Тля. Антисионистский роман

- А помнишь, Володя, как под Волковысском перед атакой наши солдаты о любви и ненависти говорили?

- Помню...

Борис перебил, усмехаясь:

- Небось все говорили одно и то же: любят Родину, ненавидят фашистов.

Владимир, не замечая его усмешки, воодушевился.

- О, это надо было слышать собственными ушами! И не так-то просто сказать об этом... Вот, скажем, ты, Петя, кого любишь, что ненавидишь?

Скромный и стеснительный Еременко ответил, не поднимая головы:

- Больше всего люблю детей и ненавижу войну...

- А ты, Борис?

- Я беззаветно люблю искусство и ненавижу дураков, - с апломбом выпалил Юлин.

Яша сказал, что он любит правду и ненавидит управдома. А Окунев высказался так:

- Русскую широкую песню люблю! И ненавижу сынков-лоботрясов, потребителей коктейлей и обитателей прочих холлов. Ну, а сам-то, Володя, что любишь?

Тот сказал, не задумываясь:

- Обожаю Москву и ненавижу паразитов!

- А я люблю... - Карен сделал мечтательное лицо, засветил глазами, - весеннее утро, когда сады цветут и пчелы звенят... Ах, какой аромат! И розовые краски на вершинах гор, и голубое небо, и журчанье ручьев...

- Ну, поехал, теперь не остановишь, - перебил Павел. - Говори, что ненавидишь?

- Ну, а это уже совсем просто: ненавижу худсовет.

- Плохая шутка, - мрачно сказал Владимир. - В художественном совете есть и умные, честные люди, такие, как Николай Николаевич.

- Он не в счет, - уточнил Карен.

- А знаете, как бы ответил на наш вопрос тот же Николай Николаевич? - хитро сощурившись, спросил Окунев и, подражая Пчелкину, проговорил: «Люблю деньги и ненавижу тещу».

- Вот узнает, он покажет тебе вместо тещи кузькину мать! - пошутил Карен. - В бригаду не возьмет.

- Это меня-то? Шалишь! Пчелкин человек неглупый, от меня не откажется.

В парадном уже дважды звонили, но никто не слышал. Теперь постучали в дверь, и в комнату со словами: «Можно к вам?» - ввалилась дама в каракулевом манто. С любопытством взглянув на компанию, она сказала:

- Я к художнику Машкову, - и когда Владимир назвался, театральным движением подала ему теплую мягкую руку. Остальным она коротко кивнула и, не дожидаясь приглашения, втиснулась в кресло, но потом, должно быть сообразив, что за столом ей будет неудобно, пересела на диван.

Неожиданный приход самоуверенной незнакомки вызвал веселое недоумение присутствующих, но дама не обратила на это внимания и сейчас же принялась рассматривать портрет Коли. Потом протяжно воскликнула:

- Великолепно! Какой милый мальчик! Только уж очень сердитый. Ишь, какой серьезный! - Она кокетливо складывала ярко накрашенные пухлые губы, словно дразнила портрет. Потом бодро подняла голову и, обращаясь к Машкову, заговорила по-деловому:

- Мне рекомендовал вас Николай Николаевич. Он о вас высокого мнения. Говорит, что вы - великолепный портретист! Мне бы очень хотелось заказать вам мой портрет и портрет моей дочери Ирины.

- Вам обязательно хочется живописные портреты? -сдерживая себя, тихо спросил Владимир - А может, желаете бюсты? - И, повернувшись к Канцелю, добавил: - Принимай, Яша, заказ, два бюста из белого мрамора. Деньги, разумеется, вперед.

Дама опешила. Испытующе глядя на художников, она пыталась угадать: шутят они или говорят всерьез.

- А это не слишком дорого будет, в белом мраморе? -спросила она нерешительно.

- По десяти тысяч за голову, - ответил за смущенного Канцеля Окунев.

Пока дама в уме прикидывала свои возможности, Борис Юлин предложил:

- А натюрморт у меня не купите?

- Нет, - категорически отрезала дама. - Мы хотим портреты.

- Я частных заказов не принимаю, - уже совершенно серьезно ответил Владимир.

- Но ведь вас рекомендовал мне Николай Николаевич! - забеспокоилась дама в каракулях. Взгляд ее снова зацепился за портрет Коли Ильина. - Этого мальчика вы рисовал?

- Я. Этого мальчика я хорошо знал. - Она не так его поняла:

- Но меня же Николай Николаевич Пчелкин знает! Он мне вас рекомендовал. Вы можете ему верить?

- Могу. Но личных заказов не принимаю. Пусть Пчелкин напишет ваш портрет, раз он хорошо вас знает, а я не могу, не имею права, - растолковывал Владимир. - Фотограф - другое дело... А художник не может писать человека, которого не знает. Вместо портрета у меня может получиться цветная фотография.

- Я вас не понимаю, - обидчиво протянула дама и скривила губы. - Кто же я, по-вашему, есть? Самозванка какая-нибудь? Я честная женщина, у меня муж в министерстве...

- Охотно верю, - учтиво перебил ее Владимир. - Но вы меня не поняли. Этот мальчик - герой труда, талант.

- У меня муж тоже...

- Но то муж, а вы хотите иметь свой портрет и портрет дочери, не так ли?

Оскорбившись, дама решительно встала и направилась к двери. Борис кинулся за ней. На пороге она обернулась и бросила с негодованием:

- Строят из себя! Таланты тоже!

- Вы не обращайте внимания на его слова, - успокаивал ее Борис. - Он сегодня не в духе: от него, видите ли, невеста ушла. А с портретами я улажу. Оставьте мне свой телефончик.

В комнате остался резкий запах духов.

- Черт ее принес, - оправдывался Владимир. - А Боря все-таки ее напишет. И дочь.

- А что! - воскликнул Карен. - Небось богатая невеста!

Шумно вошел Борис, заговорил с ходу:

- Нельзя так грубо, Володька! Что же здесь такого? Человек хочет иметь свой портрет. Это же естественно! Надо радоваться, что народ тянется к искусству.

- «Народ»! Да разве это народ? - гневно спросил Владимир. - Народ работает, а эта с жиру бесится. Удружил Николай Николаевич... Взял бы да сам написал. Недавно и поп приходил, тоже с заказом. Говорю ему: «Извините, батюшка, не могу, морального права не имею быть богомазом, я неверующий». А он смеется: «Это, - говорит, - неважно, сын мой». Насилу выпроводил.

- Найдет другого, - заверил Окунев. Борис истолковал эти слова как скрытый упрек себе и Пчелкину и сказал неодобрительно:

- Николай Николаевич от чистого сердца хотел помочь Володьке. - И, повернувшись к Машкову, добавил: -Что тебе стоило - два портрета? По два сеанса. Не так уж плохо.

- Брось, Боря! - горячо возразил Владимир, и все заметили произошедшую в нем перемену.

«Сейчас нам всем достанется», - весело и добродушно подумал Павел, глядя на пустую бутылку. Он любил Владимира, когда тот, будучи чуть-чуть навеселе, говорил откровенно и страстно.

- Кто мы и что? - продолжал Владимир, все более воодушевляясь. - Так себе, замеченные, но непризнанные. С нами можно обращаться как угодно: требовать убирать кому-то не понравившийся снег, переписывать нос, который кому-то показался недостаточно длинным. До каких пор на нас будут смотреть свысока, как на желторотых?

- До тех пор, пока мы не создадим что-нибудь, действительно новое, - ответил Борис.

- Что значит «новое» - на лету перехватил его слова Канцель. - Голову на отсечение даю: ни преуспевающему Пчелкину - я люблю Николая Николаевича, - ни маститому и прославленному Барселонскому - я глубоко уважаю Льва Михайловича - в жизни не написать такое. - Он с необыкновенной быстротой вытащил из-за шкафа картину «В загсе» и поставил ее у мольберта.

- В наши годы, Яша, Федор Васильев успел прославиться и умереть. Айвазовский гремел на весь мир, Репин в двадцать девять лет написал своих «Бурлаков», - спокойно и внушительно урезонивал Канцеля Юлин.

- Ну и что же? - с мрачной усмешкой спросил Павел. -Наш Пчелкин тоже гремит, и уже давно...

Борис Юлин опять уклонился от спора, и разговор снова вернулся в спокойное русло. После вина говорили все сразу - шутили, смеялись и пели. Подделываясь под Шаляпина, Павел дважды начинал «Дубинушку» и оба раза обрывал на середине, многозначительно поясняя:

- Першит в горле, до нормы не дотянул...

- Дотянешь когда-нибудь, - утешил его Карен.

- Петро, ты на Волгу едешь? - спросил Машков Еременку.

- Ага, - отозвался тот. - Месяца на два.

- Каренчик, идем в артель к Пчелкину, - предложил Павел.

- А что мне там делать? Кисти чистить?

- Писать будешь, чудак. Только бросишь свою восточно-декоративную манеру. В пейзаже, может, оно и красиво, а в жанровой картине пестро.

- Нет, Паша, от своего хвоста никуда не уйдешь, -вздохнув, сказал Карен. - Я люблю яркое, сочное, а ты любишь другое. Каждый своей дорогой идет. Один в колхоз, другой на Волгу, а я в Ленкорань еду.

Вспомнив, что нужно спешить на собрание, друзья встали из-за стола. У Аркадия Волгина оставалось еще часа три свободного времени, и он сказал, что не прочь бы посмотреть и послушать маститых художников. Друзья пригласили его с собой и шумно вышли на улицу.

Асфальт был мокрый и грязный, в воздухе чувствовался запах ранней весны. Солнце за тонкой пеленой облаков казалось желтком, но грело ощутимо.

На Кузнецком мосту в здании с большим длинным залом под стеклянной крышей, где должно было состояться собрание художников, открылась персональная выставка академика живописи Тестова. Друзья ввалились в зал ватагой, а там разбрелись кто куда. Владимир и Аркадий молча переходили от полотна к полотну с видом полного равнодушия: картины Тестова их не волновали.

Вдруг Владимир оживился. По его глазам и взгляду Волгин понял причину оживления друга: это была высокая девушка в зеленом шерстяном костюме строгого покроя, с университетским значком и броскими сережками в маленьких ушах.

Не оборачиваясь, Владимир тронул Аркадия за локоть, подвел к девушке и, краснея, стал знакомить. Девушка нехотя протянула руку в зеленой сетчатой перчатке и, сказав с подчеркнутой отчетливостью: «Люся Лебедева», сразу же отошла в сторону.

- Она? - вполголоса спросил Аркадий. Владимир кивнул.

- Актриса?

- Искусствовед. Художественный редактор издательства «Искусство».

Волгин рассматривал картины Тестова с недоумением. Они не возбуждали никаких чувств и мыслей, кроме удивления: зачем все это? «Может, я ничего в этом деле не смыслю?» - подумал он и стал прислушиваться к разговору посетителей. Маленький лысый человек в коричневом костюме и старомодных лакированных туфлях говорил, обращаясь к высокому седому мужчине:

- И все-таки интересный, оригинальный талант, большой талант! - При этом он энергично жестикулировал и почему-то беспокойно оглядывался по сторонам. - Это настоящее искусство!

- Эффектно, но... плоско, - сказал другой.

- Напрасно вы так. Есть благие порывы, динамика... -неуверенно возражал ему третий голос.

- Кисть плохая... Этот резкий колорит создает настроение. Тени несколько тяжелые, но сочные... Ей-богу, хороши.

- Что вы! Да он совсем не владеет красками. Холодный, какой-то мертвый тон. Вон посмотрите: у девушки розовые глаза и лиловые щеки. Не живопись, а мазня на каком-то чахоточном фоне. И главное - мысли нет. Ни мысли, ни чувства.

- Да что вы в самом деле! Какие еще вам мысли! Это же картина, а не философский трактат. Дидактика - область политического плаката и карикатуры.

- Но ведь передвижники...

- Что «передвижники»? Пройденный этап! Так писать теперь нельзя. Живопись Крамского представляет теперь только исторический интерес. Это вчерашний день искусства...

Лебедева оказалась рядом с Владимиром.

- Какая прелесть! - восторженно заговорила она, кивая на зимний пейзаж под названием «Ворона».

На переднем плане у заснеженного хутора черным пятном сидела та, именем которой называлась картина, и чистила клюв.

- Ничего особенного, - отвечал равнодушно Владимир.

- Это вы от зависти, - усмехнулась Люся. - Вам так не написать. - И отошла к другой картине.

- Такое я не собираюсь писать.

- Нет, вы обратите внимание на этот букет. Вот отсюда. Станьте сюда! - командовала она. - Правда, хорошо? Особенно сирень. Даже запах чувствуется. Правда? - Она слегка повела носом, будто действительно ловила воображаемый запах сирени.

- Запах действительно чувствуется. Запах хороших духов, - улыбнулся Владимир, скосив глаза на Люсю.

Лебедева наигранно фыркнула, скривив уголок обильно накрашенных губ, повела тонкими бровями и отошла в сторону. Владимир и Аркадий пошли за ней и остановились у небольшого холста, на котором выписан ледяной каток, весь изрезанный синими следами коньков. Следы похожи на обледенелые сучья дерева. Посредине пруда изображены крошечные фигурки людей в розовых, синих, коричневых и лиловых спортивных костюмах. У картины уже стояли пожилая толстая дама и мужчина с ребенком на руках.

- А вот каток, это Сокольники, - быстро пояснила Лебедева. - Правда, неплохо? - спросила она Аркадия. Тот не ответил, только пошевелил бровями. Мальчик, обняв одной ручонкой отца, а другой указывая на картину, воскликнул:

- Папа, смотри, какие хорошенькие птички! Синенькие...

Это касалось конькобежцев в пестрых костюмах.

- Действительно, - улыбнулся Владимир.