Частная жизнь мертвых людей (сборник)

Гена не знал, как объяснить истинное положение вещей. Да он и сам уже не понимал его.

– В этом мире у меня нет никого, кроме тебя!

Но Люба не верила.

– Ты все время куда-то исчезаешь! Где ты пропадаешь, когда не со мной?

Гена сбивчиво бормотал про службу, совещания, переполненное метро и относительность всего сущего.

Аглая тоже заподозрила его в неприличной связи и перестала кормить щами.

Гена начал чахнуть. Явь и сон Хомякова превратились в ад. Он допоздна сидел на службе, прячась от Аглаи, и стоически бодрствовал, чтобы не провалиться в мир Любы, скользкий от слез и подозрений. Но Морфей настигал его своими объятиями. И вот Гена спускается по лестнице в подвал, упирается в черную дверь, обитую дерматином, открывает ее. Лицо женщины, склоненной над детской колыбелью, молча и зло смотрит на него. Гена ложится на софу, сворачивается, как младенец, и засыпает, но его тут же будит удар в плечо. Он оборачивается и видит Аглаю, спящую рядом и растущую во сне, заполняющую собой всю кровать, всю комнату. Гена, припертый в углу, выпрыгивает в окно и падает. Каменная стена старинного воздушного замка проносится мимо.

Темно. Кромешная мгла. И сыро. Слышно, как капает вода. Падающие капли и неловкие шаги Гены гулко отзываются в сжимающей его темноте. Вдалеке появляется что-то светлое. Оно растет и грохочет. Округлые своды тоннеля высвечиваются несущимся навстречу фонарем поезда. Гена бежит от него изо всех сил. Но сил мало, он ослаб, он давно не ел щей, он никогда не ел щей. Но он убежит, он знает, что убежит, нужно только…

Что-то вцепилось в ногу и опрокинуло Гену – длинный красный шарф. Он тянется в глубь тоннеля и держит Гену. Свет поезда совсем рядом, стремительно приближается, несется, заполняя собой все вокруг.

…

Гена приподнял голову. Потолок с тонкой трещинкой в побелке – надо замазать. Светло.

Катенька, биоробот давно не выпускаемого, седьмого поколения, заметила его движение и отложила в сторону пряжу.

– Боялась тебя разбудить. Выспался?

Гена улыбнулся. Откинул одеяло и встал. Подошел к Кате и обнял ее. Молча, со скрипом заковылял в уборную.

– Осторожнее, – привычно сказала Катенька.

Гена задел плечом выцветший шкаф – левая глазная матрица безнадежно сбоила, и он часто натыкался на мебель. Потерев облезлый никель плеча, он похромал дальше. Проходя мимо горчичного тона фотокарточки на стене, поправил ее, хотя она висела ровно.

Он был счастлив.

Исход

Аркадий Аркадьевич Табачников потерял паспорт и умер. Но выходки его никто не заметил. Он лежал и ждал, когда ему закроют веки, переоденут в чистое и похоронят. Домочадцы же ходили мимо, смущенные собственной жизнью, и к его смерти не испытывали видимого душевного влечения.

«Как это неприлично и даже совестно – лежать мертвым среди живых», – подумал Аркадий Аркадьевич и решил все сделать сам.

«Первым делом – оповестить надо», – догадался он. И позвонил Бородавкину:

– Извини, что беспокою, тут такое дело – помер я.

Бородавкин подчеркнуто огорчился, выразил соболезнования, призвал держаться: «всякое бывает».

Аркадий Аркадьевич позвонил всем знакомым и родственникам, оповестил и пригласил на похороны. С женами и детьми вышло человек двадцать пять.

Жена самого Табачникова сказала, что на этакую кодлу ни компота, ни лапши не наваришься.

– Сам умер – сам и вари!

Покупая рис для кутьи, Аркадий Аркадьевич вспомнил, что в этом деле вторым по важности, после торжественного стола, является сам процесс погребения. Могилка нужна и все такое. Нельзя просто выйти в поле и закопаться.

Лечь в могилку Табачникову без покойницкого аттестата не разрешили.

– Вдруг вы не усопли, а ловко прикидываетесь? Всякий норовит обманом проскочить. Без печати о смерти не закопаем.

Пошел Табачников за печатью.

– Вы, может, и усопший, только где аргумент, что живым были? Мы справку тем даем, кто хватался за жизнь, да упустил ее. Есть у вас документ, что вы хватались? Покажите паспорт живого существа – и мы вам бумажку об упокоении изобразим. А без паспорта вы все равно что не жили. Вдруг вы вообще не человек, кто вас, покойников, разберет?

Уже видя беспросветность, просил Аркадий Аркадьевич выдать ему дубликат паспорта.

– Мертвым паспорт не положен.

Так ни с чем и вернулся поздно вечером домой. Смертельно уставший, сел на табуретку и заплакал.

Тут Бородавкин звонит:

– Тебе, – говорит, – деньги теперь как бы и без надобности – займи на венок. А я в следующем месяце верну. Только напомни – сам я забуду.

Следом Хмуряков:

– Аркадий Аркадьевич, вы уже выбрали, у кого ваша вдова утешение изыскивать будет после погребения? Ежели нет – разрешите засвидетельствовать мою крайнюю заинтересованность и желание оказывать помощь в этом вопросе по первой надобности. Справку врачебную и рекомендации готов предоставить.

Всего позвонило человек двадцать пять. Вместе с женами и детьми. Аркадий Аркадьевич выслушал последнее слово каждого.

Пусто и легко стало на душе его.

Снял он хлебушек с накрытого стакана и залил ту пустоту.

– В гробу всех вас видел.

Встал и ушел в темноту ночи.

Крик

– Кто Я? Куда Я? – спрашивал себя Бог.

Настенные часы мерно отстукивали миллиарды лет, Вселенную попучивало взрывами звезд и целых галактик, как яичницу на сковородке, а ответов не находилось.

Яичница подгорала, Бог, морщась, съедал ее и разбивал новую, поглядывал на часы и уходил в себя.

– До чего все бестолково, – вздыхал он.

Ничего другого он делать не умел. Только жарить яичницу, смотреть на часы, искать и не находить смысл.

Очередное яйцо выскользнуло из рук, упало и разбилось.

– Мда… – вздохнул Бог, уперев взгляд в лужу.

– Ротозей, – отозвалась лужа.

– Размазня! – парировал Бог.

Он смахнул ее тряпкой, хотел было выбросить, но остановился – острый ум и сообразительность лужи заинтересовали его и навели на размышления.

– А что, если?.. – пробормотал он.

– Попробуй, – согласилась тряпка.

…

– Вылитый я, но до чего мелкий – не больше клопа, – прищурив глаз, Бог разглядывал скачущего на кончике его указательного пальца человека.

– Пожрать дай!

– Не маленький – яичницу пожаришь.

Отпустил и сел наблюдать. «Ишь, какой юркий.

Бабу где-то раздобыл. Если бабу нашел, может быть, и смысл отыщет? Всего вот этого. Вот этого вот. Всего».

Баба сразу научилась жарить омлет вместо яичницы. Но дальше омлета дело не пошло. Часы мерно отстукивали миллиарды лет, а смысла – ни на грош.

…

– Никакого проку от тебя, – сказал Бог и раздавил человека пальцем. Баба закричала. Бог занес палец, чтобы придавить и ее, но она упала и, не переставая кричать, родила мальчонку. Мальчонка тоже заголосил, Бог заткнул уши и зажмурился.

Когда Он приоткрыл левый глаз, мириады людей кишели на Его кухне, на Нем самом, и даже Его вечная сковородка для яичницы была полна ими.

Они кишели так уверенно и целеустремленно, что зашлось сердце Бога: «Нашли, сукины дети, догадались, отыскали!» Он задрожал от волнения и близости разгадки. Язык не слушался и с трудом сплетал слова в громогласную речь:

– Кто вы? Куда вы?

Никто не отвечал. Люди продолжали уверенно и целеустремленно кишеть. Они даже не заметили Его! Рассвирепев, Он ударил кулаком по столу, прихлопнув сразу несколько миллионов. Кишевшие рядом, но уцелевшие, испуганно остановились и посмотрели на только что живых. Подняли головы и запричитали. Бог решил, что они говорят с Ним, склонился, вглядываясь в их лица и вслушиваясь в их молитвы. Но нет, они лишь затем смотрели в небо, чтобы не видеть лежавших на земле мертвых.

…

Он вспомнил того, первого. Тот, первый, видел и слышал Его. Говорил с Ним. А эти, хоть и смотрят вверх, – не видят.

Когда Он убил первого, все изменилось. С тех пор они бегут. Но куда бегут? Тот, первый, никуда не бежал и жрал свой омлет. Он был такой же, как Он. А эти – жрут омлет и бегут, бегут, бегут… Бегут и жрут на ходу. Выходит – знают, куда бежать. Знают, но не говорят.

Миллиарды людей бегут по Нему и не замечают Его. Невыносимо! Хочется кричать. Но Они не услышат.

…

Залитая водой сковородка киснет в раковине. Остатки яичницы забили слив, из крана капают редкие капли. Настенные часы остервенело отстукивают секунды. Некому на них смотреть. Где-то там кричит только что родившийся человеческий младенец.

Сабля

Я купил саблю. У старьевщика. Самую настоящую. У меня никогда не было сабли. Даже игрушечной. И ни у кого из моих друзей. И просто знакомых. Ни детских, ни взрослых. Все люди, которых я встречал, прожили свою жизнь без сабли. Так и доживут.

В детстве я был смел. И мои друзья были смелыми. Мы могли стрелять из пулемета по врагам. Спасать любых, даже посторонних, женщин. Без права на возмещение. Скакать на коне и рубить головы саблей. В этом есть прелесть и сила детства.

Я вырос и купил саблю. У старьевщика. Недорого. Она никому не была нужна. Вышел на улицу и сразу отрубил голову какому-то пешеходу. Он шагал с многозначительной серьезностью. Проходившая рядом дамочка завизжала. Очень нехорошо так завизжала. Зачем визжать, если приятно визжать не умеешь? И я сразу отрубил ей голову. Мимо брел усатый мужичок. Бессмысленно так брел. С бессмысленными усами. Я сразу понял, что он носит усы без всякого смысла. Видно было, что жил он бестолково, и голова его покатилась так же – без всякого смысла. Появился милиционер и спросил документы. Сказал, что я порядок нарушаю. Я показал справку из поликлиники и читательский билет. И отрубил ему голову. Видно ведь, что человек без души живет и по улицам ходит.

Когда никого не осталось, меня сломила усталость от одиночества. Я лег, положил саблю рядом с собой, обнял ее, прижался к ней. Холодное истерзанное лезвие стало теплым.

Новая жизнь

В понедельник, в час тридцать дня, Люба Кочерыжкина почувствовала себя дурой – подруги обсуждали последние достижения женской передовой мысли, а Любе нечего было сказать. Из разговора Люба поняла главное – женская передовая мысль шагнула далеко вперед, а Люба – не шагнула.

Положение рисовалось катастрофическое – со всех сторон выходило, что Люба Кочерыжкина, исключительно по глупости считавшая себя человеком счастливым, живет зря, да и вовсе не живет, а лишь волочит на себе цепи и вериги давно упраздненного мужского деспотизма и собственной некультурности.

Громыхая цепями, Люба поплелась домой – в узилище никчемной жизни своей.

По пути к узилищу она остановилась у киоска и купила женский глянцевый журнал – Люба была не такой человек, чтобы капитулировать, пусть и при всей очевидности уже состоявшегося поражения. Она решила бороться за свое счастье, чего бы это ни стоило и каких бы жертв ни потребовало.

Налепив котлет, Люба взяла в руки глянцевитое скопище недоступной ей ранее тайной мудрости и испытала восторг от близости своего интеллектуального прозрения. Затаив дыхание, она открыла первую страницу и ступила в мир, суливший ей новое, недоступное доселе счастье.

Мир распахнулся удивительными видениями белозубых ртов, крепких ягодиц, шипением шампанского, разбиваемого о борт океанской яхты, возбуждающим запахом типографской краски и ласкающим прикосновением гладкой бумаги к кончикам пальцев. Люба Кочерыжкина пошла по этому миру, как разведчик по вражеской территории, уворачиваясь от коварно поджидавших ее, полных жизни ягодиц и белозубых ртов, раскрывающих объятия при виде ее. Каждый поворот таил опасность, но и обнаруживал неожиданные, неизменно радужные перспективы.

Перспективы уже к десятой странице обернулись грудой исторгнутых из шифоньера и приговоренных к вечному забвению блузочек, юбочек и платьишек.

– Мне совершенно нечего надеть! – подытожила Люба, намертво завязывая тюк со списанной одеждой.

Еще через пять страниц был вынесен и приведен в исполнение другой приговор – в мусорное ведро отправились котлеты, где в сомнительном окружении предались несбыточным мечтаниям.

Но главное прозрение ждало Любу на двадцать седьмой странице, и, прозрев, Люба Кочерыжкина поняла, что стоит всеми ногами в пропасти.

Двадцать седьмая, трагическая, страница объясняла, что счастливый брак рано или поздно рухнет, если не обсуждать проблемы, неминуемо возникающие в жизни узкоэгоистических супругов. Иван Кочерыжкин, многолетний муж Любы, и Люба за все годы своего священнодейственного союза не обсудили друг с другом ничего достойного того, чтобы называться семейной проблемой, и тем самым не остановили – теперь это делалось очевидным – тихо надвигавшееся несчастье. По крайней мере сейчас, истерически теребя свою память, вспомнить что-то обнадеживающее не получалось.

Иван Кочерыжкин явился после работы домой и сразу прошел за стол – он всегда, являясь в дом, даже в посторонний, усаживался за обеденный стол. Не обнаружив там любимых котлет, он удивился, но не придал этому исчезновению глубокого содержания. Меж тем содержание было – оно явилось в образе паровых биточков из шпината и в виде многозначительно подпудренного лица Любы, нависшего над биточками, как гарнир к блюду.

Оглядев портрет-натюрморт с видом столичного жителя, заскочившего в музей погреться, – говоря проще, проявив равнодушие к замыслу автора, к неподражаемой игре красок пропаренного шпината и к выверенным мазкам теней под глазами, – Иван Кочерыжкин достал полдюжины сосисок, сварил их и начал есть, чем поверг Любу Кочерыжкину в окончательное трагическое состояние. Губы ее задрожали, руки сплелись в болезненный узор, напоминавший своими переплетениями удава, попавшего под колесо брички и замысловато намотавшегося на спицы.