Помоги проекту - поделись книгой:
Сэр Генри Френсис Оливер, смешно вывернув шею, повернул голову на звук творимого на берегу безобразия. Он увидел, как прямо ему в лицо вылетели еще четыре жгута яростного порохового пламени.
— О, черт! — только и успел сказать британский адмирал, когда на полубаке «Дредноута», прямо под башней ГК «A», прогремел взрыв, причем совсем не шестидюймового снаряда. Багровая вспышка, клуб черного дыма, визг разлетающихся веером вдоль палубы осколков. Коронный удар по касательной русским тяжелым фугасом. Линкор содрогнулся, как боксер, пропустивший прямой в челюсть. Одновременно три высоченных столба воды поднялись рядком по правому борту «Дредноута». Продолжение полубака, служащее башне фундаментом, и сама башня, уберегли людей, стоящих на мостике от остальных последствий первого «привета» с «Чесмы».
— Дьявол меня забери! — только и произнес адмирал Оливер, вдохнув едкий запах сгоревшего тротила. — Сэр Томас, — повернулся он к адмиралу Кемпу, — и это, по-вашему, означает, что русские нас не ждут?
Ответом на его слова стал шестидюймовый снаряд, рванувший прямо под мостиком, на крыше боевой рубки. Опять веер осколков, на этот раз промчавшийся снизу вверх. Некоторые из них пробили палубный настил. Схватился за живот и с жалобным криком упал на палубу молоденький матрос, поймавший зазубренный кусок металла.
— Джентльмены, — стараясь казаться невозмутимым, произнес Кемп, — вам не кажется, что нам лучше было бы спуститься в боевую рубку? Находиться здесь становится небезопасным.
В ответ адмирал Оливер только кивнул и, стараясь, чтобы его не сочли трусом, бегущим от опасности, направился к трапу. Ну, не был он боевым командиром, и никогда он не стоял на мостике боевого корабля под градом вражеских снарядов. Его стихией была штабная служба. И сюда его направили, что называется, по остаточному принципу. Ведь для того, чтобы призвать к порядку взбунтовавшихся варваров, много смелости не надо. А тут оно вот как вышло…
Деревянный палубный настил в том месте, куда угодил тяжелый русский фугас, полыхал веселым желтым пламенем, а восьмидюймовая бронеплита, прикрывающая перегрузочное отделение башни «A», треснула и частично сорвалась с болтов. Кроме того, несколько очагов пожара вспыхнуло в средней части корабля, где один за другим продолжали рваться русские фугасы. По «Дредноуту», разматывая шланги, побежали матросы пожарного расчета. На перевязочный пункт к фельдшеру потащили первых раненых, а в мертвецкую — первых убитых. Бьющие прямой наводкой шестидюймовки сметали с палубы матросов аварийных партий быстрее, чем те успевали выбегать из безопасных бронированных недр корабля.
Ровно в 13:28 по местному времени башни главного калибра «C», «D», «E» начали разворачиваться на левый борт, чтобы покарать наглых русских артиллеристов. Башня «B» находилась в необстреливаемом секторе, а башня «A» оказалась небоеспособной, перекосившись на катках от близкого сотрясения.
Последовавший через минуту залп главным калибром, произведенный на максимальных углах возвышения по русской батарее, показал всю бесперспективность этого занятия. Снаряды разорвались на скалах, примерно в двухстах пятидесяти футах ниже вражеских позиций. Британские артиллеристы кусали локти от злости. Быть слишком близко — это тоже очень плохо. Эти чертовы русские оказались в мертвой зоне!
Следующий замыкающим в боевой колонне броненосный крейсер «Ланкастер» получил приказ принять вправо, выкатиться из строя и, заняв более удобную позицию, подавить русскую батарею у входа в Кольский залив.
Ровно в 13:30 таран британского крейсера стал забирать вправо, прямо в сторону русского минного поля. Черти в аду быстрее зашуровали в топках, ожидая массового поступления свежих грешников.
Если второй и третий залпы невидимых британцам русских кораблей легли близким накрытием, не дав прямых попаданий, то снаряд из четвертого залпа ударил под острым углом в крышу боевой рубки. Пропахав носом борозду по броне, снаряд, весящий тысячу фунтов, надрезал металл и сорвал плиту с болтов. А потом он лопнул, доламывая то, что не успел сломать до этого. Вдобавок ко всему брызнувшие веером крупные осколки основательно отперфорировали первую трубу, так что она стала похожа на дуршлаг.
Адмирал Оливер был контужен взрывом. Первое, что он почувствовал, приходя в себя, была вонь сгоревшего тротила. Он был потрясен до глубины души, когда, поняв глаза к подволоку, увидел неровный разрыв в броне фута на три длиной и проникающий через него дневной свет. Еще большим потрясением стали санитары, вытаскивающие из рубки раненых и убитых, в том числе и безвольно обмякшего адмирала Кемпа. И это всего-то на третьей минуте боя.
Потом был разрыв русского фугаса на лобовой броне рубки. Броня устояла, но все внутри опять наполнилось тротиловым чадом, а сбитые с ног люди покатились по палубе кувырком. Еще один снаряд почти бесполезно ударил в правый борт, искорежив и сорвав с болтов бронеплиту. А другой рванул на полубаке, создав очередной, довольно приличный очаг пожара, быстро смещавшийся в направлении башни «A», которая скоро должна была стать похожей на кастрюлю, забытую нерадивой хозяйкой на огне.
Да, «Дредноут» был избит, искалечен, затянут дымом, но его броня еще держала удары, машины не повреждены, подводных пробоин пока не было. Самое плохое заключалось в том, что он получал удары, не видя ведущего огонь противника, которому можно было бы ответить такой же полновесной мерой. Сейчас первенец линкорного флота Великобритании, чье имя стало нарицательным, напоминал искусанного пчелами медведя, который, несмотря ни на что, пытался прорваться к заветному улью, не обращая внимания на распухшую от укусов морду. Правда, медведь в своих расчетах никогда не учитывает пасечника с двустволкой, но это уже отдельный разговор.
А вот следующий вторым в колонне броненосный крейсер «Бервик» был основательно избит снарядами с «Моонзунда», которые хотя и попадали в него реже, чем в «Дредноут», но почти всегда взрывались не на броне, а после ее пробития. Все-таки двенадцать дюймов против крейсера, пусть и броненосного, это более чем убойный аргумент.
Получив несколько сквозных прямых попаданий, британский крейсер, который еще не снизил ход, накренился на левый борт и горел по всей длине от носа до кормы.
Выполняя приказ адмирала, «Ланкастер», пока находящийся в положении необстреливаемого, увеличил скорость и все дальше выкатывался из строя, пытаясь занять наиболее удобное положение для обстрела батареи Кетлинского. В бортовом залпе у британского крейсера было девять шестидюймовок. Один залп ушел в молоко, перелетом, один бесполезно рванул на скалах ниже батареи, и еще один, как показалось британцам, дал накрытие.
Артиллеристы уже были готовы перейти к беглому огню, когда в 13:36 правая скула британского крейсера напоролась на русский минный «букет». Взрыв трех мин, начиненных в общей сложности тремястами пятьюдесятью кило тротила, подбросил вверх носовую часть крейсера. В рубке был жестоко контужен вцепившийся намертво в штурвал рулевой. Безвольно повиснув на штурвале, он положил крейсер в неуправляемую левую циркуляцию. Потом сдетонировали погреба боезапаса носовой башни. С оторванной носовой частью крейсер стал быстро зарываться в воду и, забирая влево, валиться на правый борт… Минуты его были и так уже сочтены, но еще один минный букет, коснувшийся борта в районе мидель-шпангоута, окончательно добил корабль.
«Ланкастер» переломился пополам, и через минуту на том месте, где только что был крейсер, остался только плавающий мусор и обломки.
Авантюра, весьма смахивающая на провальную Дарданелльскую операцию британского флота, похоже, и здесь, на Севере, закончится с тем же результатом.
В 13:39 двенадцатидюймовый снаряд очередного залпа «Чесмы» ударил в уже надломленную попаданием бронеплиту, прикрывающую перегрузочное отделение башни «A». Отчаянно визжа, он продрался через обломки и со всей своей русско-японской дури лопнул там, где положено, то есть внутри одной из самых уязвимых частей корабля. Сначала на его провокацию поддались два уже приготовленных для подачи снаряда с зарядами. Потом сдетонировал находящийся в башне боекомплект первых выстрелов. Ну, а за ним и основной боекомплект в погребах. Только интервал между этими «потом» составлял миллисекунды.
Столб дыма и ослепительного пламени швырнул башню в небо, полубак линкора надломился. Потом наконец-то упала за борт шатавшаяся весь бой мачта с КДП, и «Дредноут», кренясь на левый борт, начал стремительно погружаться в воду. До той точки на фарватере, где, согласно плану, с ним должны были встретиться «Шквалы», выпущенные с «Североморска», оставалось не более двух кабельтовых.
Оказавшись в гордом одиночестве, «Бервик», накренившийся и горящий, избиваемый одновременно «Чесмой» и «Моонзундом», при виде быстро тонущего «Дредноута», после минутной паузы выкинул белый флаг. Напоследок по «Бервику» несколько шестидюймовых снарядов влепили два уцелевших орудия батареи Кетлинского, которая после гибели «Ланкастера» снова стала необстреливаемой. Сражение вступило в завершающую стадию…
Контр-адмирал Иванов снял фуражку и платком вытер со лба холодный пот. Только что он отдал приказ «Аскольду» и «Адмиралу Ушакову» выйти из засады и атаковать британский транспортный караван. Угольщики и пароходы с десантом требовалось не топить, а по возможности принуждать к капитуляции. Чем больше будет британских пленных, тем проще будет вести переговоры по возвращении из Франции Русской экспедиционной бригады.
Хотя с момента первого выстрела не прошло и пятнадцати минут, но адмиралу казалось, что минула уже целая вечность. Случилось чудо, старенькая «Чесма» — в порт-артурском девичестве «Полтава» — сумела без помощи пришедших из будущего потомков нокаутировать линейный корабль, многократно превосходящий ее во всех отношениях. Теперь морякам-балтийцам, всего пять дней назад ступившим на палубу старого броненосца, и их командиру каперангу Щастному достанется вся слава, которую они, несомненно, заслужили. Не обошлось тут явно и без божьего промысла, попустившего нечастое на флоте «золотое попадание». Судя по тому, что взрыв был на полубаке, русским комендорам удалось «приговорить» носовую башню британского линкора.
Что же касается застопорившего машины, накренившегося и горящего британского броненосного крейсера, то адмирал подумал, что сейчас он именно, как бы это сказать, плавает, как… некое вещество в проруби. Ему было интересно, кто это — «Бервик» или «Ланкастер». Хотя именно этот вопрос не имел в данный момент абсолютно никакого практического значения, ибо от второго крейсера-близнеца не осталось ничего, кроме косо торчащих из воды верхушек мачт. Судя по тому, что торчали они в разные стороны, можно было понять, что корпус корабля переломился пополам. Не зря князь Вяземский, которого Иванов все-таки уговорил не бросать службу, потратил столько времени на установку минных заграждений.
Теперь, когда сражение благополучно завершилось, появились новые заботы. Прежде всего надо будет спустить под воду водолазов и хотя бы предварительно обследовать затопленный прямо на фарватере «Дредноут». Со временем его следует поднять и разделать на металл. Кроме того, кое-что из его оборудования может пригодиться в хозяйстве.
Сейчас же к погружающейся в воду громаде линкора спешат быстроходные катера с «Североморска», а в воздухе завис вертолет. Потомки пытаются спасти тех, кого еще можно спасти. Только вот выживших британцев будет не слишком много. Да нет, кого-то тянут из воды, а это значит, что у разведки сегодня будет работа.
К подорвавшемуся на минах и затонувшему крейсеру тоже подходит камуфлированный в бело-серые цвета русский миноносец. Но это уже просто для очистки совести. Затонул он так быстро, что выживших может и не быть совсем.
Надо выяснить, как там дела на батарее Кетлинского… Адмирал повернулся к телефонисту. Тот несколько раз крутнул ручку аппарата, дунул в трубку — все бесполезно.
— Нет связи, ваше превосходительство товарищ контр-адмирал, — сказал старый служака, уже в годах кондуктор. — Тишина. Или провод где-то порван, или аппарат у них разбит…
Чертыхнувшись, адмирал посмотрел на прикомандированного с «Североморска» связиста в чине старшего мичмана. Лицо его стало задумчивым. Мичман — странный чин потомков, означающий, что перед вами не нижний чин, не кондуктор, не офицер, а какая-то неведома зверушка, обреченная вечно без права выслуги болтаться в таком положении. То ли дело на русском флоте, где любой матрос мог выслужиться до кондуктора, потом сдать экзамен на «мокрого прапора» и служить дальше. История русского флота знала даже полковников по Адмиралтейству. Но семнадцатый год прочистил всем мозги, и некоторые буйные головушки из среды большевиков даже предлагали вообще отменить офицерские звания. Но одной темной ночью эти самые буйные головушки разом легли под пулеметами потомков. А потом, неожиданно для всех, офицеры с инженерами вдруг оказались исключенными из числа эксплуататорского класса и записаны в трудящиеся… Жить защитникам Отечества тогда сразу стало легче и веселее.
Контр-адмирал Иванов усилием воли прервал поток неожиданно нахлынувших размышлений.
— Степан Сергеевич, — тихо сказал он, — свяжитесь с вашим командиром. Скажите, что с батареей Кетлинского нет связи. Пусть попросит своих летунов подняться повыше и посмотреть — что же там стряслось… Может, им нужна помощь?
— Модест Васильевич, — вставил свои пять копеек кавторанг Белли, — в самом конце боя батарея все же стреляла.
— Да, Владимир Александрович, стреляла, — ответил Иванов, — но огонь вели два орудия, а не все четыре. И к тому же отсутствие связи говорит о том, что накрыли их все-таки основательно. Правду говорил Алексей Викторович, что батареи береговой обороны должны быть бронебашенными. Счастье батарейцев, что британцы не догадались включить в боекомплект своих кораблей шрапнель. Одно удачное накрытие, и живых бы там никого не осталось, несмотря на все эти их шлемы и панцири.
Над НП повисла напряженная тишина. И хотя для «Чесмы» и «Моонзунда», ведших перекидной огонь из засады, этот бой обошелся без потерь, но зверь по имени война все же взял свою дань русской кровью.
Разгром на позициях был ужасающим. Из девяти снарядов залпа британского крейсера три со свистом прошли выше батареи, два бесполезно рванули ниже бруствера на скалах, а вот четыре самых удачных ударили в сам бруствер или достаточно близко к нему.
Картина была ужасной. Закопченные воронки, разбросанные трупы, лужи крови на сером граните. Орудие за номером два было уничтожено прямым попаданием британского фугаса, и только огрызок основания фундамента напоминал о том, что когда-то тут стояла шестидюймовка Кане. Весь расчет погиб. И лишь строжайший запрет складировать снарядные ящики прямо у орудий не попустил еще большей беды.
Орудие за номером три было приведено в негодность близким разрывом, погибла половина расчета, включая командира, а все остальные были изранены осколками и каменной крошкой. Были раненые и убитые и в других расчетах, а также телефонист, чей аппарат был разбит, и приехавший аж из самого Питера кинооператор студии Ханжонкова. Но два орудия были целы и, несмотря на потери в людях, они продолжали вести огонь до тех пор, пока последний британский корабль не выбросил белый флаг.
Тем временем матросы из резервных расчетов эвакуировали тяжелораненых на импровизированный перевязочный пункт, где измотанный фельдшер старался оказать им всю возможную помощь. Если бы не выданные перед самым боем шлемы и кирасы, то погибших могло быть гораздо больше.
Зато уцелевшие в бою батарейцы в полной мере насладились зрелищем взрывающихся и тонущих британских кораблей. Дважды прокатившееся над скалами громовое «ура!» и осознание того, что все потери были не зря, и что их товарищи отомщены — это ли не достойное завершение кровопролитного сражения?
Тяжело ранен был и контр-адмирал Кетлинский. Его левая рука чуть выше локтя была раздроблена и висела на лохмотьях мышц и сухожилий. Кроме того, имелось множество более мелких ран и сильнейшая контузия. Фельдшер туго перетянул раненому руку жгутом и, вколов доставленное с «Североморска» противошоковое из одноразового шприц-тюбика, размашисто перекрестился. На полу лазарета в художественном беспорядке валялось уже не меньше двух десятков использованных пластиковых шприц-тюбиков. Теперь все было в руце Божией и тех докторов, к которым раненого адмирала, если ему повезет, доставят еще живым. Потомок шляхтичей, как Нельсон или Нахимов, весь бой простоял на открытом бруствере, говоря, что так ему лучше видно. Его личное мужество вызывало уважение. А пролитая кровь смывала грех фарисейства. Казимир Филиппович Кетлинский все-таки заслужил шанс на новую жизнь, если, конечно, останется в живых.
Шум приземляющегося вертолета был воспринят как помощь, прибывшая свыше. Вертолет немного подзадержался, поскольку он участвовал в вылавливании из вод Кольского залива британских моряков. Вместе с ними был спасен и некий субъект, одетый в полувоенный френч без знаков различия. Похоже, что корабельный особист заочно уже был знаком с этим человеком. Во всяком случае, у кап-три был вид счастливчика, выигравшего в лотерею миллион.
Сдав под охрану морских пехотинцев свой улов, вертолет снова взмыл в небо, чтобы через десять минут доставить на «Североморск» адмирала Кетлинского и еще троих тяжелых «трехсотых».
Тем временем в шести с половиной милях севернее батареи Кетлинского на траверзе восточной оконечности полуострова Рыбачий развертывалась новая батальная сцена.
Команда поднимать пары поступила на «Аскольд» в тот момент, когда «Чесма» открыла огонь по «Дредноуту». Кочегары лихорадочно начали швырять в топки уголь. Вместо легкого дымка, из всех пяти труб крейсера в небо повалили клубы густого черного дыма. Давление пара быстро поползло вверх. Наконец-то был получен сигнал, разрешающий «засадному полку» появиться на поле боя.
Механизмы двигателей провернулись раз, другой… И вот уже «пачка папирос» — так флотские острословы называли пятитрубный «Аскольд» — летит на двадцатидвухузловой скорости по серой поверхности Кильдинского плеса, вспоминая лихую порт-артурскую молодость и оставляя за собой густой черный шлейф угольного дыма. Да, были времена, и никто тогда не мог знать — кому они принесут вечную славу, а кому несмываемый позор. «Аскольд» себя тогда не опозорил. Не опозорит он свое имя и сейчас.
Рядом, словно призрак, легко режет волну своим острым форштевнем «Адмирал Ушаков». Только дыму от него поменьше. Раскаленный воздух призрачно дрожит над его единственной трубой. Нефтяное отопление, избавляющее от утомительных угольных погрузок и изнуряющего труда кочегаров, является предметом зависти и мечтаний всех военных моряков начала XX века. Та скорость, которую «Аскольд» выдает предельным напряжением машин, для «Адмирала Ушакова» чуть ли не экономический ход.
Устаревшие британские эсминцы, которые охраняли транспортный караван, конечно же заметили приближающегося к ним врага. Отчаянно дымя всеми тремя трубами, угольные эсминцы типа «Ривер» — «Эттрик», «Эксе», «Риббл», «Тевиот», «Аск», «Уэлланд», «Джед», «Кеннет» — все они были никому не нужным устаревшим предцусимским барахлом постройки 1903–1905 годов, самое что ни на есть старье, какое только нашлось у королевского флота — отчаянно бросились в бой. Вооружены эти шестисоттонные кораблики были одной 76-мм и пятью 57-мм пушками и двумя 450-мм торпедными аппаратами.
Навстречу им гулко бабахнула погонная шестидюймовка «Аскольда». Не успел опасть водяной султан от падения снаряда «Аскольда», как замолотила носовая башня «Ушакова», и вокруг головного британского эсминца встал частокол водяных столбов, а на его палубе сверкнуло несколько разрывов. Эсминец «Риббл» словно споткнулся, выпустил белое облако пара, а затем раздался громкий хлопок. Когда дым и пар рассеялись, на поверхности воды уже не было ничего, кроме обломков.
Следующей жертвой стал «Эттрик». При попытке развернуться и выйти из атаки, взрывом мины в кормовом торпедном аппарате ему оторвало корму, и он превратился в беспомощно колышущийся на воде неуправляемый обрубок корабля. Прямых попаданий в него не было, так что виной всему произошедшему, скорее всего, был шальной осколок.
«Кеннет» на этот раз получил прямое попадание в носовой торпедный аппарат. Страшной силы взрыв — и на волнах закачался еще один хлебающий морскую воду изуродованный корпус.
«Аскольд», несмотря на свое устаревшее вооружение, тоже довольно быстро открыл счет, влепив в «Аск» шестидюймовый гостинец прямо в машинное отделение.
Вооруженным 450-мм торпедами Уайтхеда образца 1911 года, с дальностью хода две тысячи метров на сорока четырех узлах, британским эсминцам было необходимо сойтись с противником на дистанцию пистолетного выстрела. Если даже неуправляемая торпеда и способна пройти две тысячи метров, то это совсем не значит, что она попадет в цель. Дистанция прицельной стрельбы значительно меньше, и командиры британских кораблей, идущих в самоубийственную атаку, об этом знали. Расстрел пытавшегося выйти из боя «Эттрика» говорил им, что пощады в этом бою не будет. Можно было, конечно, спустить флаг, но у «лаймиз» собственная гордость.
Корабли сближались со скоростью чуть меньше мили в минуту, и прежде, чем был преодолен двухкилометровый рубеж, еще два эсминца — «Уэлланд» и «Джед», были расстреляны артиллерией «Ушакова». Затем заработали две шестиствольные тридцатимиллиметровые «газонокосилки», и два последних защитника британских транспортных судов были буквально разрезаны на части.
«Аскольд» застопорил ход и занялся спасением утопающих. А «Ушаков», обогнув по широкой дуге усеянный обломками британских кораблей участок моря, на полной скорости направился к транспортам. Туда же от Кувшинской Салмы мчались два русских миноносца, увидевшие, что овчарки оставили свою отару и можно будет неплохо поживиться. Участь транспортов была предрешена. Сначала им предложат сдаться, намекнув, что в случае сопротивления их судьба будет незавидной. Огромные неуклюжие паровые суда с парадным ходом в двенадцать узлов не имели ни малейшего шанса уйти от быстрых стремительных хищников.
Бежать попытался лишь «Виндиктив». Только вот восемнадцать узлов — это гораздо меньше, чем тридцать два узла «Ушакова» или даже двадцать шесть узлов миноносцев. Догнали, поймали, вразумили парой снарядов и вернули снова в общее стадо.
Этот день стал днем величайшего позора для британского флота. Ну, а Советская Россия одержала еще одну морскую победу. Только на этот раз уже не над Германией, а над Британией. Прущие напролом политики и адмиралы когда-то, во времена королевы-девственницы Елизаветы, создали империи имидж Владычицы морей. И они же в конце концов приведут Британскую империю к гибели в XX веке.
За сражением нашей флотилии Ледовитого океана с напавшей британской эскадрой я был вынужден наблюдать стоя на берегу. К сожалению. Опять проклятые японские осколки разгулялись у меня в правой ступне, и я без трости не мог сделать и шага. А как хотелось бы вдруг оказаться среди моих товарищей на «Аскольде» и, что называется, тряхнуть стариной!
Мне вспомнился вдруг бой в Корейском проливе, когда, идя на выручку 1-й Тихоокеанской эскадре, героически погиб броненосный крейсер «Рюрик», а я на «России» получил восемнадцать осколков в ногу от разорвавшегося японского снаряда. И вот теперь я только и могу, что прыгать на одной ноге, грозить врагу палкой и клясть свою беспомощность.
Да, сегодняшний бой совсем не похож на тот, в котором я участвовал первого августа 1904 года. Тогда, пользуясь своим техническим превосходством и неприспособленностью наших кораблей к линейным сражениям, враги расстреливали нас, как в тире. Зато сегодня наши артиллеристы в пух и прах разнесли хваленых и заносчивых британских лаймиз, влезших в детскую, по сути, ловушку. Все же остальное сделали комендоры с «Чесмы» и «Моонзунда», дальномеры наших потомков, двенадцатидюймовые фугасы и заранее пристрелянный фарватер. Урок всем: против даже устаревших тридцатипятикалиберных двенадцатидюймовых орудий броненосные крейсера не такие уж и броненосные. «Моонзунд» делал с «Бервиком» все, что хотел. Если бы «Ланкастер» не вылез на то минное поле, то я уверен, что он точно так же был бы расстрелян на фарватере. Неравенство в классе, знаете ли, было подавляющим.
Вслед за великим Суворовым мне хотелось воскликнуть: «Жаль, что я не был при Корфу хотя бы мичманом!»
Правда, сражение было не при острове Корфу, а у безвестного острова Екатерининский, но сути это никак не меняет.
Хорошо показал себя и штрафной контр-адмирал Кетлинский. Ох, не зря мои коллеги из будущего уговорили дать ему шанс. Потери его батареи были велики, но своим дерзким обстрелом она выполнила свою главную задачу. Сейчас тяжело раненного адмирала, вместе с еще тремя почти безнадежными матросами, отправили на вертолете — летательной машине потомков — в их плавучий госпиталь. Если где-то и можно спасти ему жизнь, так только там.
Теперь мне, изнывающему от вынужденного безделья, оставалось только ждать — может, и для меня как для разведчика тоже найдется работа. Надежда на это была. На том самом месте, где «Дредноут» пошел ко дну, находились быстроходные катера с «Североморска» и кружился их летательный аппарат. По рации в штаб флотилии доложили, что на месте утопления «Дредноута» было поднято из воды несколько британцев. И как минимум один из них был не простым матросом или даже рядовым офицером. Со мной с «Североморска» связался их особист, капитан третьего ранга Василий Петрович Семенов, и сообщил, что один из выловленных в воде британцев должен наверняка меня заинтересовать.
— Алексей Константинович, — весело сказал он мне по радио, — вас ждет встреча с одним старым знакомым. Только вот мне почему-то кажется, что он вряд ли будет рад ей. Впрочем, давайте, подъезжайте в штаб. И пригласите с собой товарища Рыбина. Думаю, что и ему будет крайне интересно и полезно поприсутствовать при этой занимательной беседе.
С помощью Антона Рыбина я допрыгал до дежурной пролетки, стоявшей у здания контрразведки, и мы, под отдаленный грохот канонады, потрусили на двух заморенных лошадках в сторону штаба. Там нас уже ждали. Капитан третьего ранга Семенов, сияя, как начищенный пятак, встретил нас обоих прямо у крыльца и с ходу ошарашил заявлением о том, что один из выловленных британцев оказался резидентом Directorate of Military Intelligence Section 6, или, как его чаще называют, МИ-6 — британской разведки. Имя же его Василий Петрович пока оставил в секрете, сказав, что это будет для нас всех сюрпризом.
Опираясь на трость, я с трудом доковылял до второго этажа по деревянной скрипучей лестнице. Перед тем как зайти в кабинет, Семенов еще раз подмигнул нам.
Заинтригованный, я вошел в помещение, где шел допрос. Стулья хозяин кабинета установил так, что мы оказались за спиной арестованного, сидевшего перед массивным конторским столом.
— Итак, вы продолжаете утверждать, — обратился Семенов по-английски к задержанному, — что вы обычный коммерсант и занимаетесь поставками оружия и военного снаряжения из Северо-Американских Соединенных Штатов в Россию?
— Именно так, господин офицер, — не задумываясь ответил арестант, — я закупал для нужд Российской армии оборудование и снаряжение, в первую очередь — для авиачастей. Ведь я давно сам увлекаюсь авиацией и даже имел честь быть членом Санкт-Петербургского летного клуба. Никаких других целей у меня в России не было. А на британском линкоре я оказался лишь благодаря моим знакомствам с сэром Генри Фрэнсисом Оливером. Я не раз оказывал ему финансовые услуги. Ведь война войной, а коммерция — коммерцией…
Тут я вспомнил, где я слышал этот голос. Вот те раз! Интересная птичка залетела в наши северные края…
— Шолом, господин Розенблюм! — сказал я. — Давненько мы с вами не виделись. А вы все продолжаете делать свой гешефт на войне?
Задержанный обернулся. Его лицо с залысинами, густыми черными бровями и пухлыми губами от удивления вытянулось.
— Господин Петров! Алексей Константинович! — воскликнул он на русском языке с характерным одесским акцентом. — Сколько лет, сколько зим! Только я давно уже не Соломон Розенблюм, а Сидней Рейли, подданный его величества короля Британии Георга Пятого.
— Ах да, — ответил я, — совсем забыл, что в Санкт-Петербурге, в вашу бытность помощником военно-морского атташе Великобритании, вы были уже мистером Рейли. Вы взяли фамилию своей жены, ирландки Маргарет Рейли.
— У мистера Рейли богатая биография, — вмешался в нашу милую светскую беседу капитан третьего ранга Семенов. — С молодости его как магнитом тянуло к авантюрным приключениям. В возрасте девятнадцати лет он отправился из Одессы на английском корабле в экспедицию в Бразилию. Оттуда он вернулся не в родной город «у самого синего моря», а в хмурый и дождливый Лондон. Там Соломон сменил свое библейское имя на Сидней. Ну, и фамилию заодно. Тогда же он начал работать на английскую разведку. Причем против своей бывшей родины, к которой, как утверждают злые языки, он питает лютую ненависть. В одна тысяча восемьсот девяносто седьмом году мистер Рейли работал в английском посольстве в Санкт-Петербурге. Жаль, Алексей Константинович, что во время вашей службы на Тихом океане вам не довелось побывать в Порт-Артуре. А то бы вы познакомились там с господином Рейли, в период его работы там в одна тысяча девятьсот третьем году в качестве представителя одной из компаний, занимающихся торговлей лесом. Господин Рейли вошел в доверие командования русских войск и добыл план укреплений, который продал японцам, тогдашним союзникам Британии.
Я посмотрел на лицо шпиона. Он чувствовал себя весьма неуютно, но старался держать себя как истинный британец, сохраняя, как говорят на берегах Туманного Альбиона, «твердую верхнюю губу».
А капитан третьего ранга Семенов тем временем продолжил, уже обращаясь ко мне:
— Впрочем, Алексей Константинович, довоенные похождения господина Рейли нас сейчас интересуют постольку-поскольку. А вот нынешние дела этого сотрудника британских спецслужб вызывают у нас непосредственный интерес. Ведь вы мне не поверите, что господин Рейли отправился в Советскую Россию лишь для того, чтобы посмотреть на милые его сердцу берега Невы?
— Это вряд ли, — ответил я своему коллеге из будущего, — тут замешан или гешефт, или…
Поделиться книгой: