Помоги проекту - поделись книгой:
— Это я-то животное? — хмыкнул про себя Рыжик. — Этот бегемот свою рожу-то видел?
В полиции они всё же побывали, но за то, что хвостатый артист чуть не выцарапал «защитнице» глаза.
В другой раз во время акробатических трюков на детском дне рождения Рыжик ненароком вцепился в люстру, а после сорвался с ней в обнимку в именинный торт, испортив праздник и реноме.
В цирк после нескольких просмотров их и вовсе перестали пускать: не зрелищно, говорят, не видно ничего, приходите с тиграми… И множество других, менее красочных провалов и провальчиков.
По правде сказать, приглашение на фестиваль в Греции было пока единственным светлым пятном в их безупречном списке поражений. Но он, уже немолодой кот, все же верил в успех, и именно сейчас впереди их ждал загадочный остов Кипр. И греки, потомки тех самых бородатых проходимцев из историй его «двуногого», которые любят смех, театр и вино, как, по правде сказать, и они с Галкиным. И тут, где между жарким солнцем и пьянящим вином, Дионисом и Аполлоном, трагичным и комичным, высоким и низким, тут, где смеялись и плакали сотни поколений греков, неужто не найдётся места одному в меру упитанному коту, с его в меру упитанным «двуногим», и их смешным и трогательным номером!
Рыжик настолько возбудился, что и сам не заметил, как соскочил на нижнюю палубу к бассейну и сразу оказался в центре внимания. «Двуногие» отвлеклись от своих дел, чтобы посмотреть на игривого толстого кота. «Это мой шанс!» — подумал он.
— Дамы и господа! — крикнул в толпу Рыжик. — Меня зовут Дионисий, и я — кот виноделия!
Толпа продолжала внимательно смотреть на прыгающего орущего кота.
— Я плыл к вам верхом на дельфине! Но дорога дальняя, и, проголодавшись, я его проглотил! — И, вытянувшись на самых кончиках лап, он завалился на спину, потрясая внушительным пузиком.
«Двуногие» залились гомерическим хохотом. «Наконец-то у меня получается!» — радовался кот, крутясь юлой, вытягиваясь и переворачиваясь, вызывая всё новые взрывы хохота. Как всё-таки жалко, что «двуногие» ни слова не понимают, думал он, продолжая рассказывать всем своим телом историю чудесных похождений.
Через некоторое время смех и аплодисменты всё же стали стихать, и Рыжик, потихоньку очнувшись от своего вакханального транса, мурлыкнул в знак благодарности, раскланялся и побрёл в тенёк под навес. Там он просидел какое-то время, отдыхая и осмысливая происходящее. Чем же отличалось его выступление тут от выступления где бы то ни было еще? Неужели публика здесь насколько другая? Или обстановка корабля всех меняет? Или волшебное греческое солнце? Рыжик не мог понять, но предвкушал нечто интригующее и захватывающее где-то там, за горизонтом.
И, словно вторя его мыслям, по палубе поплыла нежная мелодия. Кто-то затейливо играл на свирели. Эти переливчатые звуки трудно спутать с чем-то другим. Как заворожённый, Рыжик побежал на зов. Звуки доносились из каюты где-то на этой же палубе, но все двери были закрыты… Определить источник звука оказалось легко, но как же посмотреть, что там происходит? Коту-трюкачу нипочём препятствия! Он вспрыгнул на трубу, проходившую между иллюминатором и дверью, и, осторожно уцепившись за неё, взглянул в окошко.
Увиденное буквально ослепило его. В каюте под аккомпанемент «двуногой» танцевала эта прекрасная незнакомка, сведшая с ума всех представителей мужского пола на корабле, — Афина! Рыжик, не отрываясь, наблюдал за грациозными и изящными прыжками, взмахами лап, изгибами стройного поджарого кошачьего тела. Афина как будто взлетала, порхала, как птичка, по каюте, музыка словно подхватывала кошечку и несла её за собой по волнам, а корабельное покачивание добавляло ощущение полета. Воздушная, невесомая кошечка и такая же музыка! Рыжик не мог заставить себя отвести взгляд. Это был балет, настоящий кошачий балет, высокое искусство!
Рыжик буквально замер в неудобной позе у иллюминатора. На глазах выступили слёзы от восхищения и преклонения перед настоящим талантом. Он смахнул их лапой, но музыка уже затихла, а Афина грациозно вспрыгнула на койку своей «двуногой» и удобно устроилась там, отдыхая. Бросив на каюту прощальный взгляд, Рыжик слез со своего наблюдательного пункта. У него было такое ощущение, словно он увидел какое-то таинство, не предназначенное для таких простых котов, как он.
Глава десятая,
в которой Сиринга рождает Вселенную
В который раз Афина изогнулась, как связка сосисок, и многозначительно сверкнула глазами. В приоткрытой пасти сверкнули, как зубчики серебряной вилки, её резцы. На этот раз получилось идеально. Фотини закончила игру на свирели и убрала её в футляр.
Сегодня они репетировали особенно долго. Сначала «рождение хаоса» никак не удавалось передать сразу изящным и дерзким. И снова и снова извлекала упорная «двуногая» тонкие трели из драгоценной дудочки. Опять и опять Афина совершала скачки «лягушечкой», проползки «ужиком», кувырки «ёжиком», прыжки «заинькой» и стойки «петушком» — так её артистические движения прозвали мелкие детёныши «двуногих».
Пожалуй, с таким номером они в силах победить на фестивале. Там они изменят не только своё будущее, но и весь мир!
Волшебная всё-таки дудочка. Как её «двуногая» могла столько лет жить рядом с ней и не знать о том, какое сокровище лежит у неё на чердаке среди прочего хлама непонятного назначения, который, впрочем, следует тоже изучить повнимательнее — мало ли какие редкости таятся в застёгнутых чемоданах, коробках, сундучках и тубусах? Неужели она настолько была увлечена своей собственной печалью, что и думать забыла, кем был её дед — археолог с мировым именем, великий Константинос Христопулос, страстный исследователь греческих эпосов? Эту самую дудочку он нашёл на развалинах древнего театра, где выступал сам Еврипид. Ритуальная свирель, на которой — а всё указывает именно на это — играл сам Пан ещё до того, как его обманул Аполлон! Вот ведь потешный был чудак — вроде и «двуногий», а на лапах копыта! Настоящие, как у деревенских козликов. А ещё эти рожки! Но даже они не помешали Афине испытать к нему некоторое уважение и сочувствие. Мать Пана бросила его за то, что «двукопытец» родился, прямо скажем, не красавцем — одной бороды уже было достаточно для того, чтобы напугать кого угодно, а тут ещё эти ороговевшие пятки и рога! А отец Пана отнёс его в горы. Богов тех времён таким не удивишь, впрочем, полюбили они его не только за особенности внешнего вида, но и за душевное тепло и задор, с которыми крошка Пан развлекал всех жителей Олимпа. Однако, знатно повеселившись и развеяв всем и всякому тревоги праздностью, Пан очень сердился, если его тревожили во время отдыха, и мог наслать на неосторожного визитера панический страх или даже паралич. И будь ты нимфа или сатир, что вчера лихо отплясывали под дудку Пана «Яблочко» и «Джигу», — разбудив его, ты превращался в печёночную котлету с разумом застрявшего в мышеловке хомяка. Афина даже думала, что сиеста — отдых в жаркий знойный полдень — есть не что иное, как наследие Пана. Время, когда никто не выполняет шумных и тяжёлых работ, а просто позволяет себе отдохнуть. Когда спят леса, поля и города под палящим солнцем, а жители их укрываются в тени или у воды.
Так вот эту самую свирель — Афина была убеждена, что именно ее, — сделал сам Пан, что это — сама Сиринга. Так звали прекрасную нимфу, в которую влюбился такой неуклюжий, уродливый, неуравновешенный для многих Пан. Когда он после стольких дней терзаний и самобичевания решился к ней обратиться, она стремительно убежала от него. Глупая маленькая птичка! Добежав до реки, она попросила бога реки переправить её на другой берег, но тот отказал ей. Тогда она попросила превратить её в тростник, и бог реки согласился. Когда Пан, чувствующий свою вину за испуг прелестной Сиринги и проклиная себя за свою некрасивость, добрался до реки — сердце его словно оборвалось. Он бережно срезал тростник и сделал из него свирель, назвав её в честь своей любимой. Сиринга продолжила свою жизнь в нематериальной форме — она осталась навсегда прекраснейшими звуками, мелодиями и образами, трогавшими души тех, кто слышал пение свирели.
Именно эту красоту и услышала Афина, когда, обнюхивая пыльную дудочку, чихнула прямо в неё, и та издала очень слабый, но очень нежный звук. На этот звук отреагировала и «двуногая» — так свирель и нашлась…
Афина решила, что неплохо бы немного прогуляться, поэтому подала «двуногой» сигнал, торжественно прошествовала к корзинке и села в неё, высоко задрав нос. Фотини аккуратно убрала чехол со свирелью в чемодан на колесиках, подхватила корзинку и уверенным шагом вышла из каюты.
Конечно, обе они устали — репетировали слишком усердно и долго, но знать это никому не нужно. Когда «двуногая» устроилась в шезлонге у бассейна, Афина поводила головой по сторонам и заметила на палубе выше жирнющего рыжего кота. Интересно, а правда ли у рыжих нет души? Что такое душа? Интересно, а есть ли душа у другого субчика, который потоньше, сам чернее ночи, но с белой манишкой на груди? Зачем они оба на неё уставились? Афина неспешно отвела голову и наткнулась на ещё восемь горящих огоньков — целых четыре пары глаз уставились на неё из-под какой-то конструкции. Эти поклонники такие бесстыдные, подумала прекрасная Афина и покинула корзинку. Она решила немного подремать на коленях у своей утомлённой Фотини.
Глава одиннадцатая,
в которой солдат должен сражаться
Элефант частенько вспоминал свою прежнюю жизнь. Она была незамысловатой, но полной смысла. Чёткий распорядок. Несокрушимая надёжность. Честность и открытость. События текли плавно и неспешно. Как река Эльба, которая текла под самыми окнами его дома. Кот любил сидеть на балконе в предутренние часы. Вдыхать холодный влажный воздух. Слушать густые гудки пароходов. Разглядывать огни ночного города сквозь густой туман. А потом уходил к своему «двуногому». Тот к рассвету всегда скидывал одеяло и, замерзая, сворачивался брецелем. Элефант с тяжёлым вздохом ложился рядом и грел его.
Но такое случалось нечасто. Работа у «двуногого» была очень ответственной — начальник службы безопасности всего порта, самого большого во всей Германии и весьма беспокойного. То и дело затевали драки алкаши-англичане. Частенько ловили с поличным воров-румын. Немало бессонных ночей доставляли неулыбчивые контрабандисты-русские. Но самыми коварными и безжалостными были наркоторговцы из Албании и арабских стран. И только Большой Генрих мог управляться со всей этой «двуногой» сволочью, держать их в кулаке.
А львиную часть свободного времени «двуногий» отдавал тренировкам. Просто так ведь силачом не станешь, это великий труд. И Генрих, и Элефант себя не жалели. До седьмого пота, до дрожи в ногах. Конечно, все призы доставались «двуногому», ведь борьбы для котов пока ещё не придумали. Но Элефант и не думал сачковать. В настоящей мужской дружбе всего должно быть поровну, тяжёлой работы — тоже! И «двуногий» это ценил. Каждый раз, как становился чемпионом родного Гамбурга по грэпплингу, на подиум поднимался вместе с Элефантом.
В тот год они тренировались особенно рьяно. Генрих мечтал бросить вызов самому Фёдору Емельяненко. Ах, какая была бы схватка! Борьба двух гигантов! Элефант придумал для этого поединка особый приём и пару раз продемонстрировал его своему приятелю в схватке с другим котом, не менее огромным мэй-куном Шварцем: тейкдаун проходом в лапы, гард и удушение гильотиной! «Двуногий» был в восторге. «Теперь-то у меня появился шанс, — басом говорил он коту. — И всё благодаря тебе!» В большей похвале Элефант и не нуждался. Но великой мечте не суждено было сбыться.
Работы в один прекрасный момент навалилось невпроворот. «Двуногий» хмуро переговаривался по рации, чертил схемы, рвал нарисованное в мелкие клочья и чертил снова. И не расставался с большим чёрным пистолетом. На внезапный вызов он сорвался в третьем часу ночи. У Элефанта ёкнуло сердце. Он пушечным ядром вылетел с балкона и метнулся в прихожую. «Нет! Нет! Не уходи!» — орал кот в лицо глупому «двуногому». Он стоял на задних лапах, а передними обнимал две упрямые ноги, закрывая собою дверь: «Тебе нельзя сейчас идти! Я знаю! Послушай меня!» Но Генрих только мимолётно усмехнулся: «Эээ, старина, похоже, придётся тебя завтра отпустить на прогулку. Март на дворе. Я понимаю, чего ты хочешь». А затем поднял тяжёлого кота, как пушинку, отставил в сторону и вышел за порог.
В реанимацию Элефанта не пустили — септический, мол. И увидел кот своего «двуногого» только на похоронах. Друзья его выглядели жалко, женщины рыдали навзрыд, один лишь Элефант был подтянут — как на параде. Ушёл самый лучший «двуногий», его уже не вернёшь. Остаётся только быть достойным его памяти и продолжить его дело. Выцарапать глаза тем арабским мореходам. Гады! Ударили ножом в спину! Подлые трусы! Ни один наркоторговец отныне не пройдёт в Гамбург. Во имя Генриха!
Своё слово Элефант сдержал. Бывший заместитель Генриха стал начальником. Он пригласил кота своего друга на должность оперативника и не пожалел об этом. От зоркого глаза и чуткого носа бандиты ничего не могли спрятать. Сотни контейнеров с наркотой и взрывчаткой были найдены и уничтожены. В десятках задержаний Элефант принял личное участие. Его когтей и зубов отведали подонки со всего света. Тупые полицейские псы только недовольно ворчали: «Завели себе любимчика. Ишь, котяра наглый, все перспективные разработки захапал!» Но всё рано или поздно заканчивается. По выслуге лет Элефанта с почётом проводили на пенсию. Но тихо доживать свой век — это не по нему! Кот оставил старую квартиру с окнами на Эльбу и переселился на корабль. Работать «маусхантером».
Отставной служака пользовался бешеным спросом в торговом флоте. Стоило ему только ступить на борт, как крысы спешно сходили на берег. Кому не хватало ума, вскоре сталкивались с котом-силачом. В трюмах оглушительно гремел яростный мяв. Крысы одна за другой погибали. Когти. Зубы. Удушающие приёмы. Они — такие же контрабандисты-наркоторговцы. Враги. Во имя Генриха! Немало судов сменил Элефант, прежде чем оказался на «Агиа Елени».
Команда здесь подобралась — загляденье, «маусхантеры» до кончиков усов! Маршал — молодчина, для француза, естественно. Хороший стратег, грамотный тактик. У него нет боевого опыта, как у Элефанта, но это не беда, ещё наверстает. Рон — умница, к тому же быстрый и отважный. А Лучиана… На работе всякая романтика строго запрещена, иначе Элефант показал бы ей. Эта бешеная румынка не знает, как умеют ухаживать истинные немцы. Не устояла бы. Но эта тема закрыта. Профессионализм прежде всего, амуры подождут. Тем более сейчас. Первый провал за всю долгую карьеру! Позор на седины! Неужели это старость? Неужто сходить на берег? Как крысе. Нееет, врёшь! Мы ещё поборемся! Слишком много было побед, и они расслабились, дрогнули перед лицом сильного противника. Это не должно повториться. Да, крысы на редкость здоровенные, разжиревшие на обильной пассажирской кормёжке. Бесчестные воры! Эти серые свиньи здорово намяли бока тому пассажиру. То-то он удрал, поджав хвост. А ещё туда же — в «маусхантеры»!
Но отставить праздный трёп! Блестящей четвёрке пора планировать новую атаку. Маршал мудрствовал с различными схемами. Рон предлагал устроить засаду. А Элефант стоял за атаку в лоб, всесокрушающей лавиной, чтобы крысы своим правнукам рассказывали об этой битве с содроганием. Те, кто выживет. Элефант гремел стальным тевтонским мявом. Молодёжь в кои-то веки притихла. «Проняло вас, ребятки!» — удовлетворённо мурлыкнул про себя котище. Но долго наслаждаться своим ораторским мастерством ему не дали…
Прекрасные звуки плыли над морем. Нежные рулады, перещёлкивания и посвистывания, мелодичное мяуканье. Словно дюжина юных кошечек дружно воспевала красоту маленьких птичек, а пичуги вторили этому хору. Никто из четвёрки такого ранее не слышал, а старина Элефант даже рот распахнул, того и гляди ворона залетит! Рон сорвался с места и начал взбираться на смотровую вышку. За ним посыпались остальные. Необходимо было точно определить, откуда идут звуки. И-ден-ти-фи-ци-ро-вать!
Источник волшебства обнаружили быстро. Сквозь иллюминатор одной из кают видна была картина. Невероятная, чудесная. «Двуногая» играла на флейте, а рядом с ней кружилась эгейская кошка. На её платиновой шкурке вспыхивали пепельные пятна. Она без устали вращалась, подпрыгивала, кувыркалась. Это был бесконечный танец. Взлёты и падения. Смерть и воскрешение.
Элефант смотрел во все глаза. Перед его взором проносились сказочные картинки. Вот суровые волосатые боги создают мир. Вот возносится к небу исполинское древо. Вот мучается на нём один из богов. А после всем котам дарует мудрость. Вот среди елей и сосен колесница — то богиня Фрейя объезжает свои владения, свой Фолькванг. А мчат изящную повозку две огромные кошки. Как же они любят эту «двуногую»! А вот коварный и умный Локи бьётся со змеем. Ишь ты, морским! Ёрмунгандом его зовут. Он превращает здоровенного гада в кота! А здоровяк Тор силится поднять этого котика, да ничего не выходит. Эй, не надорвись смотри! А вот средь северных лесов рыщет гулон. Мать его была львица, а папаша — гиена вонючая. Зол зверь, рвёт всех в клочья. С таким лучше не сталкиваться. А вот татцельвурм — котодракон. Топочет мягкими лапками. Шипит и мяучит. Но с таким можно подружиться. Сердце чует, а оно врать не станет.
Одна за другой проносились легенды перед глазами Элефанта. Генрих много их читал и частенько вслух делился самыми лучшими местами со своим котом. Надо же, на какое волшебство способна память! Рассказать бы Генриху… Но тут мелькнули страшные картины последних дней мира. Рагнарёк, будь он неладен! Музыка стала тревожной. И вот уже плывут враги из загробного мира на корабле из ногтей мертвецов…
Элефант испуганно тряхнул головой, и наваждение мгновенно испарилось. Теперь он видел лишь то, что есть на самом деле. А была милая, очень милая кошечка. Настоящая красавица, полная изящества и грации. «Ей нужен защитник, — подумал вдруг Элефант. — Кто-то, кто сможет уберечь её от всех неприятностей этого мира. Кто не пожалеет ничего, даже собственной жизни. И кто сможет подарить ей ласку. От самого сердца! Афина… Божественное имя!» И тут же устыдился собственных мыслей. Здесь не то, что с Лучианой. Они не коллеги, нет, но всё равно нельзя! Нельзя лишаться разума! Нельзя забывать о долге! Солдат обязан воевать. До победного конца. Во имя Генриха!
Глава двенадцатая,
в которой размышления снова ни к чему не приводят
Если бы какому-нибудь «двуногому» был дарован талант читать кошачьи мысли, то, заглянув, хотя бы мельком, в мысли морского котика Рона, тот точно вспомнил бы расхожее у «двуногих» выражение про чертей и омут. А коты и кошки без всякой телепатии понимали, что к чему, просто заглянув в его глубокие изумрудные глаза и увидев на их дне пляшущие огненные искорки. Даже рваные в бесконечных боях уши, угрюмость и немногословность этого мрачного кота не могли испортить впечатление от его благородной осанки.
Обычно за его молчанием скрывались либо философские раздумья, либо воспоминания о его жизни до того, как он оказался на «Агиа Елени». Но воспоминания тоже наталкивали на нерешённые вопросы его кошачьего бытия.
«Кто я на самом деле? Когда вспоминаю прошлое, всё, что я вижу, это бесконечные поединки, оскаленные крысиные морды и кровь. Я — «маусхантер», от кончика носа до кончика моего прокусанного хвоста. Но ради чего? Ради «двуногих» с их глупой привычкой хранить еды во много раз больше, чем можно съесть? Ради того, чтобы защищать существа, которые глупее месячного котенка? Как можно служить таким? Как можно вообще кому-то служить? Получается, он не лучше какой-нибудь безмозглой собаки».
Хотя вот его «двуногий» служил другим всю жизнь, а он точно был поумнее любой собаки, да и многих «двуногих» тоже. И крыс не боялся. Он служил в военном сопровождении морских грузов. Частенько, когда заканчивалась вахта, Рон и «двуногий» вылезали на верхнюю палубу — нюхать свежий солёный ветер, морщить носы и жмурить глаза на заходящее солнце. Моряк курил свою трубку, осторожно гладил кота между ушей и задумчиво говорил:
— Вот всё моё богатство — солёное море да синее небо, и ты ещё, крысолов ушастый. Таким, как мы, ничего другого и не надо. На суше нас никто не ждёт. А пока не перевелись мыши в трюме и табачок у меня в кисете, лучшего дома, чем эта посудина, нам не сыскать.
Рон смотрел на «двуногого» и кошачьим своим чутьём безошибочно чувствовал тоску, которую тот прятал от всех и даже от самого себя. Это вызывало у него тяжёлые и сложные мысли, не свойственные котам:
«Вот моряк, очень умный, для «двуногого», конечно, а тоскует целыми днями, потому что не знает, что от своей «двуногой» жизни хочет получить. А я? Что у меня есть и что мне нужно? Кошки? Блестящий ошейник и миска, всегда полная корма, мягкая подстилка?» — Рон даже презрительно фыркнул от такой мысли. Нет, за это всё он не даст и селёдочного хвостика. Уж лучше самый мокрый шторм, чем такое унижение для свободного кота!
Вместе с «двуногим» они плавали по всему миру, охраняя различные грузы. Доводилось конвоировать и всякие военные железяки, пахнущие едким порохом и машинным маслом, и медикаменты, к которым лучше вообще близко не подходить, если не хочешь чихать весь вечер от сводящих с ума запахов.
Рон многое повидал, и ласковое солнышко Бразилии, под которым не раз грел пушистые бока, и промозглую сырость пропахших селёдкой северных морей. Так было, пока однажды около бесприютных берегов, которые «двуногие» называли между собой Сомали и боязливо переглядывались, они не получили сигнал бедствия. О помощи просило небольшое рыболовецкое судно, безжизненно замершее ближе к побережью. Сообщение гласило, что на судне тяжело больной, а двигатель вышел из строя.
Когда судно Рона отправило к рыболовам спасательную экспедицию на одной из шлюпок, моряки попали в ловушку. Их взяли в заложники затаившиеся на судне пираты, а с берега уже спешили другие пиратские лодки, набитые размахивающими оружием «двуногими». Уже через несколько минут худые темнокожие пираты лезли на корабль со всех сторон. Несмотря на отчаянное сопротивление команды (в котором Рон тоже поучаствовал, располосовав когтями лицо одному из морских разбойников, желтозубому и с красными воспалёнными глазами, вылитая корабельная крыса), оставшихся в живых защитников корабля вынудили отступить на капитанский мостик, после чего окружили и взяли в плен.
В числе пленников оказался и «двуногий» Рона. Начались долгие недели плена. В ожидании выкупа пираты заперли моряков в маленькой душной комнатушке в глубине трюма. Они частенько забывали приносить еду и воду заключённым. Так прошёл почти месяц, прежде чем у команды появился шанс бежать. В один из дней пленники подслушали разговор своих тюремщиков и выяснили, что основная часть пиратов отправилась на берег в лодках, нагруженных награбленным грузом, а от оставшихся сильно пахнет едким вонючим напитком, который так обожают «двуногие». Пленные матросы, договорившись, разыграли фальшивую драку, а когда пираты прибежали на шум, набросились на них и обезоружили, отправив за борт остальных охранников, которые по большей части плохо соображали, добравшись до капитанских запасов валерьянки. Моряки, ликуя, направили корабль прочь от недружелюбного берега, а Рон с наслаждением вновь жмурился на солнышко, расположившись на верхней палубе.
Но радость была недолгой. Пираты немедля пустились в погоню за уходящей добычей и, хотя их резиновые лодки не могли преследовать судно в открытом море, хорошенько обстреляли уходящий корабль. Один выстрел из гранатомёта попал точно в цель, прямо в бак с топливом. Судно охватил пожар. «Двуногий» Рона сражался с пламенем в первых рядах и пострадал от огня сильнее остальных. Кот мог лишь с отчаянием наблюдать, как его, обгоревшего, выносят из пожара товарищи, помочь он был не в состоянии — огонь и вода, особенно когда они вместе, стихии совсем не кошачьи.
«Двуногий» выжил, но после ужасного пожара потерял руку и в море ходить уже не мог. Большая часть кожи обгорела, так что он стал похож на печёный картофель. Жизнь свою без флота он не представлял, поэтому его перевели в морской архив, который находился в порту крупного города на Средиземном море. Там старый моряк перебирал пыльные манускрипты, копался в тесных картотеках и подолгу курил свою трубку, предаваясь воспоминаниям. А по ночам прогуливался по пустынному порту, с тоской разглядывая отбывающие корабли, на которых ему уже не суждено поплыть.
Как это ни странно, Рон, проявив удивительную для кота преданность «двуногому», отправился в архив вместе с ним. Кот был любимцем команды и мог остаться на борту судна по одному взмаху своего хвоста, но предпочёл сойти на берег вместе со старым моряком. Моряк удивился, и на лице его, впервые после пожара, мелькнуло нечто похожее на радость:
— Что ж, хоть и нет у меня больше ни моря, ни неба, зато ты со мной остался, крысолов ушастый, всё моё богатство, — и привычно погладил Рона между ушей.
В архиве Рон быстро нашёл себе занятие. Ещё на корабле он был грозой крыс и мышей, населявших трюм, а древние подвалы библиотеки в плане изобилия грызунов были ничуть не хуже. Там он и познакомился с командой «маусхантеров». Это была банда отчаянных забияк, которые бесстрашно спускались в катакомбы под зданием архива и вступали там в сражение с полчищами лютых портовых крыс. Узнав историю Рона и увидев в нём родственную отважную душу, «маусхантеры» пригласили его в команду обучаться профессии и овладевать опасным искусством охоты на грызунов.
Шли месяцы. Старые раны не давали покоя «двуногому», и всё чаще ему приходилось отправляться в дурманяще пахнувшую лекарствами больницу, пока однажды он не остался там навсегда. В библиотеке одинокому Рону стало совсем тоскливо, и даже книги, которые он читал, не радовали, а наоборот, душили, словно петля живодёра. Он стал мрачным и всё больше молчал, проводя время в самоубийственных рейдах в глубины портовых подземелий, или в одиночестве прогуливаясь по набережной, разглядывая корабли. В один из дней одинокого кота посетила странная мысль:
«Теперь я сам стал как «двуногий». Хожу, тоскую целыми днями и не знаю, что мне от жизни моей кошачьей надо. Какая чушь! По крайней мере, одно я знаю точно — я хочу вычистить всю книжную пыль из шёрстки и никогда больше не возвращаться в этот подвал!»
Он понял, что скучает по морской жизни. Размеренное движение палубы, запах рыбы, крики чаек, даже гадкая морская сырость, всё это напоминало ему о прежних деньках, будоража загадочную кошачью душу. В один из дней Рон вышел на пирс с твёрдой решимостью сесть на первый попавшийся ему корабль. На суше он чувствовал себя лишним, как рыбий хвостик в миске с молоком, а в море было привычней, да и мыши в трюмах авось не перевелись. Так Рон попал на «Агиа Елени» и стал одним из команды морских котиков.
Сейчас он, как и вся остальная команда, растопырив уши, смотрел вслед «двуногой» и той волшебной танцовщице. Той, которая дополнила волшебный звук волшебным движением, переворошила, будто шаловливой лапкой, осеннюю листву, души бывалых «маусхантеров» и теперь уходила, равнодушно поводя хвостом.
Рон знавал много разных кошек, но эта тронула его, подло царапнула коготком по уязвимому месту. Красивая кошка, но… Кого он обманывает! Кому нужен мрачный балбес с рваными ушами, который только и умеет, что душить крыс. Все воротят от него нос и отходят в сторону, стоит лишь познакомиться чуть поближе. Это странно. Чем он заслужил такое отношение? Хотя так ли это важно теперь?..
Глава тринадцатая,
в которой Маршал начинает марш
«Чарующий звук!» — что за чушь? Вот уж никогда не подумал бы, что вой дудки может внести такую смуту в кошачий отряд. Глупые напарники всё ещё сидят, как идиоты, блаженно прислушиваясь к давно затихшим звукам.
— Отделение, подъём! — Раз уж они, как слепые котята, сами не способны ни на что, надо их встряхнуть! Пора довести операцию до конца, а не пялиться на ужимки глупой эгейской пуховки! Певички, танцовщицы — всё это отвлекающие факторы! — Даю вам полчаса, чтобы привести в порядок головы! Ещё немного — и вы друг друга вместо крыс пожрете.
Команда наконец немного пришла в себя, три пары глаз внимательно смотрели на своего командира.
— Видимо, Элефант прав, — продолжал Маршал, — зря мы рассредоточили силы. Попробуем пойти единым фронтом. Нанесём мощный удар по укреплениям крыс и отступим. Затем подойдём с фланга и поступим так же. Удар — и отступление, удар — отступление. С разных флангов, но мощно и быстро. Это деморализует противника. А теперь — брысь! Сбор здесь через два часа.
«Маусхантеров» не надо было просить дважды — всё же элитное подразделение! Они разбежались кто куда, и Маршал остался в гордом одиночестве. Сначала он привёл в порядок шерсть, а потом бесцельно побрёл по кораблю. Скучно. Кругом плещется вода, игрушечные разгромы игрушечных крысиных армий… Всё это так нелепо, котячий сад какой-то!
Эх, Пуля, разве мог ты представить, что боевой товарищ, бесстрашно шедший с тобой на самые опасные дела, будет охотиться на крыс и мышей, будто он простой деревенский увалень.
Маршал запрыгнул на крышу рубки и сверху окинул взглядом палубу. «Двуногие» слонялись туда-сюда, говорили о ерунде, совершали глупые поступки. Тупицы! Как жаль, что нет рядом Жака.
Жак Касьон, по кличке Пуля, — самый лучший из «двуногих», по-настоящему бесстрашный и дерзкий грабитель, он был известен всей Франции. Когда его подставили сослуживцы из Группы вмешательства Национальной жандармерии — самого элитного антитеррористического подразделения Франции, он бежал из-под стражи и принялся мстить.
Сколько лет они вместе вскрывали сейфы и совершали налёты на банки и казино! Будучи умнее прочих «двуногих», Пуля успевал совершить свои нападения и скрыться прежде, чем кто-то что-то успевал понять. При этом он по-настоящему любил Маршала.
Кот опустил массивную голову на лапы и загрустил.
«Если бы я был собакой, я завыл бы на весь корабль, — думал он, — может, стало бы не так тоскливо среди всего этого сброда, и мыши, скребущие там, за широкой грудной клеткой, наконец-то сдохли бы».
Это было в Берне. Касьон сумел ограбить национальный банк, взломать «вечный» сейф и вынести очень много бумажек, которые так ценят «двуногие». На пустом полу хранилища остался лишь издевательский рисунок — лохматый оранжевый кот, выставивший вперед средний палец. Какая блоха укусила Жака и заставила так поиздеваться над полицией? Но именно после этой выходки его объявили врагом государства и назначили за его голову цену в миллион евро. Они вынуждены были бежать. Вместе. Маршал смутно помнил судорожные сборы, холодные воды Ла-Манша, куда его швырнул Жак, спасая от пуль полиции. Они чуть не погибли в той перестрелке, но всё же выкарабкались. Взломщик выдернул боевого друга из воды. Кот помнил ловкие пальцы, которые тормошили, гладили и щекотали, пока он не прочихался и не пришёл в себя. Они покинули Францию, унося в сердце запах лавандовых полей, больших денег и пороха.
— Храбрый кот помогал мне продумывать самые сложные операции и выручал в сложных ситуациях, — говаривал Жак своим сообщникам. — Как я уйду без него?
Они вместе устроились на корабль. «Двуногий» — младший матросом, а кот — «маусхантером». Это было довольно спокойное и сытное время. Небольшое грузовое судёнышко не привлекало внимания пиратов и неспешно двигалось по заданному маршруту: Алжир — Тунис — Триполи — Каир и обратно. Но однажды ночью прохладные воды Средиземного моря вновь приняли кота в свои объятия. Кто-то что-то сказал, кто-то кого-то узнал, и на палубе началась жуткая заваруха. Миллион евро — достаточная цена, чтобы лучшие друзья открыли охоту, что уж говорить о полунищих ливийских моряках. Спасла компаньонов банальная жадность. Пока матросы избавлялись от конкурентов, Пуля и Маршал уже плыли в темноте в неизвестность. Им снова повезло. Уже утром вдали показался берег Алжира. Там они поступили во французский легион. На войне, как известно, имён не спрашивают, поэтому страх преследования немного отошёл. Потянулись будни, наполненные по́том, чужой кровью, порохом и опасностью. Но это был чудесный запах! Маршал ни на что не променял бы эти дни. Жак Касьон словно заново родился, с какой-то радостной бесшабашностью бросался в бой и всегда возвращался невредимым.
Но однажды его принесли на носилках. Без головы. Мина, мышь её загрызи! Он подорвался на мине, и Маршал остался один.
Буквально в этот же страшный день на базе французского легиона взорвался фугас, выпущенный прямо из-под стен укрепления мусульманским смертником. Этот снаряд упал в пустующий на тот момент склад, и жертв удалось избежать. Но на следующий день атаку повторили, и дальше, как в дурацком, но совсем не смешном фильме, террористы лезли и лезли каждый день, преподнося новые сюрпризы, причём все более и более кровавые. Мусульмане будто обезумели — хорошо снаряжённые боевики устраивали засады и поливали минометным огнем отряды легиона, толпы грязно одетых людей штурмовали стены базы, практически каждую неделю гремели взрывы. Лазареты не справлялись с наплывом раненых, убитых не успевали хоронить. В этой кутерьме не было времени даже для того, чтобы оплакать «двуногого».
Во время очередного налёта все разбежались кто куда. Маршал едва успел унести ноги. Не одну кошачью жизнь оставил он в том огненном аду. База была стерта с лица земли.
Просто чудом он сумел попутным караваном добраться до порта и устроился там морским котиком на один из военных кораблей Франции.
Маршал зажмурился, вспоминая, как всего за несколько лет он сумел стремительно взлететь по военной карьерной лестнице. Как из непримечательного новобранца превратился в прожжённого морского кота, которому не страшны никакие задачи. Он бывал и в горячих точках, охранял от пиратских крыс особо секретные правительственные разработки, дрался в портовых кабаках с матерыми прибрежными псами. За несколько лет ему удалось завоевать невероятный авторитет. Он нигде не задерживался надолго. Менял корабли и искал интересные задания и проекты. Сейчас он должен был бороздить просторы Атлантики, но в управлении перепутали бумаги, а выяснилось это только перед самой отправкой.
Маршал аж зарычал, как от зубной боли. Сухопутные крысы, а не кошки составляли эти табели!
«И угораздило меня вляпаться в самый дурацкий рейс из всех, которые можно было сочинить!» — ворчал про себя кот. Во-первых, большинство гражданских, которых они вели, должны были участвовать в каком-то дурацком театральном фестивале, поэтому все они были немного чокнутыми, даже со скидкой на «двуногость».
И сам корабль… Ха-ха! Эти болваны называют его кораблем! Любой морской котёнок скажет, что кораблями называются только военные плавсредства. А эта «Агиа» — судно! Раньше было грузовым, но из-за кризиса его слегка переделали, и вот уже вместо блеющих четвероногих баранов, горластых куриц и мешков зерна по палубе бродили «двуногие» бараны, курицы, и везде, где только можно, стояли когтеточки, которые у «двуногих» назывались шезлонгами. Груз тоже был, но он хранился в трюмах. И вот эта раздвоенность миссии вносила ужасную неразбериху в спокойную службу Маршала. Что уж говорить о других морских котиках, с менее устойчивой психикой, не считая Луча… И ещё эта порхающая над палубой дымка… эгейская кошка… такие изгибы не снились даже редакторам «Катстлера» — журнала для настоящих котов. Если бы эта кошка возникла в те годы, когда он бродил по лавандовым полям Прованса…
Маршал аж поперхнулся, сообразив, что думает о кошке, танцевавшей под флейту. Он зашипел и ударил себя лапой по морде… Но необыкновенное видение осталось где-то там, глубоко внутри. Маршал тряхнул головой, отгоняя его от себя. Кажется, на этот раз удалось.
— Стареешь, бродяга, — печально усмехнулся он в усы и бесшумно нырнул в прохладу трюма.
Глава четырнадцатая,
в которой в очередной раз становится понятно, от кого исходят все несчастья
Корабельная жизнь нравилась Афине всё больше — свежий морской бриз, играющий с шёрсткой, прекрасные новые запахи, огромная неисследованная территория, незнакомые морды (некоторые из них весьма любопытно выглядели), да и Фотини, опять же, развлечётся новыми знакомствами. Не то чтобы они обе страдали от недостатка внимания на берегу, но ведь всегда полезно встряхнуться и сменить обстановку.
Такие ленивые мысли гоняла в голове кошка, пока они с «двуногой» вышагивали по верхней палубе, любуясь бирюзовыми просторами и слушая крики чаек. Попутно Афина то одним, то другим глазом посматривала по сторонам и наслаждалась явным фурором, который произвело их появление — вон того рыжего котяру сейчас инфаркт схватит, не иначе, а его хозяин так потешно округлил глаза, что они стали больше оправы очков, ха-ха! Кто тут ещё у нас?
М-м-м, а вот эти ребята будут поинтересней рыжего — какая стать, какие мышцы, сколько шрамов и какой внушительный вид! Афина невольно затрепетала, почувствовав опасность и силу, исходящую от группы корабельных «маусхантеров». Она уже слышала, что их командира с благородной осанкой и проседью в холке зовут Маршал и он француз, мелковатого, но тоже весьма неплохо сложенного красавчика с порванным ухом зовут Роном, а самого огромного среди них — Элефантом, и эта кличка ему весьма подходит: более гигантского кота вообще сложно представить, даже в мартовских фантазиях. Но быстро справилась со своей бурной фантазией и, приняв ещё более гордый и недоступный вид, поспешно отвернулась в другую сторону.
И тут же натолкнулась взглядом на чёрного упитанного крепыша с белым пятном на груди. Его звали Ричи, как она слышала от кого-то ранее, и он привлёк её внимание своими умными глазами, неожиданно проницательными и тёплыми для такого рыхлого тельца. К тому же, судя по слухам, он служил котективом и распутывал весьма запутанные дела кошачьих и «двуногих». Всё это придавало ему таинственный ореол и привлекательность в глазах Афины. Однако сейчас этот Ричи (вот наглец!) вообще не смотрел в их сторону, а сидел, демонстративно отвернувшись. Кошка тут же мысленно записала его в свои смертельные враги и в объект для соблазнения «номер один». В списке объектов для соблазнения этот чёрный негодяй даже потеснил с первого места огромного морского котика Элефанта. В отличие от своего непутёвого кота Ричин «двуногий» исправно пялился на Фотини, даже не скрывая свою заинтересованность солнечными очками, сигаретным дымом или газетой, что слегка остудило гнев вспыльчивой, но отходчивой Афины. У них всё получится, не может не получиться. Они вскружат всем голову, покажут своё волшебное шоу и исчезнут без следа, как летний шторм, налетевший на остров перед закатом.
Что касается правил поведения с «двуногими» самцами, то Афина приложила здесь немало труда к воспитанию и дрессировке Фотини и добилась нужного эффекта: «двуногая» наконец-то поняла, что самое правильное отношение к самцам — это обращаться с ними, как с новой плюшевой мышкой, и играть, пока не надоест, а после без сожаления выбрасывать. Ну, и полезно иметь парочку самцов-друзей поблизости, чтобы было кому помочь передвинуть переноску или шкаф, вытрясти ковер или подстилку и проучить соседского мейн-куна, обожравшегося валерьянки. Увы, ни на что другое самцы больше не годились. Семейная жизнь с котятами и прочей суетой совершенно не для них, считала Афина и с шипением и тумаками легко выставляла за дверь очередного полосатого ухажёра, а совершенно солидарная с ней в вопросе потомства Фотини переставала брать трубку телефона примерно на вторую неделю после знакомства.
Когда дамы надышались, проголодались и даже почувствовали некоторое головокружение от обилия свежего воздуха, то одновременно повернули в сторону своей уютной каюты. Фотини шла своей специальной походкой «я-королева-вашего-лайнера-поклоняйтесь-мне-но-только-издали», а Афина сопровождала её со своим коронным видом «я-принимаю-подношения-исключительно-мраморной-телятиной». По дороге Афина успела даже обнюхать и поприветствовать единственную самку из отряда «морских котиков» — та оказалась весьма общительной кошечкой, с лёгким португальским акцентом и странной кличкой «Лучиана». «Это из румынского», — пояснила новая приятельница в ответ на вопросительный взгляд Афины. Они легко обсудили погоду, толщину корабельного кока, качество и количество форели, подаваемой на ужин, и прочие такие вещи, которые приемлемо обсуждать двум хорошо воспитанным кошкам при первой встрече.
Афина даже почувствовала, что ещё чуть-чуть, и они могли бы перейти к обсуждению более интересных вещей, таких как гигант Элефант или симпатяга Рон, но решила всё же не форсировать события, всё равно они ещё обязательно встретятся здесь и обо всём поболтают. Кошки распрощались, и Афина, вся в мыслях о будущих приключениях, потрусила догонять свою подопечную. Фотини тем временем насмешливо принимала комплименты укладывающихся в штабеля «двуногих», начиная мечтать о вечернем какао, тёплом пледе и тёплой кошке на коленях и слегка раздражаясь на этих напыщенных болванов, распускающих свои павлиньи перья. Всё одно и то же, они всегда похожи и несут один и тот же вздор, какая скука! Фотини обнаружила, что кошка наконец-то догнала её, и прибавила ходу, не обращая внимания на поток прощальных любезностей и приглашений на ужин, которые неслись им вслед. Притворяться глухой, когда это удобно, она прекрасно научилась у своей кошки.
Пока Фотини возилась с ключом, который отчего-то никак не хотел отпирать дверь, Афина решила поточить когти о чудесную плотную портьеру. А когда наконец оставила портьеру в покое и вошла в каюту, то обнаружила «двуногую», сидевшую с огромными перепуганными глазами, полными слёз. «Это ещё что за новости?» — обеспокоенно подумала Афина и запрыгнула на колени Фотини. Потянулась по привычке лизнуть в нос, но «двуногая» увернулась, крепко обняла кошку и горестно прошептала в мохнатое ухо:
— Я нигде не могу найти свирель. Она пропала!
Глава пятнадцатая,
в которой спектакль начинается
Никак не выходил из мохнатой головы котектива завораживающий и утончённый танец, исполненный платиновой красавицей. В глазах словно отпечатались кошачьи движения, а хор крошечных канареек свистел в голове мелодию звенящего серебряными мисочками притяжения. Надо же, никогда бы не подумал, что огромные неуклюжие «двуногие» способны так органично вписаться в столь возвышенный и талантливый номер!
Поэтому, когда, по его подсчётам, из заветной каюты должна была снова зазвучать чудесная музыка, под которую несравненная красотка будет оттачивать ювелирные прыжки и легчайшие приземления, Ричи, словно случайно, стал прогуливаться мимо закрытой двери. Однако внутри было на удивление тихо. Он мог слышать даже колыхание своих собственных усов при каждом вдохе и выдохе. Такая пронзительная тишина обычно предшествовала гремящим событиям. Затишье перед штормом?
Так и оказалось. Из каюты вдруг раздался отчаянный крик «двуногой», и плачущим эхом ему отозвалось печальное мяуканье красавицы Афины. Гром и молнии! Котектив едва не подпрыгнул на месте — от судьбы не уйдёшь! Его помощь здесь явно пригодится. И если не придётся врываться в отчаянные и стремительные разборки с реальной угрозой, то, видимо, придётся опять становиться на путь дедукции, логики и проницательности — и кто, как не он, возьмёт в свои шерстяные лапы ситуацию, чтобы распутать запутанный клубок?
Поделиться книгой: