегодняшний день материальное положение тоже не вселяло оптимизма. На чилийское и коньяк он, конечно, наскреб, но, как говорится, дорогой бриллиант нуждается в дорогой оправе, а в свои ювелирные способности он не верил. Вчера в баре его несколько раз подмывало спросить, есть ли у нее кто-нибудь, но он сдерживал себя, так как понимал, что, конечно, есть, но слышать об этом не хотел. Утром ему это стало окончательно ясно, как ясно стало и то, что это приключение ей было нужно, чтобы еще раз проверить силу своих женских чар, которые, видимо, давно не удавалось испытать на постоянном партнере. Он понял, что эта ночь, по-видимому, была для них первой и последней, и, хотя они обменялись телефонами и втайне он все же надеялся, что когда-нибудь это повторится, он постарался как можно быстрее про все забыть. Встреча с Машей помогла ему в этом. С ней все произошло так скучно и обыденно, что все эти полеты в бездну показались ему какой-то нелепой выдумкой, чем-то произошедшим не с ним.

Он очень удивился, когда вечером Кристина позвонила ему сама:

– Уж если переспал с девушкой, так хоть бы поинтересовался, как она себя чувствует. А то, как говорится, поматросил и бросил?

В горле у Сергея сразу пересохло, он с трудом совладал с волнением и, изобразив шутливый тон, спросил:

– Ну, и как чувствует себя девушка?

– Девушка чувствует себя плохо. Девушка хочет еще.

Поначалу Сергей был уверен, что отношения с Кристиной – всего-навсего очередное, хотя и очень увлекательное приключение, которое продлится, быть может, несколько месяцев. Чем больше он узнавал ее, тем больше удивлялся, что они все еще вместе. Она, привыкшая к богатым поклонникам, к дорогим подаркам, к еженедельным ресторанам и клубам, жаждущая удовольствий и нескончаемого праздника, оценивающая мужчину с первого взгляда на его автомобиль, и он, не вполне материально обеспеченный, не вылезающий со станций техобслуживания со своим подержанным «фольксвагеном», ни разу не бывавший в ночных клубах, переживший тяжелый развод, чувствующий угрызения совести перед уже взрослой, но все-таки брошенной дочкой… И даже его былое донжуанство казалось ему теперь каким-то малобюджетным, никак не соответствующим тому размаху, к которому приучили Кристину ее предыдущие ухажеры. Совсем недавно закончился ее весьма длительный роман с каким-то датчанином, поставлявшим косметику в их фирму, и сейчас, как ни странно, Кристина была свободна, если не считать многочисленных безымянных для Сергея мужчин, осаждавших ее своими звонками и sms-сообщениями. Свой номер телефона она раздавала весьма охотно, очевидно полагая, что лучше при случае выбрать из многих, чем в какой-то момент остаться ни с кем. Правда, на большинство звонков она, как правило, не отвечала, по крайней мере при Сергее, а иногда не могла вспомнить звонившего. Она никогда не скрывала наличия поклонников, иногда рассказывала о своих бывших мужчинах, в том числе и о датчанине. Сергей понял, что Кристину с ним связывали его щедрость – он полностью обеспечивал ее, когда подолгу бывал в России, и даже из Дании постоянно присылал какие-то деньги, на которые она, собственно, и существовала, – качественный секс и поездки на фешенебельные курорты два раза в год. Иных связующих начал он как-то не почувствовал. Пару месяцев назад датчанин был окончательно отправлен в отставку, так как в Россию по делам фирмы он ездить перестал, и хотя российско-датское косметическое сотрудничество продолжалось, отсутствие регулярного российско-датского секса перестало устраивать российскую сторону.

Что заставило Кристину после всех Канар и Бали не прервать сразу отношения с Сергеем, который с трудом мог скопить на трехзвездочную Турцию, он так и не понял. Можно было предположить, что ей было с ним интересно, и действительно, иногда казалось, что ему удается увлечь ее разговорами о том, что ему было близко, но в целом их интересы почти не совпадали. В душе он оставался филологом и, хотя понимал, что уже не вернется в науку, продолжал пристально следить за современной литературой, выкраивая даже при своем безумном графике ежедневно час-другой на чтение. Она же, знавшая едва ли не наизусть всю школьную программу по литературе, уже давно ничего не читала. Ее лучшим другом был телевизор, а лучшей подругой – музыка. Правда, то, что она называла музыкой, Сергею хотелось назвать как-то иначе, но он деликатно молчал, списывая разность вкусов на разницу в возрасте.

Иными словами, их роман должен был кончиться, не начавшись, но он начался, причем так бурно, что Сергей сам себя не узнавал. Его неудержимо тянуло к Кристине. Он звонил ей едва ли не каждый час, старался как можно чаще выкроить время для встреч с ней, хотя его рабочий график не слишком этому способствовал. Перед сдачей номера они не виделись по нескольку дней, но зато, когда после этого договаривались встретиться, он уже с утра ходил в таком предпраздничном настроении, которое бывало только в детстве под Новый год. Правда, в первое время существование Сергея несколько отравляли так и не завершившиеся отношения с Машей, которые на фоне романа с Кристиной стали просто невыносимыми. Но честно сказать Маше, что им надо расстаться, он все никак не мог. Пару раз собирался, и каждый раз, видя ее большие, преданные глаза, замолкал. Он все еще время от времени приходил к ней. Он понимал, что обманывает обеих, и от этого становилось совсем муторно на душе. Бывая у Маши, он становился молчалив, на ее вопросы отвечал односложно, а если она спрашивала, что с ним происходит, начинал огрызаться. Однажды после такой вспышки Маша встала с дивана, на котором они оба сидели, подошла к окну и, глядя на посеревший от подтаявшего снега город, сказала: «Знаешь, Сережа, не приходи ко мне больше». Сергей молча оделся и вышел. На лестничной площадке он закурил и подумал, что ей сейчас, наверное, очень больно, но побороть охватившее его чувство облегчения не мог. Ведь, в сущности, именно этого он и хотел. Чтоб вот так, без истерик, чтоб сама… Больше он никогда не бывал у Маши.

Года три Сергей прожил в какой-то эйфории. Слишком долго в его жизни не было человека, к которому бы его постоянно тянуло. Ему теперь было кому рассказывать обо всем, что с ним происходит, обо всем, что его волнует, и вскоре он уже не понимал, как мог когда-то существовать без Кристины. Правда, почему-то жить вместе они так и не стали, даже не заговаривали об этом. То ли привыкли жить поодиночке, то ли при всей близости оба оберегали собственную независимость. Так или иначе, обоих это устраивало, и Сергей был благодарен Кристине, что она не просится замуж, не окунает его в быт, который стал ему так ненавистен еще в браке с Оксаной, не раздражает своим постоянным присутствием. Им редко удавалось встречаться в будни, но к выходным оба успевали так соскучиться, что не могли наговориться, а любовью занимались с такой жадностью, как будто хотели насладиться друг другом впрок. Иногда Сергей почти с ужасом думал, как сложились бы их отношения, если бы каждый вечер он приходил усталый с работы, если бы она встречала его в фартуке, а после семейного ужина они дружно садились бы на диван и тупо смотрели телевизор. К счастью, ничего этого не было. Их редкие совместные ужины всегда превращались в праздник с хорошим вином, взаимными остротами и реализацией подчас весьма смелых эротических фантазий, которые прежде показались бы Сергею нереализуемыми, во всяком случае, в его исполнении.

Правда, и в выходные им не всегда удавалось быть вместе, поскольку у каждого оставался какой-то кусочек абсолютно своей жизни, в которую они друг друга не пускали. У Кристины были друзья, с которыми она привыкла проводить время. Они собирались компанией то у кого-то из них дома, то в клубах, то отправлялись к кому-то на дачу. Сергей познакомился со многими из них, но в узкий круг введен не был и в совместных тусовках не участвовал. Более того, если Кристина собиралась провести с друзьями вечер пятницы или субботы, она просто ставила его перед фактом. Впрочем, Сергея это не смущало и даже наоборот – порождало ощущение, что и он человек свободный и, если захочет, тоже может пойти куда угодно и встречаться с кем угодно, не спрашивая ни у кого разрешения. Но ему это было не нужно. Выходные, когда они не встречались, он теперь занимал работой над давно остановившейся рукописью. Именно сейчас, когда благодаря Кристине на душе было легко и спокойно, ему снова захотелось засесть за книгу и наконец завершить ее. Он столько лет не возвращался к этой своей работе, что, прежде чем продолжить ее, вынужден был полностью перечитать написанное, а точнее, набрать весь текст на компьютере, поскольку начинал исследование еще в эпоху пишущих машинок.

Перечитывая главу за главой, он порой поражался своей былой наивности, а иногда, наоборот, думал, что уже не смог бы так глубоко и тонко исследовать дедовы тексты, как это ему удавалось прежде. Писал он теперь медленно, в час по чайной ложке, поскольку навык был основательно утрачен, но само перечитывание документов деда, его повестей, рассказов, очерков, которые Сергей уже, признаться, подзабыл, доставляло ему огромное удовольствие. За этими занятиями он просиживал до поздней ночи, подолгу не ложась спать, тем более что не был уверен, что часа в три или в четыре не раздастся звонок от подвыпившей Кристины, которая попросит приехать и забрать ее из ночного клуба.

Иногда он вовсе не писал, а просто вспоминал деда, вспоминал их разговоры, какие-то эпизоды, которые, как он понимал, в книгу никогда не войдут. Они не имели отношения к Гордееву-писателю, но Сергею были дороги как воспоминания о, казалось бы, недавно, а на самом деле очень давно прошедшем детстве, которое виделось ему теперь наивным и беззаботным.

Дед умер, когда Сергей учился в десятом классе. Последние месяцы он плохо ходил – болели суставы, и Сергей с отцом по очереди каждое утро носили ему продукты и готовили завтрак. Шли зимние каникулы, и на неделю эти посещения стали обязанностью Сергея. Но по причине тех же каникул в тот день он добрался к деду только часам к десяти. Его удивило, что он застал Павла Егоровича за бритьем. Обычно дед вставал рано, не позднее шести-семи, и сразу отправлялся бриться.

– Ты еще только встал? – спросил Сергей.

– Да, что-то сегодня припозднился. К утренней дойке уже не успеваю, – усмехнулся дед.

– Как ты себя чувствуешь?

– Да как сказать? – Дед пожал плечами. – Чтоб да, так нет. Пойду-ка я, пожалуй, прилягу.

Пока Сергей убирал продукты в холодильник, дед улегся на диван, надел очки и открыл «Роман-газету». Но не прошло и двух минут, как он отложил журнал.

– Что-то я видеть стал хуже. Надо бы очки поменять. Будет потеплее, сводишь меня к окулисту? – спросил он Сергея.

– Ну, конечно, – откликнулся тот из кухни.

Дед снял очки, закрыл глаза, заснул и умер.

Когда его хоронили, весь день шел снег. Сергей смутно запомнил день похорон. Это были первые похороны в его жизни, и он не знал, как себя вести, не знал, что говорить приходившим людям, как отвечать на их соболезнования, и все происходящее видел как в тумане. Народу собралось немного. В основном соседи, коллеги по газете, несколько друзей, среди которых был и седовласый Митрич, да еще какие-то незнакомые молодые люди с венком то ли от облисполкома, то ли от Союза журналистов. По прошествии времени Сергей не мог вспомнить, как выносили гроб, как ехали на кладбище, что говорили возле могилы и потом на поминках. Ему запомнилось только, как все время почему-то суетилась мать, как ходили желваки на вмиг постаревшем лице молчаливого отца, и еще запомнилась музыка. Когда гроб с телом деда вынесли во двор, из приоткрытой форточки соседнего дома донесся пронзительный голос Сальваторе Адамо.

Tombe la neigeTu ne viendras pas ce soirTombe la neigeEt mon cœur s'habille de noir.

Сергею нравилась эта песня с недавно вышедшей пластинки звезд зарубежной эстрады, хотя, не зная французского, он понимал только первую строчку. Но в тот день он услышал ее как будто впервые, и ему показалось, что он понял все. Нет, не слова, слова были по-прежнему непонятны, но голос – одинокий и страдающий – был как нельзя кстати, и не только потому, что действительно шел снег. Казалось, незнакомый бельгиец прощается с дедом и чувствует то же, что чувствовал в тот день сам Сергей.

Le froid et l’absence.

Холод и одиночество.

Впрочем, одиночество он ощутил позже, когда вдруг понял, что утром перед школой не надо бежать за продуктами, а после уроков некому позвонить. Рядом по-прежнему были родители, но только после смерти деда Сергей почувствовал, как они ему далеки.

У них сложились довольно странные отношения. Родители любили Сергея, заботились о нем, но были настолько погружены в свою работу, что времени на сына у них почти не оставалось. Месяцами они пропадали в экспедициях, изучая водные ресурсы необъятной родины. Эти экспедиции стали их образом жизни. Собственно, в одной из них, еще в студенческие годы, они и познакомились. На время их отъезда или дед переселялся к внуку, или Сергея отправляли пожить к Павлу Егоровичу. Но в те редкие месяцы, когда родители никуда не уезжали, они тоже всегда были заняты. Сначала отец писал кандидатскую, потом – мама. Прошло не так много времени, и отец засел за докторскую. Причем если филологическая диссертация Сергея писалась в основном дома, то родительские требовали все тех же экспедиций и многочасовой работы в лаборатории. Сергей гордился своими родителями. Особенно ему нравилось, когда к ним на дни рождения приходили ученые коллеги – профессора и даже академики – и в своих тостах с уважением отзывались о научных заслугах виновников торжества. Но постепенно, особенно став подростком, Сергей стал замечать, что быть откровенным ни с матерью, ни с отцом не хочется. Было бы даже странно, если бы он стал делиться с ними своими душевными переживаниями, настолько не вписывались его юношеские проблемы в их научные разговоры. Во всяком случае, когда Сергей в первый раз влюбился классе в седьмом (или думал, что влюбился), то про лучшую на свете девушку Марину из параллельного класса он рассказал только деду, несмотря на то что ее имя имело некоторое отношение к водным ресурсам.

– Как ты думаешь, дед, это навсегда? – спросил Сергей после сбивчивого рассказа о своей любви.

– Не знаю, – задумавшись, ответил Павел Егорович и серьезно добавил: – Но ты обязательно думай, что навсегда.

Увы, это «навсегда» кончилось в восьмом классе, когда выяснилось, что лучшая девушка на свете вовсе не Марина, а Оля, с которой Сергей познакомился в бассейне. И снова он прибежал с этим к деду, а не к родителям, хотя вопросов об их с Олей будущем на всякий случай задавать не стал.

В начале восьмидесятых институт, в котором работали родители Сергея, стал постепенно загибаться. Начались перебои с финансированием, сокращались штаты, многие темы закрывались. Неожиданно отцу предложили работу в Ленинграде, где аналогичная научная контора стала заниматься хозрасчетными исследованиями. Пару лет он метался между домом и Питером, а потом они с матерью решили и вовсе перебраться в Северную столицу. Сергей в это время был уже женат и обеспечен жилплощадью, так что квартиру, где прошло его детство, было решено продать. Планировалось продать и квартиру деда, но сделать это так и не решились. Более того, после смерти Павла Егоровича там вообще ничего не трогали. Время от времени Сергей, а иногда и Оксана, которая никогда не знала деда, но сумела его полюбить благодаря рассказам мужа, заезжали в однушку, чтобы вытереть пыль и достать из почтового ящика квитанции по квартплате, но никто ничего не выбрасывал и даже не перекладывал, так что очки деда еще много лет лежали на тумбочке возле кровати на пожелтевшей странице открытого номера «Роман-газеты».

Именно благодаря огромному тиражу «Роман-газеты», которая опубликует роман деда вслед за толстым московским журналом, имя Павла Гордеева станет известно всей стране.

Это было в декабре восемьдесят девятого. Когда Клава появилась на пороге его квартиры, Сергей ее не сразу узнал. Перед ним стояла маленькая старушка в поношенной старенькой шубке, с редкими седыми волосами, выбивающимися из-под побитого молью пухового платка, так непохожая на расторопную домоправительницу Митрича. И только когда она сказала «Здравствуй, Сереженька!», он по голосу понял, кто перед ним, тем более что Сереженькой его уже давно никто не называл. Он тут же засуетился, стал помогать ей снимать шубу, подал тапки.

– Едва нашла вас, – сказала Клава, проходя в комнату и опуская старенький платок на плечи. – Адреса-то я вашего не знала. Поехала к Пал Егорычу на квартиру, думала, может, там кто из ваших. Звоню-звоню, никто не открывает. Соседи другой адрес дали. Говорят, там сын его живет, то есть папа ваш. Доехала туда. Опять звоню, опять никого. Думаю, на работе, наверно, надо вечером зайти. Вечером заехала, а там чужие люди. Говорят, мол, в Ленинград вы перебрались. Не знала, что и делать. Был у меня телефон Виталика, он все к Семену Дмитричу ездил, бумаги разбирал, секретарь, что ли, позвонила ему: дескать, чего делать, как мне вас, Сереженька, найти? Он говорит: попробую через институт поискать. Вот и нашел, слава богу, а то уж я вас третью неделю разыскиваю. Думала, и не найду совсем. Спасибо хорошему человеку.

– Клава, давайте чай пить, – предложил Сергей и крикнул в сторону кухни: – Оксана, поставь чайник, у нас гости.

Через пару минут Оксана вошла в комнату.

– А это супруга ваша? – спросила Клава и приподнялась со стула. – Какая хорошенькая!

– Оксана, это Клава, домработница Полянского. Помнишь, я тебе рассказывал?

– Здравствуйте! Да вы сидите, сидите, – сказала Оксана и положила Клаве руку на плечо. – А может быть, вас обедом накормить?

– Нет, что вы, что вы! – замахала руками Клава. – Я и не голодная совсем.

– Ну, тогда будем пить чай.

Оксана вернулась на кухню.

– Ласковая какая! Хорошо живете-то? – шепотом обратилась Клава к Сергею.

– Нормально, Клава, нормально, – так же шепотом ответил Сергей, но решил эту тему не развивать. – Вы-то как?

– А как я? Да ничего я. Сначала, как Семен Дмитрии помер, я все на даче жила, а потом дачу отняли. Она ведь не его была, фондовская. Может, какому другому писателю отдали, не знаю. Бумаги все Виталик забрал. Сказал, будет личный архив. Ну, я – в Москву, у подруги пока живу. У меня своего-то жилья нет, и ни мужа, ни детей… Я ведь сорок лет у Полянских прожила… и не думала, что переживу…

– А куда же вы теперь? – спросил Сергей, вдруг подумав, что эту добрую старушку он всегда воспринимал как некую часть обстановки Митричевой дачи, ему и в голову не приходило, что у нее может быть какая-то другая, своя жизнь. И еще он подумал, как она три недели ездила из Москвы в их город, чтобы зачем-то разыскать его, ходила по морозу в своей потрепанной шубейке. Почему-то вдруг вспомнилось «в старомодном ветхом шушуне», хотя он прекрасно знал, что шушун – это вовсе никакая не шуба.

– Я теперь в Липецк к племяннице поеду… У меня племянница в Липецке… Зовет…

Клава вздохнула и вся как-то съежилась, засуетилась, полезла в карман кофты за платком и стала сморкаться.

В этот момент вошла Оксана с подносом, на котором стояли чашки и корзиночка с печеньем.

– Семен Дмитрии до чего же чай любил! Всё, бывало, скажет: давайте, Клава, чай пить! А я говорю: только что пили, Семен Дмитрии! Он уж все забывать стал. А потом и заговариваться. Не знаю, он меня-то узнавал ли в последнее время. Только Пал Егорыча все поминал. Помолчит, помолчит, потом вздохнет и начнет бормотать: «А Паша переписал». Уж не знаю, что ему там чудилось. Заговаривался, видать. А только все одно и то же: «А вот Паша переписал»… И вот тоже – чаю попросил. Я пока туда-сюда, прихожу, а он уж не дышит. Хороший он был человек. Правильный. Я ведь все книги его прочитала. А как же! Чай, мы с ним как родные. Сорок лет…

Клава пила чай, наливая его в блюдце и шумно прихлебывая. К печенью она так и не притронулась.

– А я ведь чего вас искала-то! Мне Семен Дмитрии еще давно, когда вы, Сереженька, к нам все ездили, велел вам папочку одну передать. Сказал: «Вот, Клава, когда меня не будет, передай это Сереже Гордееву, как приедет. Больше никому не давай. Только ему и только когда меня не будет». Когда Виталик за бумагами приехал, я папочку-то припрятала, ему не отдала. Помнила, что это для Сережи Гордеева.

«Когда приедет», – подумал Сергей и почувствовал, что краснеет.

Клава открыла большую хозяйственную сумку и вынула оттуда толстую картонную папку с коленкоровым корешком и завязками. Сергей взял ее и с трудом развязал (завязана она была крепко и, видимо, давно). Перед ним лежала толстая стопка пожелтевших машинописных листов, которые он тут же начал просматривать, заметив на полях правку, сделанную знакомым почерком деда. На титульном листе было напечатано: «Павел Гордеев. Пути земные. Роман».

Когда проводили Клаву (Сергей настоял, чтобы она разрешила вызвать такси, и сам отвез ее на вокзал), он вернулся домой и, снова взяв в руки папку, растерянно сказал Оксане:

– Никогда не знал, что дед писал романы… Правда, как-то Митрич обмолвился, что советовал ему написать роман. Говорил: «Не зли ты их, напиши что-нибудь вроде моего „Угольного гиганта“. Что тебе стоит?» Может, это и есть дедов «угольный гигант»? Вроде и название подходящее. Но почему он никогда о нем не говорил, почему не напечатал? И почему Митрич решил передать его мне только после своей смерти? Ничего не понимаю.

И начал читать.

Поначалу ничего необычного в романе он не находил. История жизни двух мальчишек-односельчан – Никиты и Митяя, – начавшаяся в предреволюционные годы, как показалось Сергею, была чем-то похожа на сюжеты многочисленных книг, прочитанных им еще в детстве. Но поразило мастерство, с которым эта история была рассказана. Густо выписанный быт, точная, выразительная речь, объемные, запоминающиеся характеры – все это напоминало лучшие страницы русской классики и никак не соотносилось в сознании с Павлом Егоровичем, который был в ту пору для Сергея не столько писателем, сколько просто дедом.

Герои романа вставали перед глазами как живые и подчас казались Сергею знакомыми. Он все пытался припомнить, у кого из писателей встречал похожих.

Вот отец Митяя – Прохор Погудин, деревенский богатей, жестокий семейный тиран. В гневе он доходил до бешенства, избивал Митяеву мать за совершенные и несовершенные прегрешения, да и детей своих воспитывал исключительно своим огромным, обтянутым огрубевшей кожей кулаком.

А вот Кузьма Митрохин, Никиткин батя. Некогда зажиточный многодетный крестьянин, потерявший в пожаре все свое имущество, он начинает жить с нуля. Чтобы прокормить семейство, работает до седьмого пота. Никитка с ужасом видит, как натягиваются отцовские жилы, когда, впрягшись в плуг вместо павшего коня, он идет вместе со старшим сыном по пашне. Именно эпизод пахоты заставил Сергея понять, почему Кузьма показался ему знакомым. О натянутых жилах упоминал дед, когда рассказывал про своего отца.

Дед описывал крестьянскую жизнь со знанием дела, в мельчайших подробностях, во всей ее неброской красоте и нескрываемой неприглядности. Жизнь эта складывалась веками, и мальчишкам казалось, что так будет всегда. Но дошедшие до крестьян слухи о большевистской революции в Петрограде всколыхнули сонное царство деревенской глуши, и Никита с Митяем затосковали по новой жизни. Толком они ее представить не могли, но знали, что в ней не будет ни бедности, ни голода, ни побоев. В конце концов решили они бежать из деревни в город. Ничего не сказав родным, собрали свои нехитрые пожитки и тайком перед рассветом двинулись по большаку на станцию. В ящиках под вагонами, прячась от кондукторов и машинистов, пересаживаясь с поезда на поезд, грязные и голодные, они все-таки добрались до города, который казался им землей обетованной. Бежали – один от нищеты, другой от жестокости, но ничего иного не увидели и в городе. Без денег, без жилья, без работы они пополнили армию беспризорных. Приходилось голодать, ночевать в подвалах или на улице, однажды мальчишки чуть не стали жертвами уличных бандитов. Нанимались то грузчиками на пристань, то носильщиками на железнодорожную станцию, но тех копеек, которые им платили, едва хватало на кусок хлеба. А город бурлил. Охваченный огнем Гражданской войны, он переходил то к красным, то к белым, а то и к вовсе неведомым силам, о которых никто и не знал толком. И каждый раз, когда менялась власть, площади вскипали митингами. Никита и Митяй нередко оказывались в толпе митингующих и слышали, как одни агитаторы призывают покончить с властью богатеев, сидящих на шее у трудового народа, а другие – защитить землю, политую кровью и потом отцов и дедов, от нашествия красных хищников.

По опыту чтения советской литературы Сергей предполагал, что пути героев разойдутся. Скорее всего, бедняцкий сын Никита должен был примкнуть к красным, а Митяй, сын деревенского богатея, – к тем, кто воюет против советской власти. Ему даже стало досадно, что Павел Егорович строит свой талантливо написанный роман по схеме, которая повторялась из книги в книгу и стала едва ли не каноном официальной советской литературы. Но чем дальше он продвигался в чтении рукописи, тем больше убеждался, что поторопился с выводами. Митяя больше привлекала идея борьбы с эксплуататорами, поскольку власть богатеев представлялась ему в виде отцовских кулаков, а Никита, хоть и не знал, кто такие красные хищники, но, когда слышал о политой потом земле, видел впрягшегося в плуг отца и натянутые отцовские жилы.

Пути друзей действительно разошлись. Митяй покинул город с частями Красной армии и, несмотря на свой юный возраст – шестнадцать лет, – участвовал в сражениях, в которых проявил и достойную уважения храбрость, и свойственную эпохе жестокость. В город он вернулся через несколько лет, занялся комсомольской работой, потом вступил в партию и стал секретарем партийной ячейки. В родной деревне он больше не бывал. Знал только, что отца его убили односельчане еще в Гражданскую, дом разграбили, а что стало с остальными членами семьи, узнать не удалось.

Никита, в отличие от друга детства, добровольцем в Красную армию не вступил, но и белогвардейской мобилизации избежал. Он остался в городе, устроился на завод, стал учиться, занимался в литературной студии, писал стихи. Не раз собирался съездить к родителям, но все никак не удавалось. Правда, через несколько лет после бегства из дому он все-таки написал покаянное письмо, в котором просил прощения за причиненную боль, но даже когда мать с отцом, обрадованные тем, что их сын жив, ответили ему словами прощения, он не мог избавиться от чувства вины перед ними. Утешало лишь то, что в своем письме отец рассказывал, как уже после революции начал понемногу поднимать хозяйство, как сумел-таки вытащить семью из нищеты, и даже сообщал о пополнении семейства.

Хотя события жизни Никиты не вполне совпадали с биографией Павла Егоровича, было совершенно очевидно, что герой этот списан автором с самого себя. Главы о нем, чередующиеся с главами о Митяе, были лишены событийной напряженности, но зато душевные переживания раскрывались так точно и подробно, что не оставалось никаких сомнений: все это автору довелось испытать и прочувствовать самому. Линия Митяя, наоборот, была богата событиями, но на него автор смотрел несколько отстраненно.

Казалось, судьба развела героев навсегда, и все же через много лет им еще предстояло встретиться.

Когда началась коллективизация и Никита узнал, что его семья подлежит раскулачиванию, он бросил все и поехал к родителям в деревню. Каково же было его изумление, когда оказалось, что для организации колхоза в его родных краях партия прислала двадцатипятитысячника Дмитрия Погудина.

Здесь дед, по-видимому, решил уйти от автобиографичности. Когда раскулачивали его отца, он жил в Москве, куда перебрался из Ленинграда в конце двадцатых, и узнал о том, что произошло с его семьей, только месяца через два, когда старик Гордеев с женой и детьми был уже далеко от родных мест. Сначала он хотел что-то предпринять: хотел куда-то обратиться, кому-то написать, хотел доказать, что причисление его отца, который с таким трудом именно при советской власти выбрался из бедности, – это чудовищная ошибка. Он начал искать авторитетных знакомых, чтобы посоветоваться, как ему поступить. Но авторитетные знакомые посоветовали не афишировать свое родство с раскулаченными и таким образом попытаться спасти хотя бы себя, так как семье помочь уже было нельзя. Он долго не хотел соглашаться с этим, но ничего иного ему никто подсказать не мог. Единственное, что он сделал, – разузнал, куда отправили семью, и стал тайком посылать родным письма и деньги.

Его арестовали в тридцать восьмом, причем, как выяснил Сергей из материалов дела, изучить которое ему позволили в архиве КГБ, когда он начал писать свою несостоявшуюся диссертацию, кулацкое происхождение деду припомнили не сразу. Его обвинили в принадлежности к группе писателей-заговорщиков, якобы готовивших свержение советской власти. У Сергея волосы дыбом встали, когда он увидел фамилии тех, кто, по утверждению НКВД, состоял в заговоре. Все фамилии были хорошо известны выпускнику филфака. Он знал, что двоих прозаиков из этого списка действительно расстреляли, но остальные не только не были арестованы, но стали вполне благополучными советскими литераторами – лауреатами, делегатами и депутатами. Во главе заговора, как следовало из материалов дела, стоял известный поэт, который в годы юности Сергея был одним из руководителей писательского Союза, лауреатом Ленинской премии, хотя стихов к тому времени не писал уже лет тридцать. Обвинение против деда строилось на признаниях, каким-то образом полученных у тех двух писателей, что были впоследствии расстреляны. Других доказательств в деле не было. Не было в нем и ни одного подписанного дедом протокола, который подтверждал бы существование заговора. Но помимо этих обвинений, были и другие. Они касались собственно писательской деятельности Павла Егоровича. Следствие, по-видимому, пыталось доказать антисоветский характер его публикаций и с этой целью обратилось к экспертам. В материалах дела хранились отзывы о повестях и рассказах деда, написанные литераторами, чьи имена ничего не говорили Сергею, и он был вынужден долго выискивать в библиотеке хоть какую-то информацию об этих заслуженно забытых персонажах. Все они – очевидно, понимая поставленную перед ними задачу, но боясь навлечь гнев на самих себя – в каких-то сдержанно-витиеватых выражениях писали об идеологической незрелости гордеевской прозы, ее оторванности от насущных задач социалистического строительства. Прочитав несколько рецензий, Сергей наткнулся на ту, которая заставила его пережить еще один шок. Два листа пожелтевшей бумаги, аккуратно заполненные ровными мелкими буковками. На последнем листе внизу – вполне отчетливая подпись: «С. Д. Полянский». Сергей читал и не мог поверить, что это именно Митрич упрекал деда в «любовании дореволюционным бытом», «одностороннем изображении социалистических преобразований в деревне» и «отсутствии исторического оптимизма». Его потрясло предательство Митрича. Но гораздо больше потрясло другое: как старик мог столько лет это предательство скрывать и оставаться другом деда до его последних дней?

И все же самое большое потрясение ждало его впереди. В одном из протоколов Павел Егорович объяснял, что в своих рассказах он действительно любуется дореволюционным бытом, но вовсе не потому, что хочет оправдать царский режим, а потому, что это мир его детства, с нежностью вспоминать о котором свойственно любому повзрослевшему человеку. Это был прямой ответ на обвинения Полянского. «Неужели, – думал Сергей, – деду показали эту рецензию-донос? Неужели он знал, что Митрич предал его?!» Сергей вспоминал поездки с дедом на дачу к Полянскому и никак не мог поверить, что эти два закадычных друга – предатель и жертва. Он понял, что совсем не знал деда, что в этом человеке, вероятно, была какая-то тайна, которую он унес с собой, и никакие диссертационные исследования не помогут не только постичь ее, но даже приблизиться к ее разгадке.

Он многого не знал про деда. Тот, например, почти никогда не рассказывал о жизни в лагере – как правило, уходил от этих разговоров. В семье это тоже не обсуждалось. Сергей с детства знал, что дед «сидел», слышал слово «репрессии», но как-то сразу понял, что это не та тема, о которой можно говорить. Когда в восемьдесят седьмом был опубликован «Реквием» Ахматовой, Сергей привез почитать его родителям в Ленинград. Отец начал читать поэму при нем и почему-то вслух, дошел до строк «Уводили тебя на рассвете, за тобой как на выносе шла. / В темной горнице плакали дети…» – и не смог читать дальше: какой-то комок сдавил горло, и он начал судорожно сглатывать. Только тогда он впервые сказал Сергею:

– Все так и было… Пришли ночью, перевернули все. Мама к печке прислонилась, меня к ноге прижала, другой рукой рот прикрыла… А папа сидел на диване, у нас такой кожаный диванчик небольшой был, и все, бывало, посмотрит на маму и глазами покажет, мол, не волнуйся. А я маленький был, не понимал ничего. Спрашиваю: «Мама, а чего дяденьки ищут? Может, я знаю?» А мама ничего не говорит, только меня к себе сильнее прижимает. Они до утра в вещах рылись, а увели его как раз на рассвете. Мама бросилась было за ними, но они прямо перед ней дверь захлопнули. Она лбом к дверям прижалась и страшно так завыла. Потом замолчала, повернулась ко мне – в глазах ни слезинки – и совсем спокойно сказала: «Ленечка, иди спать. Тебе уже скоро в школу».

Школу отцу вскоре пришлось сменить. Их выселили из Москвы, и мама увезла маленького Леню в Киров, где у нее жила двоюродная сестра, которой предстояло заменить ему мать. Когда бабушку Сергея арестовали как жену врага народа, ее сына должны были сдать в детский дом, но тетя Валя добилась разрешения оставить ребенка у себя. Родную маму Леня больше не видел. Она умерла перед самой войной в лагере, надорвавшись на тяжелых работах. Дату и место ее смерти удалось установить значительно позже, уже после двадцатого съезда, когда дед, сам недавно реабилитированный, стал добиваться и в конечном счете добился ее реабилитации.

Деду дали пять лет, но отсидеть пришлось восемь: накинули два года уже в лагере, поскольку шла война и выпускать политических не торопились. В сорок пятом он из лагеря вышел, но по чьей-то злой воле вынужден был провести еще год на поселении. Там, в далекой алтайской деревне, он узнал, что его красавицы Любушки уже нет в живых. Когда срок наконец кончился, дед еще какое-то время не имел права жить в Москве и отправился в Киров к повзрослевшему сыну. Впрочем, в Москву он так и не вернулся, выбрав себе на жительство небольшой провинциальный город неподалеку от столицы.

– К друзьям поближе, от начальства подальше, – усмехаясь, объяснял он свой выбор.

Желание деда держаться подальше от начальства Сергей по-настоящему оценил, когда пришел работать в журнал «Власть и общество». Поначалу его не смущало, что главный редактор, которого все сотрудники с легкой руки Сергея стали звать Ильичом, время от времени вымарывал из его статей наиболее острые формулировки, делая публикации беззубыми и не вполне выражающими мнение автора, – журнал принадлежал областной администрации, и это все объясняло. Правда, те, кто умел читать между строк, все же понимали не полную лояльность журналиста Гордеева к местной власти, а окружение губернатора, вышедшее из партийной номенклатуры и не умевшее вчитываться в подтекст, напротив, уважало автора за верноподданность. Вскоре Сергей стал весьма популярен в городе и области, и его стали приглашать как на официальные, так и на неофициальные тусовки, причем весьма различные политические силы почему-то считали его своим.

Дело осложнилось накануне губернаторских выборов. Еще до официального начала предвыборной кампании журнал, который в этот период стал выходить чаще обычного, превратился в агитационную площадку губернатора Ревунова, который планировал во что бы то ни стало сохранить свой пост, хотя его популярность стремительно падала. Дело дошло до того, что пресс-секретарь Ревунова, а иногда и он сам собирали на совещания не только руководителей изданий, но и всю пишущую братию, и журналисты получали прямые указания, кому и что писать, показывать, рассказывать.