Помоги проекту - поделись книгой:
При поддержке представителей армии на территории Западной Белоруссии формировались органы советской власти и правопорядка, происходила мобилизация населения на решение хозяйственных, оборонных, политических задач, осуществлялась охрана порядка и обеспечивалась безопасность населения. Части Красной армии успешно использовались для борьбы с вооруженным подпольем.
Агитационная и организационная деятельность, повседневные контакты с военнослужащими в условиях военной угрозы и расширения оборонных задач, способствовали преобразованию быта населения Западной Белоруссии, который приобретал мобилизационный, военный характер. Военнослужащие являли новые ценности и паттерны поведения, на которые ориентировались местные жители, стремившиеся приспособиться к происходящим изменениям.
Влияние РККА на жизнедеятельность населения Западной Белоруссии оставалось существенным вплоть до лета 1941 г. Данному обстоятельству способствовали кадровая и организационная слабость советского и партийного аппарата управления, задачи оборонного строительства, вытекающие из надвигающейся войны, превращение Западной Белоруссии в пограничную с Германией территорию.
Система обеспечения оборонного строительства рабочей силой в западных областях БССР (1939–1941)
В результате политических и военных действий советских властей в 1939–1940 гг. государственная граница СССР была отодвинута на запад. Согласно секретному протоколу сферы влияния между Германией и СССР проходили приблизительно по рекам Нарев, Висла, Сан. На практике это вылилось в то, что большая часть северо-восточных территорий II Речи Посполитой вошла в состав СССР как новая административная единица Белоруссии — Белостокская область. В стратегическом плане это обстоятельство имело позитивное значение для Советского Союза, так как позволяло снизить угрозу ряду важнейших промышленных и административных центров страны, выиграть пространство и время для отражения агрессии и ответного удара. Но вместе с тем перенос границы вызвал немало осложнений, связанных с необходимостью перестройки всей группировки войск первого стратегического эшелона, прочного укрепления новых границ, тактико-технического оборудования приобретенных территорий, переработки всех оперативных планов.
Одной из главных проблем для республиканских и местных органов управления было обеспечение оборонного строительства на новой границе СССР рабочей силой. Специальное строительство осуществлялось по двум ведомствам — Народного комиссариата внутренних дел и Народного комиссариата обороны. НКВД занималось строительством аэродромов, укрепленные районы (УРы) возводились по линии НКО. Анализ архивных материалов и воспоминаний очевидцев показывает, что обеспечение массовой рабочей силой объектов оборонного строительства проходило за счет. 1) комсомольских батальонов, специально сформированных из молодежи преимущественно восточных областей БССР; 2) строительных батальонов — полувоенных подразделений, сформированных из призванных из запаса военнообязанных; 3) местного населения, отбывающего трудовую и гужевую повинности; 4) регулярных воинских частей; 5) заключенных тюрем и лагерей. Особенностью строительства фортификационных сооружений было отсутствие использования труда заключенных, имевшее место на аэродромном строительстве. Для выполнения гигантских планов оборонного строительства на западной границе СССР партийные, советские и военные органы широко применяли командно-административные методы формирования, управления и использования больших людских ресурсов.
Комсомольские батальоны приступили к оборонному строительству одними из первых. Уже в конце весны 1940 г. первые комсомольские батальоны прибыли для работ по возведению новых укрепленных районов в «Белостокском выступе». Формирование батальонов проходило с большими трудностями. В записке младшего техника 64-го Замбровского УРа Фурмана, прибывшего в Барановичскую область для организации набора рабочей силы, указывалось, что при плане формирования батальона в 1000 человек удалось завербовать 272. Причины невыполнения задания были следующие (тут и далее стиль документов сохранен. —
Несмотря на название, состав комсомольских батальонов был разнообразным. В батальоне, который прибыл на строительство 62-го Брестского укрепленного района из Гомельской области, числились 805 человек, из которых 344 комсомольца, остальные беспартийные. Среди рабочих 150 человек были несовершеннолетними (16-17-летние) и несколько стариков 60–63 лет. Кроме этого, имелся ряд людей «совершенно неблагонадежных, судимых и имеющих репрессированных родителей и родственников», а также двое немых и один глухой[404].
По прибытии на места работы батальоны столкнулись с плохой организацией труда, быта, оплаты, отсутствием внимания со стороны руководства. Для того чтобы выполнить план поставки рабочей силы, советские органы шли на различные ухищрения. Самым распространенным было обещание отличных условий работы и быта. Группа комсомольцев из г. Снядово отмечала в своей жалобе в Центральный комитет Ленинского коммунистического союза молодежи Белоруссии: «Перед отправкой в райкомах комсомола говорили об условиях, где было сказано: 1) комсомольцам, приехавшим на работу, предоставят жилые помещения; 2) выдача спецодежды; 3) обеспечение полностью харчами; 4) культобслуживание и баня»[405]. Аналогичное явление отмечалось и в гомельском батальоне. В Гомельском обкоме ЛКСМБ при вербовке рабочей силы обещали, что все рабочие будут зачислены на красноармейский паек и обмундирование. Вследствие этого большое количество рабочих приехало полуголыми и босыми с установкой, что их бесплатно обеспечат всем необходимым[406]. В реальности они столкнулись с другими условиями.
В конце июня 1940 г. заведующий военным отделом Сопоцкинского райкома Коммунистической партии (большевиков) Белоруссии Зусманович проверил состояние бытовых условий и культурно-массовой работы комсомольского батальона военной части 9604, расположенного в д. Тартак Сопоцкинского района. В докладной записке в военный отдел Белостокского обкома КП(б)Б он сообщал. «При проверке установлено, что вопросом улучшения бытовых условий комсомольского батальона командир занимается недостаточно. Так, постельное белье в течение месяца не менялось и не стиралось, мотивируя тем, что не было смены постельного белья. Дезинфекции и полной санобработки в течение месяца не проводилось. В результате имеет место вшивость.
Плохо обстоит дело с учетом работы и выплатой зарплаты. Комсомольцы работают с 25 мая и расчет получили только по 1 июня 1940 г., а за первую половину июня расчет еще не получили, и никто не знает, сколько он заработал. Плохой учет работы и задержка с выплатой зарплаты вызывает недовольство со стороны комсомольцев»[407]. На документе имеется приписка, что по договоренности с секретарем райкома на бюро будет заслушан доклад о состоянии комсомольских батальонов и будут приняты меры.
По всей видимости, принятые меры остались на бумаге, поскольку в октябре 1940 г. аналогичная ситуация сложилась и на участке № 31 в имении Свяцк-Гурских того же района, где комсомольский батальон насчитывал 230 человек. Тут рабочие жили в грязном бараке, «по вечерам света не бывает, культурно-массовая работа поставлена плохо, в баню комсомольцев водят редко, в результате чего имеется много вшивости, воровство, игра в карты. На участке спецстроительства был один случай, когда рабочий Лычигин Иван Екимович попал в машину камнедробилку и погиб насмерть, этим самым настроение у комсомольцев было нездоровое, они заявляют, что мы здесь гибнем»[408].
Комиссия, проверявшая работу комсомольских отрядов на спецстроительстве в Сопоцкинском и Снядовском районах, пришла к выводу, что материально-бытовые условия в комсомольских батальонах являются ненормальными. Чтобы навести элементарный порядок на участке, по мнению проверяющих, необходимо было «довести до сведения Обкома партии и Обкома ЛКСМБ, администрации участков и командование батальонов об имеющихся недостатках, в особенности наладить вопрос бытовых условий и особо обратить внимание на улучшение постановки политико-массовой и культурной работы среди рабочих и комсомольцев»[409].
Нельзя сказать, что республиканскими и областными органами не принимались решения, направленные на улучшение работы и быта людей, работающих на военном строительстве[410]. Однако многие решения оставались на бумаге. Советская промышленность не справлялась с производством необходимых товаров в достаточном объеме. Так, например, секретарь Брестского обкома КП(б)Б Дружинин отмечал: «Областной здравотдел не в состоянии обеспечить участки необходимыми медикаментами из-за отсутствия таковых»[411]
Несмотря на тяжелые условия работы, молодые рабочие комсомольских батальонов показывали примеры высокой производительности и организации работы. На стройучастке № 21 в Бресте ряд бригад ежедневно превышали нормы на 153–155 %, несколько долговременных сооружений были признаны отличного качества[412].
Весной 1941 г. активизировались работы на строительстве УРов и аэродромов, что привело к усилению командных форм привлечения рабочей силы к оборонительным работам. 22 февраля 1941 г. Совет народных комиссаров БССР и Центральный комитет КП(б)Б приняли совместное постановление «Об обеспечении оборонительного строительства Западного особого военного округа». Оно обязывало исполкомы и обкомы Брестской, Белостокской, Барановичской, Пинской и Вилейской областей обеспечить организованный набор рабочей силы и гужевого транспорта и направить её в распоряжение начальников строительства № 71, 72, 73, 74. По Брестской области количество рабочих должно было составить 9 000 человек, Белостокской и Барановичской — по 4 000. Пинской и Вилейской — 2 000. Вместе с этим Белостокская область должна была для управлений начальников строительства (УНС) № 71, 72, 73 на период с 1 мая по 1 декабря 1941 г. направлять по 900 подвод ежедневно. Руководителям Белкоопсоюза и Наркомздрава Белоруссии поручалось организовать сеть торгового и медицинского обслуживания рабочих в местах, указанных инженерным управлением Западного особого военного округа, а за организацию политмассового и культурного обслуживания ответственность возлагалась на облисполкомы и обкомы[413].
В свою очередь обкомы и облисполкомы принимали соответствующие нормативные акты, которыми конкретизировали принудительное привлечение населения на оборонительные работы. Белостокские исполком Совета депутатов трудящихся и комитет КП(б)Б 28 февраля 1941 г. приняли совместное постановление, в котором обязывали председателей исполнительных комитетов районных Советов депутатов трудящихся и секретарей районных комитетов партии под их личную ответственность провести организованный набор рабочей силы и гужевого транспорта и направить в распоряжение начальников управлений строительства в количестве и сроки, указанные в прилагаемом расчете[414].
Чтобы материально заинтересовать население пограничных районов, СНК СССР и ЦК ВКП (б) издали 4 марта 1941 г. постановление о введении платной трудовой и гужевой повинности на оборонном строительстве[415]. Соответственно, для реализации данного документа с целью усиления притока рабочей силы на оборонительное строительство, СНК БССР и ЦК КП(б)Б 8 марта 1941 г. приняли свое постановление «О проведении платной трудовой и гужевой повинности по Белостокской и Брестской областям БССР для выполнения работ по оборонительному строительству».
Следующим этапом стали постановления белостокских и брестских властей, которые были приняты 10–11 марта. Эти документы были похожи на февральские, только более конкретные в сроках и степени ответственности. В них, в частности, говорилось, что привлекаемые в порядке труд- и гужповинности должны отработать в период у казанного времени: каждый рабочий не свыше 10 дней, каждая подвода с возчиком не свыше 8 дней, а за уклонение от повинностей и за невыполнение обязательных заданий по оборонительному строительству виновные привлекаются к ответственности. Далее указывалось на необходимость создания культурно-бытовых условий и медицинского обслуживания строительных рабочих. В документах утверждался план-задание привлечения населения на оборонное строительство в «разрезе районов». Персональная ответственность за выполнение мероприятий возлагалась непосредственно на первых секретарей райкомов партии и председателей райисполкомов. Они должны были ежедневно получать от начальников управлений начальников строительства сводки о количестве людей, вышедших на строительство, и информировать облисполком и обком.
О том, как выполнялось данные постановления, свидетельствует справка «О ходе выполнения обязательств по трудгужповинностям на УНС № 71-Гродно», составленная инструктором военного отдела обкома партии Заболотиным 25 марта 1941 г., т. е. через две недели после принятия документа. Инструктор сообщал, что обязательства по всем проверенным им районам доводились с опозданием, выход подвод и пеших не был в достаточной мере организован.
В ходе проверки были выявлены различные недостатки: не выделены ларьки для обслуживания крестьян, нерационально использовались подводы, имелись жалобы со стороны крестьян, что у них не принимают камень, который они сами собирают и возят за 12–15 км; на участках недостаточно точно ведется учет рабочей силы и подвод; недостаточно четко организован прием материалов, в результате чего получаются очереди и простои подвод.
Организованный набор рабочей силы и транспорта в размерах, определенных постановлением, произвести не удалось. Необходимо отметить, что с трудностями мобилизации рабочей силы на оборонительное строительство столкнулись и другие приграничные республики. Проблема решалась союзным и органами типичными командно-административными методами. 24 марта 1941 г. было принято постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О введении платной трудовой и гужевой повинности на закрытом строительстве».
Этот документ наделял советские и партийные органы союзных республик и областей правом определять размеры платной трудовой и гужевой повинности населения и фактически оформил и закрепил то, что на местах уже было сделано. Постановление от 24 марта 1941 г. стало основой работы республиканских и областных органов власти по обеспечению военных объектов рабочей силой перед войной. Сводки о количестве посланных людей и подвод регулярно поступали командованию УНС, а также в обкомы и облисполкомы. Эта информация свидетельствовала о том, что практически каждый день на спецстроительство выходило рабочей силы меньше, чем требовалось (таблица). Как показали дальнейшие события, из-за огромного объема работ промышленность не успевала в намеченные сроки обеспечить всем необходимым строительство УРов. Создание новых укрепленных районов в округах было в «полном провале из-за отсутствия материалов, транспорта и механизмов»[416]. Несмотря на ужесточение мер по привлечению населения и направление воинских частей на спецстроительство планы хронически не выполнялись, и к началу войны строительство даже первой полосы УРов не было закончено.
Во время работ на спецстроительстве местное население сталкивалось с явлениями, которые были типичными для советской командно-административной системы: грубое администрирование, самовольство и нарушения законности, плохая организация работы и быта, задержки выплаты денег, бесхозяйственность, идеологическая обработка. В донесениях и докладных записках в местные партийные и советские органы факты такого рода приводятся практически по всем 23 районам Белостокской области. Так, в Граевском районе военным командованием были наняты граждане с 900 подводами для перевозки лесоматериалов. По окончании работ оплата была произведена за 500 подвод. Широкий резонанс приобрел факт самовольного насильственного изъятия у жителя Ломжинского района Хрустовского 180 кубометров камня, причем беззаконие осуществлялось представителем 72-го УНС с применением физического насилия. В Хорощанах советские офицеры самовольно занимали помещения, отведенные под общественные нужды. Споры между представителями сельсовета и командирами в присутствии местных обывателей способствовали нездоровым разговорам среди населения.
В Сопоцкинском районе группа красноармейцев, работающих на участке 71-го УНС, совершила, по словам секретаря райкома партии, «безобразный, политически вредный и вопиющий поступок, заслуживающий серьезного внимания. Работая в Голынковском сельсовете они сожгли кресты, чем затронули укоренившиеся религиозные чувства населения, а классово враждебные элементы и духовенство использовали этот случай для озлобления крестьян против Советской власти. Об этом свидетельствует коллективное заявление, присланное на имя прокурора и подписанное гражданами в количестве 200 человек»[417]. Граждане еврейской национальности сталкивались с проявлениями антисемитизма со стороны руководящих кадров стройучастков[418].
Прокуратуры районов постоянно проводили проверки с целью выявления нарушений в исполнении вышеназванных постановлений и наказания виновных. Нарушения были самые разнообразные. В спецдонесениях прокуроров сообщалось о том, что сельсоветы не имели точного учета лиц, выполняющих свои обязательства, на стройучастках не делалось отметок, имелись факты, когда военнослужащие участков задерживали подводы и пеших, использовали их не на тех участках, на которые были выписаны обязательства, и не делал и отметок об исполнении. Начальники управлений жаловались на то, что присылают «неподходящую рабочую силу». Имелись ввиду католические и иудейские священники, которые «вели контрреволюционную пропаганду» и к которым необходимо было принимать соответствующие меры, а также 14-16-летние девочки, которых использовали на тяжелых земляных работах на глубине 5–6 метров.
Нельзя сказать, что указанные негативные факты оставались без внимания властей. По факту в д. Голынке дело было передано в прокуратуру, выплата денег крестьянам воинскими частями была на контроле у члена Военного совета, применялись и другие формы реагирования. Но, как свидетельствуют архивные материалы и воспоминания участников тех событий, методы, применяемые советскими властями на строительстве объектов оборонного строительства, вызывали у местного населения недовольство, протестные настроения и действия, что в свою очередь вело к усилению репрессивных мер. Особое внимание уделялось наказанию за уклонение от выполнения трудовой и гужевой повинностей и нанесение побоев должностным лицам, которые вручали повестки. Эти нарушения были распространены во всех районах области. В Сопоцкинском районе выдавались ложные медицинские справки об освобождении от работ по состоянию здоровья. Не менее распространенным был уход за границу. За эти нарушения наступала ответственность в соответствии со статьей 94 Уголовного кодекса БССР. К 1 мая 1941 г. по Белостокской области за невыполнение заданий по спецстроительству было осуждено 138 человек, из них к лишению свободы до года — 9 человек, от 1 до 2 лет — 52, от 2 до 3 лет — 37 человек. К исправительно-трудовым работам на общих основаниях приговорили 26 человек, условно осудили 14 и оправдали 25 человек.
Аэродромное строительство было не менее важным элементом подготовки к боевым действиям. В начале 1941 г. советское правительство приняло решение о постройке в Западной Белоруссии аэродромов с бетонными полосами 1200 на 80 м. На территории Белостокской области планировалось построить 11 аэродромов: объект № 101 — Гонендз, № 117 — Заблудов, № 169 — Бельск, № 202 — Лапы, № 227 — Гродно, № 253 — Белосток, № 270 — Свислочь, № 294 — Кватеры, № 337 — Скидель, № 360 — Рось, № 400 — Соколка (Красняны). На строительство каждого из аэродромов планировалось затратить по 16 млн руб. и закончить к 1 сентября 1941 г. Комплектование рабочей силой этих объектов осуществлялось за счет военнослужащих строительных батальонов, призванных из запаса, осужденных, отбывающих наказание в исправительно-трудовых колониях, заключенных белорусских тюрем, специально направленных на спецстроительство, а также местного населения, отбывающего трудовую и гужевую повинность по разнарядке райисполкомов. Объекты в Гонендзе, Бельске, Лапах, Кватерах и Скиделе строились красноармейцами стройбатов, остальные — заключенными колоний и тюрем. В Роси был организован лагерь из заключенных, прибывших из тюрем Полоцка, Гродно, Баранович, Бронной горы в количестве 513 человек. Всего по спискам на 20 мая 1941 г. на строительстве аэродромов в Белостокской области находилось 9560 красноармейцев стройбатов, 5020 заключенных, 491 вольнонаемных и 3010 человек в порядке трудовой повинности. Однако это было меньше необходимого количества рабочих, чтобы закончить работы в определенный срок. По расчетам специалистов, на аэродромное строительство должно было выходить ежедневно до 42 тысяч человек[419].
Положение и в строительных батальонах, специально сформированных для работ по оборонному строительству на западной границе СССР, было не менее тяжелым. Они в основном использовались на аэродромном строительстве и инженерной подготовке приграничной полосы (предполья). Фактически это были полувоенные подразделения, которые комплектовались призванными из запаса военнообязанными старшего возраста, непригодными по различным причинам к строевой службе. В качестве примера приведем ситуацию, которая сложилась в 446-м стройбате[420].
Командно-политический и рядовой состав в количестве 940 человек был призван из военнообязанных Вилейской и Витебской областей. В рядовом составе преобладали крестьяне и единоличники — 580 человек, плотников было 60 человек, остальные солдаты имели различные специальности, а требовавшиеся рабочие строительных специальностей (каменщики, бетонщики и т. п.) отсутствовали совсем.
Батальон после произвольной разбивки по ротам был размещен в трех деревнях по крестьянским дворам. Питание и обмундирование солдат было организовано только на второй месяц, причем более половины полученного обмундирования оказалось негодным для носки. Батальон, призванный для работ на спецстроительстве, выполнял только мелкие работы и занимался постройкой небольших временных сооружений. Нормы, предусмотренные для работ различных категорий, регулярно не выполнялись из-за отсутствия опыта и навыков у стройбатовцев. Руководство строительства не обеспечивало батальон нарядами на работу и часто переводило людей из одного места работы в другое. «Политмассовой работы» практически не проводилось. Все это послужило причиной недовольства среди солдат, и в батальоне произошли два случая группового дезертирства.
Органами НКВД повсеместно фиксировались негативные высказывания в стройбатовской среде, которые отражали действительное положение вещей: «Не имеют права нас здесь держать, мы свое отвоевали, пусть повоюют теперь те, которые еще не служили, а то тех, которых ни разу не брали — не призывают, а мы через каждые три месяца призываемся. В дисциплинарном батальоне и то лучше, чем здесь, по крайней мере, будешь работать по специальности, а тут заставляют копать только землю»; «Тяжело служить в армии, много заставляют работать, плохо кормят, лучше быть на каторге, чем служить в Красной армии»; «Теперь как в крепостное право, которое когда-то было, работать заставляют днем и ночью, не только 8 часов, а все 24. Армия наемная не должна быть, а раз перевели на хозяйственный расчет, то зачем нам винтовки, и работать день и ночь мы не должны. Если заставляют работать, то и платить должны».
В связи с тем, что в военкоматах при призыве обещали двухмесячные сборы, военнослужащие плохо работали и ждали скорейшей отправки домой. Любые слухи о задержке на сборах вызывали отрицательную реакцию, а обычная практика властей любого уровня замалчивать или обманывать людей способствовала открытому проявлению недовольства. Так, военнослужащие 348-го стройбата в июне 1941 г. оставили работу на объекте и, вызвав командование, заявили: «Тут голодаешь, и там дома, наверное, тоже голодают. Пусть нам зачтут приказ, что Нарком задержал нас на 6 месяцев в армии». Усугубляли ситуацию открытые разговоры о скором начале войны. «Я сегодня был в Липске, где беседовал с поляками, которые говорят, что, в крайнем случае, через месяц, а война будет. Ведь мы это все видим сами, так что придется скоро воевать, и больше родных не увидим».
К лету 1941 г. стало очевидно, что планы по военному спецстроительству на западной границе срываются. Чтобы ускорить работу по подготовке пограничной полосы к боевым действиям, командование Западного особого военного округа весной 1941 г. приказало направлять на оборонные работы регулярные воинские части — по одному батальону от стрелкового полка и по дивизиону от артиллерийского. Эти подразделения были выдвинуты к границе, размещены в палатках и в основном занимались полевым усилением предполья — копали противотанковые рвы, стрелковые траншеи, строили полевые инженерные укрепления[421]. Как вспоминают участники тех событий, боеприпасов было взято лишь для несения караульной службы. Не удивительно, что эти части с началом нападения немецких войск не смогли организовать должного отпора противнику, понесли огромные потери и фактически были уничтожены в первые часы войны.
Несмотря на принимаемые меры, негативные явления — неразбериха, нерасторопность, плохое взаимодействие военных и гражданских властей, нарушение планов выхода рабочей силы, поставок оборудования и вооружения, слабая техническая оснащенность участков, нехватка инженерно-технических кадров, низкое качество работ, саботаж и предательство — имели место на объектах военного спецстроительства до самого начала войны. 14 мая 1941 г. на заседании ЦК КП(б)Б с докладом «Об обстановке на границе и состоянии войск округа» выступил командующий округом генерал армии Д. Г. Павлов. Было принято решение об ускоренном строительстве укрепрайонов и аэродромов ЦК потребовал от обкомов и райкомов партии усиления бдительности, оперативного решения всех вопросов, приведения в состояние мобилизационной готовности предприятий, учреждений, колхозов и населения, оказание немедленной практической помощи войскам при любом их обращении.
Не оставляли без внимания строительство укреплений в пограничных районах и союзные органы. В середине мая 1941 г. приграничные округа получили указания о форсировании строительства укрепрайонов на новой границе, а спустя месяц, 16 июня ЦК ВКП(б) и СНК СССР вынесли специальное постановление «Об ускорении приведения в боевую готовность укрепленных районов». В нем констатировалось, что снабжение вооружением строящихся УРов проходит неудовлетворительно, и предлагались меры по ускоренному производству вооружения.
Возможно, принятию этого постановления способствовала и докладная записка П. К. Пономаренко от 9 июня 1941 г. о состоянии строительства укрепленных районов и необходимых мерах помощи на имя И. В. Сталина. В записке указывалось, что за апрель — май 1941 г. в Белоруссии забетонировано 217 сооружений, что составляет 127,7 % от заданного Генштабом плана, а всего по границе имеется 550 забетонированных сооружений и 909 сооружений полевого доусиления (в одной из копий этого документа есть зачеркнутая фраза «имеются 193 танка МС-1). Однако в записке отмечается, что «свою задачу на сегодняшний день укрепрайоны — как укрепрайоны — выполнить не смогут, а могут лишь служить средством усиления войск прикрытия. Причина этому та, что из 550 забетонированных сооружений вооружены только 193. Военное ведомство не снабдило пулеметными, орудийными установками, амбразурными коробками и другими средствами вооружения и оборудования. Недостает коробов на 200 сооружениях, да и то не может быть окончено и сдано в эксплуатацию из-за отсутствия элементов оборудования (электромоторов, бензорезервуаров, распределительных ящиков, вентиляторов, водогрейных котлов и т. д.). План снабжения, составленный Управлением оборонительного строительства Красной армии, предопределяет растягивание сроков строительства. Сооружения бетонируются без коробов с последующей их постановкой, что приводит к снижению качества сооружения и к его удорожанию».
Для проведения успешных работ предлагались следующие меры: привести снабжение оборудованием и вооружением ДОТов в соответствие с темпами строительства, принять меры для доснабжения невооруженных ДОТов, пересоставить план снабжения стройматериалами с расчетом окончания бетонирования к 15-му сентября, подорвать все ДОТы Барановичского укрепленного района, направленного на восток и поэтому опасного, а бронеколпаки использовать для наблюдательных пунктов. П. К. Пономаренко считал целесообразным, чтобы «на основе обсуждения наших предложений Главным военным советом было принято правительственное решение по вопросам строительства укрепленных районов в ЗапОВО».
17 июня, на следующий день после принятия постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР «Об ускорении приведения в боевую готовность укрепленных районов», в Белостоке состоялись пленум обкома партии и закрытое совещание секретарей райкомов, председателей райисполкомов, заведующих военными отделами и начальников строительства объектов НКВД и НКО. На нем обсуждались мероприятия форсированного строительства военных объектов. Но времени уже не хватило. Через несколько дней началась война.
Таким образом, подготовка будущего театра боевых действий против Германии легла тяжелым материальным и моральным бременем на плечи местного населения. Можно с уверенностью сказать, что спецстроительство вместе с депортацией населения, кадровой политикой, мерами предпринимаемыми в сфере экономики, образования и культуры явилось важным элементом общей политики «советизации», которую проводили партийные власти на территории западных областей СССР в предвоенный период.
Этнодемографические изменения в Восточной Галиции и Волыни
(1939–1941)
Разгром вермахтом Войска Польского, польская кампания Красной армии привели к тому, что все национальные группы Восточной Галиции и Волыни понесли существенные потери, вызванные гибелью или попаданием в советский плен мобилизованных в польскую армию местных жителей. Со временем значительное количество украинцев было освобождено из советских лагерей, а в рамках обмена пленными возвратилось также определенное количество солдат-украинцев, взятых в плен немцами. Как известно, 3 октября 1939 г. нарком внутренних дел СССР Л. Берия подписал приказ № 4441/Б, в котором обязал всех начальников областных управлений НКВД, лагерей для военнопленных, наркомов внутренних дел УССР и БССР, начальников приемных пунктов распустить по домам военнопленных солдат (украинцев, белорусов и лиц других национальностей) — жителей Западной Украины и Западной Белоруссии, задержать 25 тыс. из них к декабрю для строительства дороги Новоград-Волынский — Корец — Львов. Солдаты — уроженцы «немецкой части Польши» должны были содержаться в специальных лагерях к окончанию переговоров с Германией об их отправлении на родину. Офицеров, полицейских, других служащих силовых органов приказывалось разместить в специальных лагерях. Так, большинство среди 60–70 тыс. мобилизованных в польскую армию волынян возвратились домой. Что касается потерь, понесенных военнослужащими-волынянами, то, по некоторым данным, они составляли 4,5 тыс. погибших, а также несколько тысяч пленных, в том числе 631 человек в Козельске, Старобельске и Осташкове[423].
По мнению польского исследователя Г. Грицюка, сложно установить число жертв гражданского населения, вызванных военными действиями и вооруженными выступлениями украинских групп в сентябре 1939 г., а также пацификационными акциями польской полиции и подразделений регулярных войск. Как заметил другой польский историк Ч. Гжеляк, возможно, никогда не удастся подсчитать эти потери, тем не менее, необходимо осознать, что они были и с украинской, и с польской сторон.
Так, оборона Львова во время немецких бомбардировок вызвала жертвы с обеих сторон. Или украинское восстание, вспыхнувшее в предместье Стрыя 12–13 сентября 1939 г., также повлекло потери и среди повстанцев, и среди полицейских, которые его подавляли.
В общем объеме потерь следует также учитывать эвакуацию военнослужащих или бегство населения в Румынию и Венгрию. По приблизительным данным одних исследователей, в сентябре-октябре 1939 г. из Восточной Галиции выбыло 60 тыс. человек, в том числе 40 тыс. поляков. Другие историки отмечают, что лишь в Румынию с приближением Красной армии выехало приблизительно 50 тыс. поляков (военных и гражданских), из которых значительную часть представляли жители Западной Украины, еще 70 тыс. сумели перебраться в Венгрию. Согласно военным сведениям Красной армии, которые публиковались во время «освободительного похода», в первые три дня кампании было взято в плен около 60 тыс. польских солдат и офицеров. Согласно другим, тоже неполным, данным, до 21 сентября в руках Красной армии и НКВД оказалось около 120 тыс. солдат и офицеров Войска Польского. Больше всего военнослужащих попали в плен в районе Бреста, а также под Владимиром-Волынским, Дубно, Ровно, Сарнами, Тернополем. Во Львове командование Красной армии, нарушив подписанные с польским генералом В. Лянгнером условия сдачи города, разоружило и направило в лагеря НКВД для военнопленных его защитников. Из германо-советского кольца пробилось в Литву около 18 тыс. польских военнослужащих, а в Румынию и Венгрию — свыше 70 тыс.
В целом в советский плен было взято 240–250 тыс. лиц, в том числе 10 тыс. офицеров. Так, в обзоре, подводившим итоги похода в Западную Украину с 17 по 30 сентября, указывалось, что 5-я армия под командованием И. Советникова захватила в плен 190 594 человека, в том числе 10 генералов, 52 полковника, 72 подполковника, 5131 других офицеров, 4 096 унтер-офицеров и 181 223 рядовых. Войска Белорусского фронта с 17 по 28 сентября захватили в плен 57 892 человека, в том числе 2 193 офицера.
Вместе с тем, осенью на территорию Восточной Галиции и Волыни прибыло большое количество беженцев, прежде всего евреев, а также поляков из западных воеводств, которые попали сюда вследствие военных действий. Определить их количество, учитывая неоднородность, подвижность, неустойчивость, также весьма сложно. Например, только во Львов, по некоторым данным, прибыло от 300 до 600 тыс. лиц. От этой статистики существенным образом отличаются данные НКВД УССР от 21 января 1940 г. о количестве беженцев по областям Западной Украины. Из них вытекает, что к тому времени в Волынской области находилось 18 797 лиц, Ровенской — 9 868, Тернопольской — 5 821, Львовской — 28 266, Дрогобыческой — 31 000, Станиславской — 7585. Всего 101 337беженцев.
В свою очередь, с приходом Красной армии на Западную Украину, согласно данным В. Косика, от 20 до 30 тыс. украинцев решили искать приют западнее германо-советской демаркационной линии во избежание преследований большевистского режима. По другим данным, в 1939–1940 гг. около 40 тыс. украинцев перебрались в Генерал-Губернаторство.
16 ноября 1939 г. была проведена акция переселения в рейх лиц германского происхождения из территорий, которые были присоединены к Советскому Союзу. До 26 января 1940 г. Восточную Галицию оставили 55 297 лиц, в том числе из Львова — 26 435, Станислава — 10 583, Стрыя — 18 279. Из Волыни выехало 66 297 лиц немецкой национальности.
Следует заметить, что среди вышеупомянутых переселенцев было определенное количество не немцев. Среди лиц немецкого происхождения, переселенных в декабре 1939 — январе 1940 гг. из Восточной Галиции и Волыни, было около 10 тыс. украинцев.
Ноябрьское 1939 г. германо-советское соглашение предусматривало выезд на восток и лиц украинского происхождения. К концу февраля 1940 г. им воспользовались, прибыв на Западную Украину, 5 тыс. лемков и б тыс. украинцев из Холмщины, большей частью мало и безземельных крестьян. 2300 семей (6900 лиц) должна была принять Волынь. Однако нет достаточных данных для установления действительного количества прибывших.
В конце декабря 1939 г. Москва и Берлин подписали соглашение, согласно которому часть польских беженцев могла возвратиться к своим местам проживания. Вследствие этого к концу июня следующего года в Генерал-Губернаторство и на земли, включенные в состав Рейха, возвратилось 66 тыс. человек, в том числе 3 200 лиц германского происхождения (беженцев и лиц, которые не успели выехать в период переселения немецких жителей в декабре 1939 — январе 1940 гг.), а также, несмотря на тщательную селекцию, 1600 евреев. Среди оставшихся была также часть украинского населения.
На рубеже 1939–1940 гг. десятки тысяч беженцев, прежде всего евреев и поляков, а также местных безработных, преимущественно украинцев, выехали в Донбасс и другие промышленные центры СССР в поисках работы. На протяжении четвертого квартала в 11 областей Украины прибыло 32 755 беженцев и около 15 тыс. безработных из западноукраинских территорий. По национальному составу это была далеко не однородная масса. В Черниговской области среди расселенных насчитывалось: украинцев — 3 418, евреев — 208, поляков — 153, русских — 171, белорусов — 10. В Николаевской, соответственно, среди 1239 лиц евреев — 978, украинцев — 138, поляков — 109. В Станиславской среди 4586 лиц евреев — 2 793, украинцев — 1 072, поляков — 647. Похожей была структура расселения беженцев и безработных и в других областях УССР. Значительная часть их из-за тяжелых условий работы возвратилась назад в Восточную Галицию. Известны случаи возвращения и тех беженцев, которые были направлены на работу на Урал.
Секретный протокол к «Советско-германскому договору о дружбе и границе» от 28 сентября 1939 г. предусматривал депортацию населения из пограничной полосы. 2 марта 1940 г. решением Политбюро ЦК ВКП(б) «Об охране госграницы в западных областях УССР и БССР» была определена 800 метровая полоса вдоль западного и юго-западного участка государственной границы СССР, а постановление Совнаркома УССР и ЦК КП(б)У «Об отселении и переселении с 800-метровой пограничной полосы в западных областях УССР и очищение этой полосы от строений» от 3 апреля этого же года обязывало областные партийные и исполнительные комитеты Волынской, Львовской, Дрогобыческой, Станиславской и Тернопольской областей на протяжении апреля-мая выселить из 229 населенных пунктов 22 212 семей общей численностью 102 800 лиц. Характерно, что в постановлении было указано: отселение с 800-метровой пограничной полосы жителей городов Друя, Друскеники, Новогруд, Устилуг, Сокаль, Угнув, Перемышль, Лиско, Куты и Залещики осуществить по материалам НКВД УССР, т. е. как ненадежных лиц или государственных преступников.
13 февраля 1940 г. СНК УССР принял постановление о выселении сел, отведенных под Львовский артполигон, сооружение которого началось уже в конце 1939 г. Выселялись села Михалейки, Верещица, Березаки, Заязд Яновского района; Пашица, Шкурханка, Щабельня, Юрки (Южки), Провала, Пасека, Голубцы, Горбовцы, Гутиско, Хитрейки Жовковського района; Басюки, Тишики, Полине, Рики, Тистечки, Геры, Курники, хутора Мельники, Шипки, Юнины, Худецкий, Хуки, Клепаров, Порциев, Вербляны Немировского района. Отсюда в разные времена, в том числе и после войны, было выселено свыше 150 тыс. жителей из 128 сел и хуторов. Из них 13–16 тыс. лиц, в том числе от одной пятой до одной третьей поляков и от двух третьих до четырех пятых украинцев в 1940–1941 гг. принудительно было переселено даже в Бессарабию.
Осуществляя «социалистические преобразования» в Западной Украине, большевистский режим использовал опыт, приобретенный в Восточной Украине и в других республиках СССР. Вместе с тем, как справедливо заметил Ю. Сливка, этот процесс имел свои особенности, обусловленные в первую очередь тем, что гигантский репрессивный аппарат осуществлял в крае весь ужасающий комплекс мероприятий по ликвидации демократических основ общества не за десятилетие, как это было во всем государстве, а, фактически, за один год. Кроме того, рассматривая этот регион как прифронтовую зону и будущий тыл в следующей экспансии в страны Центральной и Западной Европы, советские органы наряду с массовыми арестами и расстрелами в особенно широких масштабах применяли метод принудительной депортации, тотального очищения территории Западной Украины, из которой уже продолжительное время создавался образ форпоста украинского буржуазного национализма, от неблагонадежного социально-политического элемента как украинского, так и польского, и еврейского. В историографии встречаются различные данные относительно количества депортированных из Западной Украины в 1939–1941 гг. Часть авторов придерживается мнения, согласно которому тогда из Западной Украины и Западной Белоруссии было выселено приблизительно 10 % их населения.
Исследователи указывают на четыре этапа депортаций населения из этих регионов. На первом этапе, с 10 февраля 1940 г., вывозили осадникови государственных функционеров; на втором, с 13 апреля 1940 г. — зажиточных крестьян и семьи военнослужащих; на третьем, с июня 1940 г. — преимущественно беженцев; на четвертом, с июня 1941 г., - главным образом интеллигенцию, квалифицированных рабочих, железнодорожников. Следует учитывать, что этапы репрессивно-карательных акций являются условными, поскольку этот процесс с начала установления большевистского режима в Западной Украине был фактически перманентным.
Следует указать также, что готовился и новый, очередной, этап депортации, осуществление которого частично прервало начало германо-советской войны. На это в определенной степени проливает свет директива Наркомата госбезопасности СССР Наркомату госбезопасности УССР от 21 июня 1941 г. о мероприятиях по прекращению террористической деятельности в западных областях Украины. В ней, в частности, предлагалось: «Срочно подобрать и подготовить материалы для проведения новой массовой операции по аресту и выселению контрреволюционного и социально чуждого элемента в западных областях УССР… Немедленно телеграфируйте, к какому сроку указанная операция может быть подготовлена, а также ориентировочно о количестве лиц, которые могут быть изъятыми, с разбивкой их на категории»[424].
4 декабря 1939 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о выселении всех проживающих в Западной Украине и Западной Белоруссии осадников вместе с их семьями и использование их на лесоразработках в районах Крайнего Севера. Выселение должно было состояться до 15 февраля 1940 г. 21 декабря Политбюро утвердило предложения ЦК КП(б)У об использовании имущества осадников.
29 декабря 1939 г было принято постановление СНК СССР о депортации населения западных областей Украины и Белоруссии и утверждено «Положение о спецпереселенцах и трудовое устройство осадников, выселенных из западных областей УССР и БССР». Постановление предусматривало их принудительное выселение в Кировскую, Пермскую, Вологодскую, Архангельскую, Ивановскую, Ярославскую, Новосибирскую, Свердловскую, Омскую области и Коми АССР и обязывало Наркомторг выделить Наркомлесу продовольственные и промтоварные фонды на 21 тыс. семей спецпереселенцев-осадников[425]. Предполагалось депортировать, по меньшей мере, 100 тыс. лиц. В частности, в составе 4 029 семей, которые подлежали депортации из Львовской области, насчитывалось 20 966 лиц; в 2 057 семьях колонистов из Дрогобыческой области — 11 355 лиц. По 5–6 лиц приходилось также на каждое хозяйство польских лесничих, подлежащих выселению.
Для осуществления депортационных акций в областях были созданы специальные «тройки» НКВД, а сами области делились на «оперативные участки» во главе со своими «тройками». Как подметил С. Макарчук, характерной особенностью «троек» было то, что большинство их членов составляли лица с русскими или «интернациональными» фамилиями. Например, в бибрскую «тройку» входили Черпаков, Малышев, Леонов, в бродовскую — Евграфов, Саркисов, Нусимович, в городокскую — Матвеев, Уфлянд, Чунихин, в любачевскую — Кононов, Петров, Пышкин, во львовскую № 9 — Хомутов, Алафердов, Хохляков. Встречались и украинские фамилии, но преобладающую массу реализаторов сталинской национальной политики составляли явно не украинцы[426].
Депортационная акция, согласно вышеупомянутому постановлению, осуществлялась 10–13 февраля 1940 г. В этом месяце из Западной Украины было депортировано 17 206 семей (8 9062 лица), в том числе из Тернопольской области — 6 158 семей (31 640 лиц), из Станиславской — 1 810 семей (9 083 лица), из Львовской — 4 043 семьи (20 966 лиц), из Волынской — 1 613 семей (18 858 лиц), из Дрогобыческой — 1 990 семей (10 593 лица), из Ровенской — 1 601 семья (7 922 лица). Характерно, что тех осадников и лесничих, которые по ряду причин избежали депортации до 14 февраля, позднее вывезли к местам ссылки.
В целом в первой депортации из территорий, оккупированных СССР, на восток было вывезено 26 790семей (139 590 лиц), которых расселили в 21 автономной республике, крае, области приблизительно в 115 спецпоселениях. Среди них было 28 % мужчин свыше 16 лет, 29 % женщин, 8,5 % детей (14–16 лет) и 35 % детей до 14 лет. Очевидно, несколько тысяч людей погибло в дороге и в первые дни обустройства на голом месте, в условиях страшных морозов, отсутствия жилья, питания. В следующих отчетах уже фигурирует цифра 135 524 спецпоселенца, из них лишь 33 665 мужчин, старше 18 лет. Остальные — женщины и дети.
Вопреки названию «польские осадники», национальный состав депортированных был неоднородным. Как следует из справки начальника отдела спецпоселений ГУЛАГа СССР о национальном составе осадников и беженцев, выселенных из западных областей Украины и Белоруссии, составленной в августе 1941 г, там тогда находились 210 270 осадников и беженцев, в том числе 117 800 поляков (109 233 осадника), 64 533 еврея, 13 448 украинцев (11 720 осадника и лесничих), 11 240 белорусов (11 088 осадников) и представителей других национальностей.
2 марта 1940 г. Совнарком СССР принял постановление о выселении всех помещенных в лагерях и тюрьмах военнопленных и бывших офицеров польской армии, а также тюремщиков, жандармов, разведчиков, бывших помещиков, фабрикантов, чиновников государственного аппарата, участников антисоветских организаций, беженцев из районов Польши, отошедших к Германии, которые изъявили желание выехать из Советского Союза на занятую гитлеровцами территорию, но не были ими приняты. На эту категорию лиц начало распространяться постановление Правительства СССР от 5 декабря 1939 г. о спецпоселении и трудовом использовании осадников и лесничих, которых выселили из западных областей Украины и Белоруссии. Кроме того, 4 апреля Л, Берия прислал в Украину дополнительную инструкцию по этому поводу, а 10 апреля Совнарком СССР утвердил специальную инструкцию, которая определяла способы и методы реализации мартовского постановления. Согласно этой инструкции, принудительное выселение было начато 29 июня без какого-либо предупреждения населения, с применением массового террора и вопиющего своеволия, которые сопровождались случаями самоубийств, расстрелов беглецов и другими трагическими происшествиями. «До каких пор советская власть будет издеваться над людьми, — негодовала свидетель этих событий полька Судницкая из Тернополя. — Вот сейчас выселяют беженцев, вывозят их как бандитов неизвестно куда. Этим выселением их окончательно разорили, поскольку у них все отобрали и обрекли на верную гибель».
Относительно количества депортированных 29 июня 1940 г, существуют расхождения в материалах НКВД. Так, согласно сведенным данным НКВД УССР от 2 июля 1940 г, из шести западных областей было депортировано 37 532 семьи, или 83 207 лиц, в том числе 19 476 лиц неженатых. А в справке НКВД СССР об итогах операции относительно выселения беженцев из западных областей Украины и Белоруссии, подготовленной не раньше августа 1940 г. на имя Л. Берии, приведено общее количество из двух республик, даже меньшее чем вышеприведенное, которое составило в одном случае 24 772 семьи (77 710 лиц), а во втором — 25 682 семьи (76 382 лица). Здесь же указано, что все они были расселены в 14-ти республиках, краях и областях (251 поселение, 188 комендатур).
Относительно национального состава этого контингента выселенных: согласно данным НКВД по второму кварталу 1941 г., среди 76 113 беженцев было 8 357 поляков (10,95 %), 1 728 украинцев (2,26 %), 64 533 еврея (84,56 %), 186 белорусов, (0,24 %), 119 немцев (0,161 %), 1 396 лиц, национальность которых почему-то не зафиксирована.
Особенность этих беженцев состояла в том, что здесь значительный процент составляли семьи малодетные и раскомплектованные; выше, чем у других осадников, был процент взрослых; количество высланных в июне 1940 г. детей было сравнительно небольшое и составляло, согласно данным за апрель 1941 г., 20 172 лица. Подавляющее большинство беженцев происходило из городов, значительную часть представляла интеллигенция, в том числе 8 261 врач, агроном, учитель, среди которых, по оценкам НКВД, был 561 высококвалифицированный специалист и научный работник.
В соответствии с вышеупомянутым постановлением Совнаркома СССР от 2 марта 1940 г., 20 марта НКВД отдал распоряжение наркому внутренних дел Казахской ССР о проведении мероприятий по расселению в северных областях республики 25 тыс. семей репрессированных польских офицеров (ориентировочно 76-100 тыс. лиц), которые подлежали выселению из западных областей УССР и БССР, как административно сосланные сроком на 10 лет. Кроме того, оттуда в районы Казахской и Узбекской ССР были выселены 2–3 тыс. проституток. Устанавливался и срок выполнения распоряжения — 5 апреля 1940 г. Депортацию планировали осуществить одновременно с уничтожением почти 22 тыс. заключенных лагерей военнопленных и тюрем.
Депортационная акция заключенных (интернированных лиц, которые находились в лагерях в Козельське, Старобельське, Осташкове) началась в ночь с 12 на 13 апреля. В Кустанайскую, Акмолинскую, Актюбинскую, Северо-Казахстанскую, Павлодарскую и Семипалатинскую области было переселено 60 676 лиц (по другим данным — 61 092 лица)[427]. Следует отметить, что в 51 эшелоне в казахстанские степи были вывезены преимущественно женщины с детьми, а также лица преклонного возраста, которые к тому же проживали в городах, а, поэтому были не приспособлены к тяжелому труду в сельском хозяйстве, жизни в примитивных условиях, суровому климату. Наряду с поляками, которые преобладали и, по данным польских историков, насчитывали до 80 % были депортированы также украинцы, белорусы, евреи, хотя точные данные о национальном составе этого контингента неизвестны[428].
После февральской, апрельской и июньской депортаций 1940 г. настал некоторый перерыв в вывозах из западноукраинских земель. Однако, 14 мая 1941 г. ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли постановление о ликвидации контрреволюционных организаций в западных областях УССР, а 21 мая начался четвертый этап депортаций, который длился до начала германо-советской войны. Важно указать, что данная депортация распространилась, прежде всего, на украинское население и была в значительной мере направлена против украинского националистического подполья. Об этом свидетельствует и докладная записка наркома госбезопасности УССР П. Мешика на имя секретаря ЦК КП(б)У Н. Хрущева с предложениями по ликвидации базы ОУН в западных областях, подготовленная еще в середине апреля 1941 г. Считая, что ОУН будет выполнять роль «пятой колонны» во время будущей германо-советской войны, и что «она может представлять собой серьезную силу, поскольку хорошо вооруженная и пополняет свои силы путем перебрасывания оружия из Германии», нарком предлагал Хрущеву возбудить ходатайство перед ЦК и СНК об осуществлении следующих санкций:
1. распространить закон об изменниках Родины на участников антисоветских организаций, находящихся на нелегальном положении в западных областях УССР;
2. семьи нелегалов согласно указанному закону репрессировать, имущество конфисковать;
3. семьи арестованных оуновцев выселить в отдаленные места СССР;
4. учитывая, что основной базой ОУН является кулачество, осуществить выселение кулаков в отдаленные области СССР, а их имущество передать колхозам[429].
Не исключено, что реакцией на этот и подобные рапорты органов НКВД-НКГБ и было постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 14 мая 1941 г. о ликвидации контрреволюционных организаций в западных областях УССР[430]. В нем, в частности, речь шла об арестах и выселении в отдаленные районы СССР на 20 лет с конфискацией имущества членов семей участников украинских и польских контрреволюционных националистических организаций, главы которых перешли на нелегальное положение, или которым вынесены смертные приговоры. А еще через три дня НКГБ СССР дал указание начальникам УНКГБ-УНКВД западных областей о проведении операции по выявлению и аресту оуновского подполья, где, в частности, отмечалось: «Считая необходимым проведение операции на протяжении светлого времени одного дня, нужно из отдаленных районов вашей области вывезти семьи известного контингента на автотранспорте… В случаях, когда будет установлено, что нелегалы-оуновцы скрываются у двух-трех родственников или знакомых попеременно, необходимо: родственника, в семье которого проживал нелегал и находился на его иждивении, выселять; глав семей, где скрывался нелегал, привлекать по определенным статьям УК как пособников и укрывателей политбандитов… ориентировать оперативный состав и иметь в виду, что борьба с политбандитизмом и украинскими националистами будет продолжена и после проведения операции по выселению, поэтому нужно повседневно проводить мероприятия по выявлению и ликвидации оуновского подполья, арестовывать руководителей и актив».
Как следует из докладной записки НКГБ СССР № 1832/М в ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 23 мая 1941 г о выселении из западных областей Украины семей репрессированных или находящихся на нелегальном положении участников контрреволюционных организаций, операция была полностью завершена к 22 часам 22 мая. Всего по западным областям УССР было намечено депортировать 3 110 семей (111 476 лиц). В действительности загружено в вагоны 3 073 семьи (111 329 лиц), в том числе во Львовской области -2 216 лиц, Тернопольской -2 725, Станиславской — 1 533, Дрогобычской — 1 562, Ровенской — 984, Волынской — 2079, Черновицкой — 229 лиц. Во время операции в некоторых местностях оперативным группам НКГБ — НКВД было оказано вооруженное сопротивление, вследствие чего было захвачено 66 нелегалов, из которых 7 убито, 5 ранено, 6 убежало.
В докладной записке обращалось внимание на то, что на станциях загрузки часто собираются родственники и знакомые выселенцев, которым последние с негодованием передавали, чтобы возвращались нелегалы, из-за которых они, дескать, страдают. «В Збаражском районе Тернопольской области был выслан и вывезен на станцию погрузки старик Ястребовский, сын которого находился на нелегальном положении. Нелегал Ястребовский, узнав, что отец выслан, явился на станцию и, рассказав о том, что перешел на нелегальное положение, в присутствии родственников и знакомых начал просить об оставлении отца, а сам обещал искупить свою вину. Семья Ястребовских освобождена. Когда старик Ястребовский выходил из вагона, выселяемые кричали ему вслед. «Передайте и нашим подлецам, чтобы немедленно явились, пока нас еще не вывезли». Аналогичные случаи имели место и в других областях».
Своеобразной формой репрессий, по мнению Г. Грицюка, стали призывы в ряды Вооруженных Сил СССР. Так, осенью 1940 г. был призыв мужчин 1918, 1919 гг. рождения. Предполагалось призвать около 50 тыс. человек, преимущественно украинцев. Сюда следует отнести группу резервистов, включенных в состав Красной армии еще в мае, а также в июне 1941 г., уже после нападения Германии на СССР[431].
Трагическую страницу в истории советских репрессий 1939–1941 гг. составляют аресты, истязания и расстрелы заключенных тюрем Волыни и Галиции. В 1939 г. органы госбезопасности арестовали здесь: в 1939 г. — 10 566 лиц, в том числе 5406 поляков, 2 779 украинцев, 439 евреев; в 1940 г. — 47 403 лица, в том числе 15 518 поляков, 15 024 украинца, 10 924 еврея, задержанных, как правило, за нелегальный переход германо-советской демаркационной линии, в январе-мае 1941 г — 8 594 лица, в том числе 5418 украинцев, 1 121 поляк, 801 еврей. В целом среди 66,5 тыс. лиц арестованных с сентября 1939 г. до мая 1941 г. в Западной Украине, 45 тыс. были лишенные свободы, в том числе 15 тыс. поляков, 15 тыс. украинцев, свыше 8 тыс. евреев[432].
Известно также, что еще 3 октября 1939 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение «О порядке утверждения приговоров военных трибуналов в Западной Украине и в Западной Белоруссии», которое касалось и военнослужащих польской армии: оно предоставляло право Военным советам Украинского и Белорусского фронтов утверждать приговоры трибуналов к высшей степени наказания «по контрреволюционным преступлениям гражданских лиц в Западной Украине и в Западной Белоруссии и военнослужащих бывшей польской армии»[433].
В начальный период германо-советской войны карательные органы СССР уничтожили в тюрьмах Западной Украины тысячи арестованных и депортировали десятки тысяч лиц, из которых большая часть также была ликвидирована во время эвакуации, а остальные оказались в концлагерях. По распоряжению из Кремля все политические заключенные в тюрьмах пограничной полосы подлежали расстрелу. В Западной Украине было расстреляно от 40 до 50 тыс. лиц[434]. Так, 5 июля 1941 г. начальник тюремного управления НКВД УССР капитан госбезопасности Филиппов подготовил наркому внутренних дел республики В. Сергиенко докладную записку «О эвакуации тюрем западных областей УССР». Здесь, в частности, сообщалось: «В соответствии с приказом работников НКГБ в тюрьмах Львовской области было расстреляно 2 464 заключенных; освобождено 808 заключенных, преимущественно обвиненных в бытовых преступлениях. Все расстрелянные были закопаны в ямы, вырытые в подвалах тюрем, в г. Золочеве — в саду… в двух тюрьмах Дрогобычской области; в городах Самбор и Стрый расстрелян 1 101 заключенный; в тюрьмах Станиславской области расстреляно 1 000 заключенных, города Луцка — 2 000, в Ковеле — 194, в Дубно — 260; из Чорткова эвакуировано 954 заключенные, по дороге расстреляно при попытке бегства 123 заключенных — членов ОУН»[435]. В июне-июле 1941 г. в тюрьмах западных областей было расстреляно свыше 8 тыс. человек, среди которых большинство составляли политические заключенные. Многолетний узник советских концлагерей Г. Дидык писала: «Я до сих пор не могу спокойно вспоминать страшные картины, которые пришлось увидеть в первые дни войны. Тогда, после отступления советских войск, разыскивая близких мне людей, я была в тюрьмах Львова, Тернополя, Бережан, Нараева. Я видела вытащенные из застенков и скрытых ям и выставленные для опознания родными и друзьями тысячи трупов расстрелянных, замученных, иногда со следами варварских издевательств: вырезанными на теле трезубцами, выколотыми глазами, вырезанными носами, ушами, грудью»[436].
5 марта 1940 г. Л. Берия в объемной записке предложил И. Сталину расстрелять польских офицеров, жандармов, полицейских, осадников и других из трех спецлагерей для военнопленных и заключенных тюрем западных областей Украины и Белоруссии. Он мотивировал это тем, что 14 736 лиц, которые находились в лагерях для военнопленных, и 18 632 узника тюрем Западной Украины и Белоруссии (из них 10 685 поляков) были «закоренелыми неисправимыми врагами советской власти»[437].
Не исключено, что этому предшествовала беседа наркома внутренних дел со Сталиным, в ходе которой, возможно, «вождь всех народов» и подсказал иное, чем предполагалось ранее, решение — поголовный расстрел всего контингента на основе решения «тройки». В пользу этой гипотезы говорит то, что предложения Берии были приняты Политбюро в тот же день практически без поправок. Как указали составители документального сборника «Катынь», с помощью оперативников и внедренной агентуры советское руководство выяснило, что большинство польских солдат и офицеров, пробыв более полугода в чрезвычайно сложных условиях плена, не сломлены психологически и морально. Они не отказались ни от своей родины, ни от религии, ни от своих политических взглядов и моральных ценностей. Надежды кремлевской верхушки «перевоспитать» хотя бы часть из них — представителей рабочих и крестьян, интеллигенции, одетых в мундиры, — оказались напрасными. Узники Козельского, Старобельского, Осташковского лагерей по-прежнему были полны решимости вести борьбу за восстановление независимости родины. Следует также помнить и о той ненависти, которую И. Сталин чувствовал к польскому офицерству, заставившему его ощутить в 1920 г. горечь сокрушительного поражения.
Вследствие этого и с учетом 7 305 расстрелянных в тюрьмах Западной Украины и Белоруссии, всего в апреле-мае погибли 21 857 человек. Среди них были 3 750 лиц, семьи которых проживали на оккупированной Советским Союзом с сентября 1939 г. территории. Сложно определить, сколько их происходило именно из Западной Украины[438].
Итак, советизация Западной Украины в 1939–1941 гг. сопровождалась массовыми депортациями, арестами, расстрелами, принудительным призывом в Красную армию и т. п. По подсчетам Г. Грицюка, в этот период выселено на восток свыше 140 тыс. с территории Восточной Галиции, в том числе, по меньшей мере, 95 тыс. местных жителей, а также свыше 43 тыс. прибывших беженцев из центральной и западной Польши. Среди депортированного местного населения около 80 % составляли поляки, определенный процент украинцы, остальные евреи и лица других национальностей.
Что касается Волыни, то с ее территорий было вывезено свыше 41 тыс. лиц, в том числе свыше 28,6 тыс., которые проживали здесь до сентября 1939 г., в подавляющем большинстве поляки.
В свою очередь С. Кульчицкий считает, что всего под депортацию, которой сопровождалась советизация западных областей Украины, попало около 230 тыс. лиц, считавшихся «нежелательным элементом».
Общее количество арестованных, замученных в тюрьмах или вывезенных вглубь СССР из Восточной Галиции может составлять около 50 тыс. человек. Сюда следует прибавить приблизительно 50–65 тыс. мобилизованных в Красную армию. Следовательно, безвозвратные потери населения Восточной Галиции могли составить 200 тыс. человек. Среди них поляки составляли приблизительно 120 тыс. (60 %), украинцы свыше 60 тыс. (30 %), евреи — 15 тыс. (10 %) и иные, а, учитывая выселенных немцев, свыше 255 тыс. лиц.
В тюрьмах Волыни накануне германо-советской войны находилось приблизительно 5 470 лиц, подавляющее большинство из которых было уничтожено. Около 25 тыс. волыняков пополнили ряды Красной армии.
Как видим, агрессия Германии и СССР против Польши в 1939 году привела к тому, что все национальные группы Восточной Галиции и Волыни понесли существенные потери. Советизация Западной Украины в 1939–1941 гг., сопровождалась массовыми депортациями и иными репрессиями, в которых наибольшие потери понесло польское население.
СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ И ЭТНОКОНФЕССИОНАЛЬНЫЕ ПРОЦЕССЫ В ЗАПАДНОЙ БЕЛОРУССИИ И ЗАПАДНОЙ УКРАИНЕ
Западная Украина 1939 года: культурный и языковый конфликт
В качестве своеобразного эпиграфа к данному докладу можно было бы привести один фрагмент из фильма «Аляска, сэр!», действие которого разворачивается во Львове в сентябре 1939 г., сразу после вступления советских войск на территорию Западной Украины. Молодая польская певица в одном из львовских кафе поет свои изысканные романтические «piosenki». В кафе вместо прежней львовской публики, восторженно встречавшей эти «piosenki», сидят только что вошедшие в город советские солдаты, реакция которых на первый взгляд кажется совершенно неожиданной и неадекватной. Вместо ожидаемых аплодисментов в зале слышен нарастающий недовольный шум и раздаются выкрики: «Кончай свое буржуазное вытье! Давай «Катюшу»!». Данный эпизод весьма точно иллюстрирует ту сложную и противоречивую смену культурных парадигм, которая происходила в этот период в Галиции и которая, в отличие от исторических и политических аспектов этого события, изучена довольно плохо.
В настоящей работе возможно лишь очень пунктирно обозначить наиболее важные и болезненные аспекты культурной коммуникации, которая выстраивалась в Галиции со сменой политических режимов. Очень коротко можно сказать, что приход советской власти на территорию Западной Украины и Белоруссии означал не только принципиальное изменение государственного статуса этой территории и экономических форм хозяйствования, ее политического режима и стоящих за ним политических элит, но не в самую последнюю очередь именно смену культурных моделей и аксиологических, то есть ценностных систем, которые стояли за этими элитами. В любой подобной ситуации (и это касается не только Западной Украины и Белоруссии 1939 года) в смысле практической коммуникации смена аксиологических систем означает смену корпуса прецедентных текстов, через которые та или иная аксиологическая система транслирует свои этические, эстетические, философские и иные принципы, принятые в данном сообществе. При этом под прецедентными текстами понимаются как вербальные тексты, несущие в себе набор важных идеологем (например, образцы художественной, философской, религиозной литературы, фольклора), так и самые разные формы культурных практик, распространенных в обществе (начиная от исполнения религиозных и государственных ритуалов, кончая нормами повседневного этикета). Очень огрублено можно сказать, что культура — это совокупность прецедентных текстов, которым владеет данное сообщество, которые оно считает для себя ценными и посягательство на которые со стороны других сообществ она воспринимает как агрессию. Приведенный выше эпизод во львовском кафе с наглядностью это показывает. Очевидно, что коммуникативные неудачи между вновь установленной советской формой правления и разными этническими и социальными группами Галиции лежали именно в разнице корпусов прецедентных текстов, которыми владела каждая из сторон.
Советское руководство прекрасно понимало важность замещения ранее существовавших в Галиции различных культурных моделей на новую — единую, несущую в себе иерархию советских ценностей. Это очевидно по тому, насколько тщательно подготавливался основной прецедентный текст, который должен был объяснить новым и старым гражданам страны, а также остальному миру обоснованность претензий Советского Союза на данные территории[439]. Такой текст не мог быть построен без символического образа врага, который угрожает базовым ценностям «своего» общества и самому его физическому существованию. Об идеологеме «врага» как принципе политической организации мобилизационного общества подробно писал Лев Гудков[440], который обозначил те генерализованные характеристики, которые должен получить оппонент, чтобы стать «врагом», среди них: неопределенность и непредсказуемость, асоциальная сила, не знающая каких-либо нормативных или конвенциональных ограничений. Если в двадцатых годах советская политическая риторика в рамках лозунга о мировой революции делала акцент на классовом враге, под которым подразумевались все «эксплуататорские» классы в других странах, безотносительно к их национальной принадлежности (в противовес «дружественному» пролетариату этих стран), то в тридцатых годах, с началом выстраивания новой, советской имперскости формируется гибридный вариант названия «врага», сочетающий в себе классовую и этническую семантику. Именно в этот период появляются новообразования в обозначении «врагов» типа: «белочехи», «белополяки», «белофинны», построенные по аналогии с «белогвардейцами», что должно было, с одной стороны, воскресить в массовом сознании классовые аллюзии времен Гражданской войны, а с другой, — обозначить национальную принадлежность врага. Гибридное название «врага» давало возможность отделить «агнцев» от «козлищ», обозначив «хороших» и «плохих» представителей нации. Тот же гибридный принцип прослеживается в конструкциях типа: «польские паны», «немецкие фашисты», «украинские националисты», в более поздних сочетаниях: «американские империалисты», «израильские сионисты» и под. В частности, можно полагать, что выражение «польские паны», как устойчивое обозначение «врага», окончательно утверждается в корпусе актуальной политической лексики с середины тридцатых годов (ср. в стихотворении А. Суркова «Конармейская песня» 1935 г.: «Помнят псы атаманы, помнят польские паны конармейские наши клинки»). Подобные гибридные названия позволяли выстраивать основной прецедентный текст, объясняющий те или иные военные действия со стороны Советского Союза с точки зрения «освободительного» дискурса: борьба с «плохими» представителями той или иной нации рассматривалась как оказание помощи ее «хорошим», «дружественным» представителям. «Перенос на население или, по крайней мере, на войска и силы сопротивления этих стран значений «белой армии» должен был представить оккупацию Красной армией как «освободительный поход», как своего рода экспорт или революционную помощь пролетариату и крестьянству этих стран со стороны трудящихся первого социалистического государства». Именно эти особенности в формировании образа «врага» конца 30-х годов отражены в упомянутом выше фильме — польские песенки осмысляются советскими солдатами не просто как эстетически чужие, а именно как «буржуазные», враждебные советской культуре.
О том, что для советского руководства второй половины 30-х годов разделение нации на «враждебных» и «дружественных» ее представителей не было пустой риторикой, говорит хотя бы тот факт, что даже в первые месяцы Великой Отечественной войны советская пропаганда еще делала неуклюжие попытки разделить «хороших» немцев (немецких рабочих) и гитлеровцев (нацистов) в наивном ожидании, что немецкий пролетариат окажет Гитлеру сопротивление и остановит нашествие на Советский Союз. Впрочем, отрезвление пришло достаточно быстро, и острие пропаганды было перенаправлено на этническую составляющую образа врага (ср., например, статью И. Эренбурга «Убей немца» или стихотворение К. Симонова «Убей его!»).
Поделиться книгой: